Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Не бог весть что, – сообщил суетливый коротышка с бородкой, – но до дальнейших хозяйских распоряжений она моя.

«Она» представляла собой довольно просторную, жутко захламленную комнату в северном крыле виллы Крови. Порывшись в ящике шкафа, суетливый коротышка с резким щелчком соединил извлеченную из него скляницу с нижней частью ствола какого-то нелепого на вид пистолета, бесцеремонно сунул дуло в прореху под воротом рубашки Шелка и нажал на спуск.

Грудь обожгло болью, точно от укуса пчелы.

– Это снадобье для многих смертельно, – продолжал суетливый коротышка с бородкой, – а стало быть, первым делом нужно проверить, не относишься ли к таковым и ты. Не умрешь спустя пару минут, впрысну еще. Затруднений с дыханием не чувствуешь?

Шелк, стиснув зубы от жуткой боли в лодыжке, сделал глубокий вдох и отрицательно покачал головой.

– Прекрасно. На самом-то деле минимальная доза не страшна даже самым чувствительным, однако вот эти глубокие царапины слегка подживит, а заодно покажет, можно ли продолжать. Станет тебе худо, воздержимся.

Сделав паузу, суетливый коротышка склонился к Шелку и заглянул ему в глаза.

– Еще раз вдохни поглубже и выдохни.

Шелк шумно втянул в себя воздух.

– Как тебя зовут, доктор?

– Имена у нас здесь не в особой чести. Прекрасно, прекрасно. Теперь руку давай.

Шелк поднял правую руку. Снова пчелиный укус…

– Вот так. Облегчит боль и инфекциям воли не даст.

С этими словами суетливый коротышка присел на корточки, сдвинул кверху штанину брюк Шелка и прижал дуло странного на вид пистолета к обнажившейся икре.

– А сейчас не сработало, – сообщил ему Шелк.

– Сработало, и еще как, просто ты ничего не почувствовал. Хорошо, теперь и ботинок снять можно.

– И все-таки как тебя звать? Я, например, Шелк. Патера Шелк.

Суетливый коротышка поднял голову.

– А я Журавль, Шелк. Доктор Журавль, – представился он. – Смешно? Так смейся, чего стесняться. Ты вправду авгур или Мускус шутит?

– Вправду, – кивнув, подтвердил Шелк.

– И выпрыгнул из окна, со второго этажа? Впредь так поступать не рекомендую, – проворчал доктор Журавль, расшнуровав и сняв с Шелка ботинок. – Мать, видишь ли, надеялась, что я вырасту высоким. И сама дамой рослой была, и мужчин рослых предпочитала… а вот отец мой ростом не удался.

– Понимаю, – откликнулся Шелк.

– А вот тут позволь тебе не поверить, – буркнул доктор Журавль, склонившись над ступней Шелка. Из-под седых волос на темени доктора заметно просвечивала розоватая кожа. – Чулок срезать придется: снимая, можем ногу сильней повредить, – сообщил он, вооружившись блестящими ножницами, точно такими же, какие Шелк отыскал в бальнеуме у Гиацинт. – Впрочем, ни матери, ни отца давно нет в живых, и все это, надо думать, вздор.

Безжалостно разрезанный надвое, чулок полетел на пол.

– Хочешь взглянуть, как отец мой выглядел?

Отсутствие боли пьянило, приятно кружило голову.

– Взгляну с удовольствием… если тебе так угодно, – не без труда выговорил Шелк.

– Угодно ли, неугодно – шила в мешке не утаишь. Гляди: я – его точная копия. Такими, какие мы есть, нас делают гены, а имена тут, увы, ни при чем.

Явственно видя, как коротышка-лекарь ощупывает, мнет пальцами его вспухшую щиколотку, Шелк не почувствовал ничего.

– Все в воле богов, – заметил он. – Твоя мать была рослой? Вырасти ты высоким, наверняка сказал бы, что удался в нее.

– Так больно? А так?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Вот я, например, на мать ни в чем не похож: она была невысокой и смуглой. Как выглядел отец, даже не представляю, но знаю одно: я вырос таким, каким пожелал меня видеть кто-нибудь из богов еще до моего рождения.

– Мать-то жива?

Шелк вновь покачал головой:

– Нет, она оставила нас, переселившись в Майнфрейм, за месяц до моего возведения в сан.

– Глаза у тебя голубые. Пожалуй, ты всего-навсего второй… нет, третий человек с голубыми глазами на моей памяти. Жаль, жаль, что отец тебе неизвестен: хотел бы я на него взглянуть! Встать сможешь? Давай, попробуй.

Подняться на ноги Шелку вполне удалось.

– Прекрасно. Держись за меня, и пойдем вон на тот стол. Перелом восхитительный, чистый, осколков вроде бы не наблюдается; всего и дела – сложить да загипсовать.

Выходит, его не намерены лишать жизни? Шелк смежил веки, смакуя новость. Его не намерены убивать, а значит, возможность спасти мантейон еще не потеряна!

Кровь оказался слегка подвыпивши, и Шелк позавидовал этому немногим меньше, чем обладанию мантейоном.

– Что ж это, патера, тебе никто ничего не налил? – осведомился Кровь, словно прочитав его мысли. – Мускус, распорядись там: пусть выпить ему принесут.

Миловидный юноша кивнул и выскользнул из комнаты, отчего Шелку сделалось несколько легче на сердце.

– У нас, патера, не только выпивка есть, но ты ж, видимо, дурью не балуешься?

– Твой лекарь уже впрыснул мне нечто для облегчения боли, – сообщил Шелк. – По-моему, мешать его лекарство еще с чем-либо наркотическим не слишком разумно.

К этому времени боль возобновилась, вцепилась в него с новой силой, но Крови он этого показывать не желал.

– Уж это точно, – подтвердил Кровь и подался вперед так, что Шелку на миг показалось, будто он вот-вот упадет с кресла. – Легкость и простота – таков мой девиз. Всю жизнь, с самого детства. Легкость и простота во всем. Даже в этих твоих просветлениях!

Шелк покачал головой:

– Нет, с этим я, несмотря на все, что со мною случилось, согласиться никак не могу.

– Да ну?! – с притворным возмущением загремел Кровь, улыбнувшись от уха до уха. – Может, тебе просветление велело тайком вломиться в мой дом? Нет, нет, патера, меня-то не проведешь! Алчность тебя сюда привела, та самая алчность, за которую ты меня хаял! Ваша сибилла, та, жестяная, рассказала тебе, что я купил твой мантейон с потрохами – а я его вправду купил, в законном порядке, – и ты рассудил, что у меня тут найдется немало стоящего. Да-да, и песен мне тут не пой: я сам – волк травленый.

– Я пришел отнять у тебя наш мантейон, – ответил Шелк. – Вот это действительно добыча стоящая. Тобой он, возможно, приобретен по закону, а я решил забрать его, если сумею, хоть по закону, хоть нет.

Кровь, сплюнув, огляделся в поисках своего бокала, обнаружил, что бокал пуст, и небрежно швырнул его на ковер.

– Это каким же манером? Спереть из моих бумаг купчую, лохмать ее?.. Так это, лохмать его, без толку. За пару карточек Мускусу – недвижимость-то записана на него – вмиг новую копию сделают.

– Верно. Поэтому я собирался заставить тебя переписать мантейон на мое имя, – объяснил Шелк. – Укрыться в твоей спальне, дождаться тебя и пригрозить тебе смертью, если не сделаешь, как велю.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Мускус, сопровождаемый лакеем с подносом в руках. Подойдя к Шелку, лакей опустил поднос на инкрустированный палисандром столик у его локтя.

– Не угодно ли еще чего-нибудь, сударь?

Шелк снял с подноса широкий, приземистый бокал с чем-то молочно-белым и сделал глоток.

– Нет, Мускус, благодарю. Большое тебе спасибо.

Слуга удалился. Мускус язвительно усмехнулся и промолчал.

Кровь подался вперед. Пухлые красные щеки его налились свекольным румянцем.

– Все занимательнее и занимательнее. Неужто ты вправду прикончил бы меня, патера?

Вовсе не собиравшийся делать этого, Шелк рассудил, что в его ложь не поверят.

– Я надеялся, что в этом не возникнет надобности.

– Так-так, понятно, понятно. А тебе не пришло в голову, что я могу в ту же минуту, как ты уйдешь, кликнуть друзей из городской стражи? Что мне даже своих людей за тобой отправлять не придется, потому как стража сделает все, что нужно, сама?

Кровь громогласно расхохотался, а Мускус скромно прикрыл улыбку ладонью.

Сделав еще глоток, Шелк ненадолго задумался, не подмешано ли в питье чего-нибудь одурманивающего. Нет, вряд ли: если б его хотели одурманить, к чему подобные ухищрения? Весьма, весьма крепкое питье… с примесью или без, а боль в лодыжке, пожалуй, немного притупить может. С этими мыслями Шелк глотнул из бокала смелее. Сегодня вечером ему благодаря щедрости Кошака уже довелось выпить бренди, но с тех пор, казалось, минула целая вечность, а Кровь, как бы он ни решил обойтись с незваным гостем, разумеется, не станет требовать плату за этот бокал… и, кстати, он, Шелк, не пил ничего крепче воды уже целый месяц!

– Не пришло, стало быть? – презрительно хмыкнув, продолжил Кровь. – Знаешь, патера, среди тех, кто работает на меня, таких тугодумов – по пальцам пересчитать.

Шелк опустил бокал на поднос.

– Я собирался заставить тебя подписать признание. Ничего лучшего придумать не смог, вот и остановился на этом.

– Меня… признание? В чем?

Усталость накрыла Шелка, словно наброшенный на голову плащ. Он даже не подозревал, что обычное кресло может быть настолько удобным… казалось, в таком кресле он мог бы спать дни напролет.

– Какая разница? Например, в том, что ты замышлял свержение Аюнтамьенто, или еще в чем-нибудь этаком.

Вспомнив об определенных неловкостях в классе, он задышал глубже, размереннее, чтоб невзначай не зевнуть. Ноющая боль в ноге отступила куда-то далеко-далеко, отогнанная за пределы самых дальних виронских земель доброй волшбой невысокого бокала.

– Отдал бы его одному из… словом, другому авгуру, хорошо мне знакомому. Запечатав и взяв с него слово, буде со мной случится несчастье, отнести бумагу в Хузгадо. Вот так, если вкратце.

– А что, неплохо.

Выдернув из-за кушака крохотный иглострел Гиацинт, Кровь щелкнул предохранителем и неторопливо прицелился Шелку в грудь.

Мускус, сдвинув брови, коснулся его плеча.

– А-а, не волнуйся, – с прерывистым смешком успокоил его Кровь, – я только хотел поглядеть, как он поведет себя на моем месте. Гляди-ка, надо же: даже бровью не ведет!

Крохотное, зловещее око иглострела качнулось вправо, плюнуло иглой, и невысокий бокал на столике разлетелся вдребезги, обдав Шелка брызгами пряного, ароматного напитка пополам с битым стеклом.

– Что же тебе отписать? – кое-как отряхнувшись, спросил Шелк. – Я – с радостью, только скажи да вели принести бумаги.

Кровь бросил золоченый иглострел Гиацинт на столик, рядом с собственным бокалом.

– Откуда ж мне знать, патера? Что у тебя есть за душой?

– Два ящика одежды. Три книги… нет, не три, две: собственный экземпляр Писания я продал. Четки… они у меня с собой; хочешь – бери хоть сейчас. Старый пенал… но он остался в кармане риз, наверху, в комнатах этой девицы. Пошли за ним кого-нибудь, и я напишу признание, что, забравшись к тебе на крышу, без позволения проник в твой дом, а после забирай и пенал.

Кровь покачал головой:

– Незачем мне твои признания, патера. Ты сам у меня в руках.

– Как хочешь.

Пожав плечами, Шелк обвел мысленным взором собственную спальню над кухней обители авгура.

– Пасов гаммадион. Стальной, разумеется, но цепочка из серебра и наверняка чего-то да стоит. Еще у меня есть старое переносное святилище, принадлежавшее патере Щуке. Я держу его на комоде, а значит, оно, пожалуй, может считаться моим. Складной триптих весьма искусной работы, небольшой полихромный светильник, плат для доброхотных даяний и так далее, с тиковым ларцом, куда все это помещается. Хочешь такое? Я-то – вне всяких сомнений, по скудоумию – надеялся передать его преемнику…

Но Кровь отверг триптих и прочее небрежным взмахом руки.

– Как ты прошел в ворота?

– Никак. Срубил в лесу сук, привязал вот к этой веревке, – пояснил Шелк, указав на веревку, обмотанную вокруг пояса, – забросил сук за шипы на стене, а по веревке взобрался наверх.

Кровь смерил Мускуса многозначительным взглядом.

– Это надо учесть на будущее. Еще ты поминал, что проник в дом через крышу… а-а, вот, значит, кто Иеракса сгубил!

Шелк вскинулся, выпрямил спину, словно пробудившись от сна.

– Ты назвал птицу именем бога?!

– Ну, не я – Мускус… а что такого?

– Белоголовый сип. Прекрасная горная птица, – негромко заметил Мускус. – Я думал, его удастся выучить самому добывать себе пищу…

– Но дело не заладилось, – подхватил Кровь. – Мускус так разозлился, что прирезать его хотел. У Мускуса птичник свой там, на задах…

Шелк учтиво склонил голову. Патера Щука однажды заметил, что судить о чьих-либо склонностях, об истинных радостях человека по одной только внешности невозможно, и в эту минуту Шелку сделалось ясно: да ведь он никогда, ни дня не относился к прозорливости патеры Щуки с должным уважением!

– Ну, я Мускусу и говорю: не нужен тебе – мне отдай, – продолжал Кровь, – пускай на крыше живет, как ручной.

– Понятно, – вздохнул Шелк. – И крылья ему подрезал.

– Верно, – подтвердил Кровь. – То есть велел одному из Мускусовых подручных подрезать, чтобы не улетел. Зачем ему? Охотиться он все равно не желает.

Шелк кивнул – возможно, Крови, возможно, собственным мыслям.

– Однако на меня напал, – сообщил он. – Наверное, из-за того, что я подобрал с крыши тот клок шкуры. Дело было совсем рядом с зубцами, и в пылу схватки он… нет, называть его Иераксом я не стану, Иеракс – имя священное… в пылу схватки он позабыл, что больше не может летать.

Кровь потянулся за иглострелом.

– Хочешь сказать, это я его загубил? Врешь, лохмать твою!.. Это твоих рук дело.

Шелк, не прекословя, кивнул.

– Погиб он волею случая, в схватке со мной, но при желании вполне можно сказать, что убил его я. В конце концов, я к этому и стремился.

– И украл у Гиацинт иглострел перед тем, как, спасаясь от ее азота, выпрыгнуть из окна… с высоты кубитов этак в тридцать. Отчего ты не пристрелил ее?

– А ты на моем месте пристрелил бы? – осведомился Шелк.

– Еще бы! – хмыкнув, подтвердил Кровь. – И Мускусовым птицам скормил.

– Однако я причинил тебе куда больше зла, чем Гиацинт – мне, не говоря уж о том, что собирался сделать с тобою дальше. Пристрелишь ли ты меня?

«Если сейчас вперед броситься, – рассудил Шелк, – возможно, мне, несмотря на поврежденную ногу, удастся отнять у него крохотный иглострел и, приставив дуло к его голове, заставить их отпустить меня».

С этими мыслями он, слегка подавшись вперед, прикинул расстояние, изготовился к прыжку.

Кровь, поиграв иглострелом, лихо раскрутил его на пальце, перехватил за рукоять, взвесил в ладони. Казалось, он практически протрезвел.

– Может, и пристрелю, патера, может, и пристрелю еще. Думаю, тебе ясно… надеюсь, ясно, что ни один из нас не совершил ничего противозаконного? Ни я, ни Мускус, ни кто-либо из моих людей?

Шелк раскрыл было рот, но в последний миг решил промолчать.

– Думаешь, тебе что-то такое на мой счет известно? Ладно, давай угадаю, а ты скажешь, верно оно или как. Ты разговаривал с Ги и считаешь, что она шлюха. Тот самый азот ей нынче вечером подарил один из наших гостей. Такой вот сувенирчик на память, как раз под стать рангу советника. Может, она и другими подарками похвалялась. Ну? В яблочко, а?

Шелк сдержанно кивнул, не сводя глаз с иглострела.

– Гостей… у нее побывало с полдюжины.

Кровь фыркнул со смеху.

– Ты глянь, Мускус, глянь: краснеет! Да, патера, я знаю. Только они ничего никому не платили, а стало быть, тут все по закону. Они у меня в гостях, и Ги в моем доме гостит, и если пришла ей охота с кем-то приятно провести время, так это наше с ней дело, а не твое. Ты вот говоришь, что пришел сюда забрать назад свой мантейон, правильно? Ну, так мы его у тебя не отнимали! – Подчеркивая свою мысль, Кровь ткнул Шелку в лицо иглострелом. – Если уж пошел у нас разговор о противозаконном, так давай и о законных вещах потолкуем! По закону твоим этот мантейон не был сроду. Согласно купчей – она теперь у меня, – им владел Капитул, верно я говорю?

Шелк кивнул.

– А город забрал его за налоговые недоимки, опять же, у Капитула – не у тебя, так как владелец не ты. Случилось это, сдается мне, где-то на прошлой неделе. Уверен, провернули все в точности как положено. Уведомив Капитул и так далее. Тебе разве не сообщили?

– Нет, – вздохнул Шелк, велев себе успокоиться и обмякнув в кресле. – Конечно, я знал о такой возможности и, мало этого, предупреждал о ней Капитул, однако меня ни о чем не известили.

– Ну, значит, им следует извиниться перед тобой, патера. Надеюсь, они так и сделают. Но нас-то с Мускусом это ни с какой стороны не касается. Мускус выкупил твой мантейон у города, и ничего необычного в этом нет. Да, по моему поручению, на мои деньги, но и тут нет ничего незаконного: это вопрос наших с ним деловых отношений. Мы за него честно выложили тринадцать тысяч карточек, не считая пошлин. Ничего не украли, так? Зла ни тебе, ни еще кому не чинили, верно?

– Закрыв мантейон, вы причините немалое зло целому кварталу. Нескольким тысячам неимущих семейств.

– Хотят – пусть в другие мантейоны ходят… да и вообще, это, по-моему, опять-таки забота Капитула, – возразил Кровь и указал иглострелом в сторону вспухших царапин на груди Шелка. – Ну да, ты малость пострадал, с этим никто не спорит, но как пострадал? В драке с моей ручной птицей, да еще выпрыгнув из окна. А Ги с этим азотом всего лишь оборонялась, на что имела все мыслимые права, сколько ни есть их в нашем круговороте. Ты, случаем, напищать на нее не думаешь, а?

– «Напищать»?..

– Ну, к лягвам плакаться не пойдешь?

– А-а, понял. Нет. Разумеется, нет.

– Вот и славно. Рад слышать разумные речи. А то погляди, что у нас получается: ты забрался в мой дом, надеясь завладеть моей собственностью… ну, не моей, Мускуса, но ты-то об этом не знал. И сам признался во всем нам с Мускусом, а мы, если потребуется, готовы дать показания в суде, под присягой.

Шелк улыбнулся (казалось, в последний раз он улыбался целую вечность тому назад).

– А ведь на самом деле ты, Кровь, вовсе не собираешься убивать меня, верно? Рисковать не желаешь.

Палец Крови нащупал спусковой крючок иглострела.

– Гляди, патера, достукаешься с подобными разговорчиками. Возьму вот да выстрелю.

– Сам? Нет, вряд ли. Другому кому-нибудь – скорее всего, тому же Мускусу – поручишь, но даже на это, думаю, не отважишься. Просто запугиваешь меня, прежде чем отпустить.

Кровь бросил взгляд на Мускуса. Мускус, кивнув, подошел к креслу Шелка сзади, и Шелк почувствовал, как кончики пальцев Мускуса легонько коснулись его ушей.

– Продолжишь так со мной говорить, патера, накажу. Больно. Следов не останется, но приятного будет мало. Мускус на это мастер: в таких вещах ему опыта не занимать.

– Накажешь? Авгура? Любого, кто тронет авгура хоть пальцем, постигнет гнев всех бессмертных богов.

Боль оказалась внезапной, неожиданной, словно удар, и такой резкой, что у Шелка перехватило дыхание: казалось, голова вот-вот лопнет под ее натиском.

– Там, за ушами, есть такие места, – пояснил Кровь. – Мускус на них всего-то костяшками надавил, а как действует!

Лихорадочно хватая ртом воздух, изо всех сил стиснув виски ладонями, Шелк не сумел даже кивнуть.

– Понадобится, повторять можно сколько угодно, – продолжал Кровь. – Наскучит – отправимся спать, а с утреца продолжим.

Алая дымка, помутившая взор, поредела.

– Объяснять мне мое положение ни к чему, – кое-как выдавил Шелк.

– Может, и ни к чему, однако я говорю что хочу и когда хочу. Так вот, для полной ясности: да, твоя правда, без убийства мы по возможности предпочтем обойтись. На то имеются три либо даже целых четыре разных причины, и ни с одной из них не поспоришь. Прежде всего ты авгур. Конечно, ежели боги когда и удостаивали Вирон хоть какого-нибудь внимания, времена те давным-давно позади. Я лично считаю, что все это с самого начала просто служило умникам вроде тебя способом получать все желаемое, не работая. Но Капитул за тобой, как ни крути, приглядывает, и если кто прослышит, что мы с тобой сделали… нет, доказать-то, конечно, нипочем не докажут, но разговоры пойдут, а возмущение горожан, знаешь ли, на делах сказывается плоховато.

– Значит, умру не напрасно, – заметил Шелк.

Пальцы Мускуса снова коснулись головы позади ушей, однако Кровь отрицательно покачал головой, и намек на дальнейшие муки так и остался намеком, замер, не преступив грани осуществления.

– Вдобавок мы только что купили ваше имение, а потому кое-кто наверняка задумается на наш счет. Кто-нибудь знает, куда ты отправился?

Вот оно…

Солгать, если придется, Шелк был готов, но по возможности предпочел бы откровенной лжи нечто уклончивое.

– Ты имеешь в виду кого-то из наших сибилл? Нет, ничего подобного.

Кровь удовлетворенно кивнул. Опасность миновала.

– Но все равно, кто-нибудь внимание да обратит. Мало ли кто тебя видел… хоть та же Ги – и видела, и говорила с тобой, и так далее. Возможно, даже имя твое знает.

Знает ли? Этого Шелк припомнить не смог, однако решительно подтвердил:

– Да, так и есть, но разве ты не можешь довериться ей? Она ведь тебе жена.

Мускус за его спиной захихикал, а Кровь громогласно расхохотался, от души хлопнув себя по бедру.

Шелк только пожал плечами.

– Один из твоих слуг называл ее хозяйкой… разумеется, полагая меня одним из гостей дома.

Кровь утер заслезившиеся глаза.

– Что ж, патера, мне она нравится, а самая красивая девица среди виронских шлюх – товарец, как ни крути, стоящий, но что до… ладно, вздор это все, – махнув рукой, решил он. – Речь вот о чем: я предпочел бы числить тебя среди друзей.

При виде выражения на лице Шелка его вновь разобрал смех.

– Подружиться со мной – дело несложное, – как можно равнодушнее откликнулся Шелк.

Вот, вот! Тот самый разговор, который он воображал себе, оглядывая виллу с окружающей ее стены! Захваченный врасплох, Шелк напряг память, лихорадочно вспоминая приготовленные загодя, отрепетированные доводы.

– Верни мой мантейон Капитулу, и я буду благословлять тебя до самой смерти.

Струйка пота со лба защекотала веко. Опасаясь, как бы Мускус не подумал, что он лезет в карман за оружием, Шелк решил обойтись без носового платка и утер лицо рукавом.

– Не сказал бы я, что для меня это так уж просто, патера. Я за него ни много ни мало тринадцать тысяч карточек выложил, и чтоб ни одной из них в глаза больше не увидеть? Нет, я придумал другой способ завести с тобой дружбу, да такой, чтоб денег в кармане прибавилось – прибыток мне, видишь ли, нравится куда больше. Кто ты есть? Обыкновенный вор. Сам в том признался. Ну и я тоже.

Поднявшись с кресла, Кровь потянулся, оглядел комнату, словно бы любуясь роскошью меблировки.

– А если мы с тобой один другого стоим, зачем кружить нос к носу, как пара уличных котов, готовых в морду друг дружке вцепиться?

Стоявший позади Мускус погладил волосы Шелка.

– Прекрати! – велел Шелк, почувствовав в его прикосновении нечто до отвращения непристойное.

Мускус послушно убрал руку.

– Ты, патера, человек храбрый. Храбрый и при том сообразительный.

Пройдясь по комнате, Кровь остановился перед серым с золотом образом Паса, вершащего суд над грешными душами: одна голова гневно хмурится, другая выносит им приговор.

– Знаешь, я, сидя на твоем месте, слова бы Мускусу поперек сказать не рискнул, а ты осадил его, и тебе это сошло с рук. Ты молод, силен и наделен еще парой достоинств, которых нет у нас, остальных. Во-первых, авгура никто ни в чем этаком не заподозрит, а во-вторых, у тебя имеется недурное образование – начистоту говоря, куда лучше, чем у меня. И вот скажи мне как вор вору: неужто ты хоть нутром, в глубине души, не сознавал, что красть принадлежащее мне не по совести?

Шелк помолчал, собираясь с мыслями.

– Сознавал, разумеется, но… порой, видишь ли, поневоле приходится выбирать одно из двух зол. Ты богат и, лишившись моего мантейона, по-прежнему останешься богатым, а сотни семей, крайне бедных семей, живущих в нашем квартале, без моего мантейона станут еще беднее. Это и послужило решающим доводом.

Тут он умолк, ожидая, что голова снова взорвется болью под нажимом костяшек Мускуса, но боли не последовало.

– Ты предлагал поговорить как вор с вором, то есть, видимо, без утайки, – добавил он. – Так вот, если уж начистоту, я и сейчас нахожу этот довод не менее основательным.

Кровь повернулся к нему:

– Ну да, патера, еще бы! Удивительно, как тебе не пришло в голову такого же стоящего оправдания, чтоб пристрелить Ги. Многие «подвиги» твоих богов гораздо, гораздо хуже.

– Да, несравненно хуже, – кивнув, согласился Шелк. – Однако боги намного выше, могущественнее нас, а посему вольны поступать с нами как заблагорассудится, подобно тому, как ты подрезаешь ручной птице крылья, не чувствуя за собою никакой вины. Гиацинт – дело другое: я по сравнению с нею вовсе не высшее существо.

Кровь усмехнулся:

– По-моему, ты, патера, – единственный, кто так считает. Ладно, насчет морали с нравственностью тебе виднее: это ж, в конце концов, твое ремесло. Ну а я – человек деловой, и проблемка у нас с тобой тоже чисто деловая, ничего сложного. Я отдал городским властям за твой мантейон тринадцать тысяч. Сколько он, по-твоему, стоит на самом деле?

Перед мысленным взором Шелка сами собой возникли свежие, юные лица детишек в палестре, усталые, но счастливые улыбки их матерей, благовонный дым жертвенного огня, поднимающийся с алтаря к проему божьих врат в крыше…

– Ты о деньгах? В деньгах его цены не исчислить. Он бесценен.

– Именно! – Взглянув на иглострел, который по-прежнему сжимал в кулаке, Кровь сунул оружие в карман украшенных вышивкой брюк. – Так тебе сердце подсказывает, потому ты и явился сюда, хотя наверняка понимал, что запросто можешь не уйти отсюда живым. Ты, кстати сказать, не первый, кто пробовал ко мне забраться, но первый, кому удалось попасть в дом.

– Хоть какое-то утешение.

– Вот потому я тобой и восхищаюсь. Потому и думаю, что с тобой можно провернуть кой-какое дельце. Выставленный на торги, патера, твой мантейон стоит ровно тринадцать тысяч карточек. Ни единой долькой дороже либо дешевле. Нам это известно, так как он продавался с торгов всего несколько дней тому назад и продан был за эти самые тринадцать тысяч. Такова его цена для делового человека. Ты мою мысль понимаешь?

Шелк кивнул.

– Ясное дело, у меня имелись на него планы. Планы очень даже прибыточные. Однако на нем свет клином не сошелся, и потому вот тебе мое предложение. Ты говоришь, твой мантейон бесценен. Бесценен… это же целая прорва денег! – Облизнув губы, Кровь сузил глаза, устремил взгляд в лицо Шелка. – И я, деловой человек, извлекающий чистую прибыль откуда только возможно, но никого, вот те слово-лилия, никого не обжуливая, не жадничая, говорю: остановимся посередке. Заплатишь мне вдвое против того, что заплатил я, и мантейон твой.

Шелк раскрыл было рот, но Кровь поднял кверху ладонь.

– Погоди. Давай сначала в точности как фартовый с фартовым вопрос обкашляем. Я уступаю тебе мантейон ровным счетом за двадцать шесть тысяч. Все расходы на мне. Никаких фокусов, никакого раздела собственности. Двадцать шесть тысяч, и он твой. Твой целиком.

С каждым его словом возносившиеся все выше и выше надежды Шелка рухнули, рассыпались в прах. Неужто Кровь всерьез считает его богачом? Ну да, кое-кто из мирян действительно думает, будто авгуры все поголовно богаты…

– Я ведь уже рассказывал, чем владею, – напомнил он. – За все мое имущество не выручить даже двух сотен карточек. Имущество матери целиком стоило куда меньше двадцати шести тысяч, а после того, как я принял сан, навек перешло в собственность Капитула.

Кровь улыбнулся:

– Знаю, патера. Я не тупой. Еще выпьешь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Ну а я пригублю малость.

Как только Мускус вышел за дверь, Кровь вернулся в кресло, вновь уселся напротив.

– Знаю, знаю: двадцати шести тысяч у тебя нет даже близко. Конечно, проглатывать все, что ты тут наговорил, я подожду, однако, будь у тебя за душой хоть пара тысчонок, ты б там, на Солнечной улице, не торчал. Но ничего: кто сказал, что бедность – это на всю жизнь? Знаешь, глядя на меня, может, и не поверишь, но я сам когда-то был бедняком.

– Отчего же, охотно верю, – возразил Шелк.

Улыбка Крови исчезла как не бывало.

– И из-за этого смотришь на меня свысока. Может, потому и решиться оказалось проще?

– Нет, – отвечал Шелк, – наоборот, гораздо сложнее. Жертвоприношений в нашем мантейоне ты ни разу не посещал – в отличие, кстати заметить, от многих и многих воров, но в глубине души я понимал, что собираюсь ограбить одного из своих, и пошел сюда с великой горечью в сердце.

В усмешке Крови не чувствовалось ни веселья, ни дружелюбия.

– Но все же пошел.

– Как видишь.

– Я вижу куда больше, чем ты думаешь, патера. Гораздо, гораздо больше тебя. Вижу, что ты готов был ограбить меня и что тебе это едва-едва не удалось. Минуту назад ты сказал: я, дескать, по-твоему, так богат, что потеря четырех старых зданий на Солнечной улице для меня пустяки. Может, ты считаешь меня первым богачом на весь Вирон, а?

– Нет, – ответил Шелк.

– Что «нет»?

Шелк пожал плечами:

– Самым богатым из городских богачей я не считал тебя даже во время того разговора на улице, хотя понятия не имею, кто у нас самый богатый. Подумал только, что ты богат, а это вполне очевидно.

– Ну, так я вовсе не самый богатый из городских богачей, – объявил Кровь. – Не самый богатый и вдобавок не самый мутный. В Вироне уйма, уйма народу куда богаче и куда мутнее меня. И большинство таковых, патера, далеко не так близки к Аюнтамьенто, как я. Хочешь верь, хочешь нет, но слова мои запомни и держи в голове.

На это Шелк не ответил ни словом и даже не изменился в лице, будто вовсе ничего не услышав.

– Так вот. Хочешь вернуть себе мантейон, отчего бы не получить деньги с них? Цену я назвал: двадцать шесть тысяч. Мне главное – деньги, а денег у них не меньше, чем у меня, и с большинства взять их намного проще. Ты меня слушаешь, патера?

Шелк неохотно кивнул.

Дверь распахнулась, и в комнату точно так же, как прежде, вошел Мускус, сопровождаемый лакеем. На сей раз на подносе в руках лакея поблескивал не один – два бокала.

Едва Кровь принял один из них, лакей поклонился Шелку:

– Патера Шелк?

Следовало полагать, о его пленении в доме уже прослышали все до единого и кто он такой, очевидно, ни для кого не секрет.

– Да, – подтвердил Шелк, понимая, что отпираться бессмысленно.

Лакей со странным, непостижимым выражением на лице поклонился ниже прежнего и протянул Шелку поднос.

– Я, с разрешения Мускуса, взял на себя смелость, патера… прошу, прими, сделай мне одолжение.

Шелк, улыбнувшись, принял поднесенный бокал.

– Благодарю тебя, сын мой. Весьма любезно с твоей стороны.

На миг лакей засиял от счастья.

– Если попадешься, – дождавшись ухода лакея, продолжил Кровь, – я тебя знать не знаю. В жизни тебя не встречал и никому ничего подобного сроду бы не предложил. Вот так, и только так.

– Дело ясное. Но сейчас, нынче вечером, ты как раз предлагаешь мне награбить денег, чтоб выкупить у тебя мантейон. Предлагаешь мне, авгуру, пробираться в дома тех, других богачей ради краж с грабежами таким же образом, как я забрался в твой дом.