Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Небо казалось абсолютно пустым: небесные земли совершенно скрылись из виду за слепящей, бесконечной полосой солнца. Не видно было и летунов, если хоть кто-то из них кружил поблизости в вышине. Над верхушками деревьев по ту сторону окружавшей виллу стены, полого изгибались, тянулись вверх и, наконец, исчезали в лазурном мареве далекие поля, а озеро Лимна казалось осколком зеркала, вставленным в круговорот, будто блестящая безделушка в грошовую картинную раму.

Пора. Пора бросать, а там…

Словно почуяв, что вот-вот произойдет, орлица на его запястье встрепенулась, заволновалась, и Мускус едва заметно кивнул самому себе.

– Вернись ко мне, – прошептал он. – Вернись обязательно.

В следующий же миг его правая рука, точно управляемая кем-то другим (быть может, одним из богов, вмешавшимся в людские дела, а может, безумной дочерью Крови), взвилась в воздух и сама, по собственной воле сдернула с головы птицы, отшвырнула наземь кожаный клобучок с султаном из алых перьев.

Юная орлица расправила крылья, точно готовясь взлететь, но тут же сложила их снова. Пожалуй, следовало бы надеть маску: ударив сейчас в лицо, орлица изуродует его на всю жизнь, а то и прикончит… да гордость не позволила.

– Лети, орля!

Вскинув вверх руку, Мускус наклонил ее, направляя орлицу в воздух. Какую-то долю секунды ему казалось, что птица не собирается взлетать вовсе.

Взмах огромных крыльев – и Мускуса едва не сдуло, не унесло вдаль, точно пушинку. Снявшись с перчатки, орлица медленно, неловко, на каждом махе цепляя кончиками крыльев сочную траву, свернула влево, поднялась выше, у самой стены снова свернула влево, миновала ворота и полетела вдоль травяной дорожки.

Поначалу Мускус решил, что птица возвращается к нему, однако его любимица устремилась в тень портика, распугав, разметав зрителей, будто шквал. Если она, обогнув конец крыла, повернет вправо и перепутает птичник с кошачьим вольером…

Нет, птица, набрав высоту, поравнявшись с кромкой стены, вновь приняла левее, пронеслась над его головой. Удары могучих крыльев разительно напоминали раскаты далекого грома. Выше, еще выше, еще… Кружа над землей, оседлав токи теплого воздуха, струящегося к небу от раскаленной солнцем лужайки и обжигающих крыш, юная орлица превратилась в черный силуэт на фоне слепящего света, а после и вовсе, подобно окрестным полям, скрылась из виду, затерялась в просторах небес.

Остальные давным-давно разошлись, однако Мускус упорно стоял на месте, глядел ввысь, прикрывая ладонью глаза от беспощадного солнца. Спустя долгое время Заяц принес ему бинокль, но Мускус, даже прильнув к окулярам, не сумел разглядеть ничего. Орлица исчезла.

Лишенная ночной таинственности, Ламповая улица снова казалась знакомой, привычной, спокойной. Нередко ходивший ею, Шелк обнаружил, что узнает и полдюжины лавок, и даже широкие, блестящие свежей восковой полировкой двери желтого дома.

Тучная дама, отворившая их в ответ на стук Журавля, изрядно удивилась его появлению.

– Ты жутко, жутко рано, патера. Я сама только-только поднялась.

С этим она, словно в доказательство своей правоты, зевнула, едва потрудившись прикрыть ладонью разинутый рот. Пеньюар ее распахнулся, вполне разделяя чувства хозяйки. Трепетный жар легкой ярко-розовой ткани придавал мертвенную бледность пышной груди, бугрящейся меж раздвинутых губ одеяния. Из-за спины толстухи наружу знойной волной хлынули сотни ароматов духов пополам с застарелой уксусной вонью скисшего вина.

– Мы с Кровью договорились встретиться здесь в час дня, – сообщил ей Шелк. – Сколько сейчас?

Тем временем Журавль проскользнул мимо них в переднюю, однако хозяйка даже не взглянула в его сторону.

– Кровь вечно опаздывает, – туманно отвечала она.

Следуя за ней, Шелк раздвинул занавесь из множества нитей сухо защелкавших деревянных бус, миновал невысокий арчатый проем и оказался в небольшом кабинете. Другая дверь и окно кабинета, выходившие в точно такой внутренний дворик, какой представлялся ему накануне ночью, были распахнуты настежь, но, невзирая на это, жара в кабинете казалась даже сильней, чем снаружи, на улице.

– Экзорцисты у нас уже бывали, – сказала тучная дама, усевшись в единственное удобное с виду кресло.

С радостью опустившись на предоставленный ему стул полированного дерева без подлокотников, Шелк опустил сумку на пол, уложил ларчик с триптихом поперек коленей, а к ларчику прислонил трость Крови, украшенную головой львицы.

– Сейчас, патера, распоряжусь принести для тебя подушку. Здесь я веду разговоры с девицами, а для таких разговоров жесткий стул куда лучше. Не дает расслабляться, а узкое сиденье наводит на мысли, будто они толстеют, и это обычно чистая правда.

Вспомнив о жареных помидорах, Шелк вновь ощутил укол совести, щедро подсоленный голодом. Уж не говорит ли устами этой щекастой неряшливой толстухи кто-либо из богов?

– Оставь, не стоит, – ответил он. – Мне тоже неплохо бы поумерить любовь к собственному брюху и мягкой постели.

– Один из тех, что до тебя приходили, велел собрать для разговора всех моих девочек. Ты собираешься говорить разом со всеми или лучше я сама расскажу, что да как?

Но Шелк только махнул рукой:

– Что эти демоны здесь, у вас, натворили, меня не интересует ни в коей мере: уделяя внимание их злонамеренным проказам, рискуешь вдохновить нечисть на новые пакости. Я знаю одно: перед нами демоны, каковым в этом доме не место, и если ты вместе со всеми прочими согласишься мне помогать, ни в каких иных сведениях я не нуждаюсь.

– Ну, будь по-твоему.

Поправив, подоткнув под бока пышные подушки, толстуха откинулась на спинку кресла.

– Стало быть, ты в них веришь? Серьезно?

Ну вот, опять!

– Да, – твердо ответил Шелк.

– Один из прежних точно не верил. Конечно, и уйму молитв произнес, и процессию устроил – все чин по чину, но сам думал, что мы тут просто посходили с ума. Сверстник твой, кстати.

– Доктор Журавль думает точно так же, хотя в его бороде немало седин, – возразил Шелк. – Правда, выразился он куда деликатнее, однако совершенно с этим согласен, и меня, разумеется, также считает помешанным.

Тучная дама с горечью улыбнулась:

– Ну-ну, а как же! Я, к слову сказать, Орхидея.

Представившись, она подала Шелку руку, будто для поцелуя, однако Шелк обменялся с нею рукопожатием.

– А я – патера Шелк из мантейона на Солнечной.

– Из этой древней развалины? Он до сих пор открыт?

– Открыт, и еще как.

Вопрос хозяйки напомнил Шелку, что в скором времени его мантейон вполне может закрыться, однако об этом он почел за лучшее умолчать.

– Ну а мы еще не открылись, – продолжила Орхидея, – и не откроемся до девяти, так что времени у тебя полно. Вот только день сегодня особый, самый бойкий и прибыльный день недели, и потому я буду тебе крайне признательна, если ты закончишь до девяти.

Наконец-то заметив отведенный в сторону взгляд Шелка, она потянула друг к дружке полы розового пеньюара, но пеньюар не сошелся на ее телесах.

– Если все вы мне поможете, церемония вместе со всеми предварительными обрядами займет никак не более двух часов, но я предложил бы подождать с началом до прибытия Крови. Вчера вечером он обещал встретиться со мной здесь и, я уверен, также захочет принять участие.

Орхидея, сощурившись, смерила его испытующим взглядом:

– Он тебе платит?

– Нет. Избавление вас от демонов – просто любезность с моей стороны… правду сказать, я обязан ему много большим. Тем, прежним экзорцистам, о которых ты упоминала, он заплатил?

– Да… одним платил он, другим я. По обстоятельствам.

Шелк слегка успокоился.

– В таком случае не стоит даже гадать, отчего их обряды не увенчались успехом. Экзорцизм есть священнодействие, а священнодействие нельзя покупать либо продавать. Да-да, – добавил он, заметив непонимание в глазах Орхидеи, – мое утверждение истинно в самом прямом смысле слова. Продать его невозможно, поскольку, будучи продана за деньги, подобная церемония теряет весь свой священный характер. Таким образом, за деньги продается всего-навсего богохульное фиглярство. Совсем не то, что мы свершим сегодня.

– Но ведь Кровь может дать тебе что-нибудь, разве нет?

– Да, если пожелает. Дары никак не меняют сущность обрядов. Дар – добровольное даяние, знак благодарности, на который нельзя рассчитывать. Залог действенности обряда состоит в том, чтоб между нами не было никаких деловых уговоров. Таковых между нами нет, и я не вправе сетовать, если не получу обещанного даяния. Теперь понимаешь?

Орхидея неохотно кивнула.

– Собственно говоря, я вовсе не жду от Крови никаких даров. Я, повторюсь, задолжал ему несколько благих деяний, и когда он попросил меня заняться вашими демонами, с радостью согласился… и с радостью помогу ему.

Орхидея подалась к нему, отчего ее пеньюар распахнулся куда шире, непристойнее прежнего.

– Допустим, патера, на этот раз из обрядов получится толк. В таком случае я ведь смогу отблагодарить тебя чем-нибудь, верно?

– Разумеется, если пожелаешь, но помни: ты мне в любом случае ничего не должна.

– Ладно, – задумчиво, не без колебаний протянула Орхидея. – Понимаешь, по вечерам сфингиц у нас, я уж о том говорила, больше всего гостей, поэтому Кровь обычно и приезжает к нам, как сегодня, проверить, все ли в порядке перед открытием. По иераксицам у нас закрыто, стало быть, тоже не подойдет… а вот в любой из других дней приходи, и я не возьму с тебя платы. Как тебе предложение?

Изрядно опешивший, Шелк надолго утратил дар речи.

– Ты ведь понимаешь, о чем я, верно, патера? Ясное дело, разговор не обо мне самой. Я имею в виду одну из наших девочек, какая придется по нраву. Пожелаешь подарить ей какой-нибудь пустячок для нее самой – хорошо, ладно; не пожелаешь – не надо, а заведение не возьмет с тебя ничего.

Сделав паузу, Орхидея вновь призадумалась.

– Что ж, грузишь воз – грузи доверху, а? Ладно, пускай будет раз в месяц в течение года. Нет, если угодно, – добавила она, оценив выражение на лице Шелка, – могу и мальчика тебе предоставить, только будь добр, предупреждай заранее.

Шелк лишь отрицательно покачал головой.

– Потому что, воспользовавшись предложением, не сможешь видеть богов – так ведь у вас, кажется, говорят?

– Да, – кивнул Шелк. – Таков уж запрет Эхидны. Можно лицезреть богов, появляющихся в наших Священных Окнах, можно вкушать все радости продолжения рода, но то и другое разом людям, увы, не дано.

– Так ведь о мелюзге разговора нет, патера.

– О чем разговор, я понимаю вполне.

– Вдобавок боги нас – по крайней мере, Вирон – все равно больше не навещают, а если так, отчего бы нет? В последний раз их видели, когда я… да я в то время на свет еще не родилась!

– Я тоже, – согласно кивнув, заметил Шелк.

– Тогда какая тебе до них забота? Все равно ведь никогда ни одного не увидишь.

Шелк скорбно улыбнулся:

– По-моему, мы слишком далеко отклонились от темы.

– Даже не знаю… – Почесав в голове, Орхидея пристально оглядела ногти. – Может, и да, а может, и вовсе нет. Известно тебе, что наш дом тоже когда-то был мантейоном?

Вновь изумленный до немоты, Шелк отрицательно покачал головой.

– Был, был. По крайней мере, задняя его часть, выходящая на Музыкальную. Только боги нас вниманием баловать перестали, хотя в те времена еще нет-нет да показывались на глаза. Потому мантейон закрыли, а тогдашние хозяева этого дома выкупили здание, заднюю стену снесли и соединили два дома в один. Может, в этом-то все и дело, а? Сейчас позову Дриадель, она тебе все покажет. Кстати, кое-что из прежней, старинной утвари сохранилось там до сих пор. Найдешь что-нибудь нужное, забирай на здоровье.

– Весьма великодушное предложение, – сказал Шелк.

– Я вообще женщина во всех отношениях приятная. Кого угодно спроси.

Орхидея пронзительно свистнула.

– Дриадель сейчас подойдет. Если что, с любыми вопросами обращайся к ней.

– Спасибо, не премину. А можно ли сакры оставить здесь до тех пор, пока не потребуются? – спросил Шелк, внезапно встревоженный перспективой разлуки с триптихом. – Не случится ли с ними чего?

– В смысле, с сумкой твоей? Не волнуйся, у меня будет целее, чем в фиске. И ящик этот чудной тоже оставь. Только, знаешь, я вот подумала об этом старом мантейоне у нас на задах – мы его вертепом зовем… может, все это из-за него, а?

– Сие мне неизвестно.

– Я одного из других спрашивала – нет, говорит. Но все-таки как-то сомнительно… вдруг богам не по нраву кое-что из того, что мы там проделываем?

– Определенно не по нраву, – твердо ответил Шелк.

– Но ты ведь еще ничего не видел, патера! Мы не настолько скверны, как ты думаешь.

Шелк покачал головой:

– Я вовсе не считаю вас скверными, Орхидея, и боги – тоже. Полагай они вас таковыми, их не смутили бы никакие ваши проделки и никакие грехи. Все творимое вами и все творимое мною зло ненавистны богам оттого, что они видят в нас благие задатки. Способность творить добро.

– А мне подумалось: вдруг они послали этого демона поквитаться с нами? – Нахмурившись, Орхидея вновь свистнула. – Да куда же запропастилась эта девчонка!

– Боги не посылают к нам демонов, – успокоил ее Шелк, – и, мало этого, истребляют их при всякой встрече, удаляют их из Майнфрейма… по крайней мере, так гласят легенды. Обо всем этом сказано в Писании, а Писание у меня с собой, в сумке. Хочешь, прочту тебе соответствующий стих?

– Не нужно. Лучше сам перескажи доходчиво.

Шелк приосанился, расправил плечи.

– Что ж, слушай. Как тебе известно, круговорот сотворил Пас. Завершив труд, он пригласил свою царицу с пятью дочерьми и двумя сыновьями, а также кое-кого из друзей разделить с ним творение его рук. Однако…

Снаружи, из озаренного солнцем дверного проема, раздался пронзительный, исполненный ужаса крик.

Орхидея вскочила с кресла с проворством, достойным всяческой похвалы. Слегка прихрамывая, снова и снова мысленно повторяя строгие запреты Журавля на бег, Шелк как можно быстрее зашагал за ней следом.

Внутренний дворик на обоих этажах опоясывали вереницы дверных проемов. Оглядевшись в поисках источника переполоха, Шелк мельком заметил множество юных девиц, захваченных происшедшим во всех мыслимых градусах неодетости, повысовывавшихся из комнат наружу, однако внимания им уделил разве что самую малость.

Посреди пролета шаткой, растрескавшейся лесенки, на полпути кверху, к провисающей во многих местах галерее второго этажа, лежала мертвая девушка. Совершенно нагая, она сомкнула пальцы левой руки на рукояти кинжала, торчавшего меж ее ребер, чуть ниже левой груди. Голова девушки склонилась в сторону Шелка под таким острым углом, будто у нее вдобавок сломана шея; гротескно искаженное лицо казалось ужасным и в то же время знакомым.

Вопреки всему, чему был обучен, Шелк прикрыл ее лицо носовым платком и лишь после в первый раз взмахнул над ней четками.

Остальных девиц это несколько успокоило, хотя и кинжал, и нанесенная им рана, и кровь, понемногу, толчками выплескивавшаяся из той раны, остались на виду.

– Кто это сделал?! Кто ее подколол?! – взревела Орхидея.

– Она сама, Орхидея… сама себя кончила, – прохныкала обнаженная почти в той же мере, как и девушка, распростертая на ступенях, брюнетка с припухшими глазами. – Головой-то подумай… а если лень, хоть глазами взгляни.

Преклонив колени на залитой кровью ступеньке под самой головой погибшей, Шелк взмахнул четками – вначале взад-вперед, затем из стороны в сторону, начертав таким образом в воздухе знак сложения.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится». Знай же, о дочь моя, что помянутый мною Пас и все меньшие боги наделили меня властью простить тебя от их имени, и я ныне дарую тебе прощение каждой из совершенных тобою неправд, каждого твоего преступления. Все они перечеркнуты, вымараны из памяти.

С этим Шелк начертал четками в воздухе знак вычитания.

– Прими мое благословение.

Девятикратно склонив голову, как того требовал обряд, Шелк начертал четками знак сложения.

Тем временем одна из девиц где-то рядом, по правую руку, шептала вполголоса, сыпала, сыпала непристойностями пополам с богохульством:

– Пас-удоглот, лохмать твою, Пас-шлюхоимец, язык Эхидне своей засунь между ног, срамную щель до глотки вылижи…

Казалось, говорящая сама не ведает, что несет, а может, даже не сознает, что говорит вообще.

– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал Шелк, вновь начертав четками над укрытой носовым платком головой мертвой девушки знак сложения. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, дочь моя, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Слова эти Шелк подкрепил еще одним символом вычитания.

Статная девица с мелкими, тугими кудряшками цвета спелой малины зло сплюнула.

– Для чего это все? Ты что, не видишь: она ж уже коченеет! Мертва она и ни слова из твоей болтовни, лохмать ее, не слышит!

На последних словах ее голос дрогнул, осекся, и Шелк понял: сквернословила она.

Крепче прежнего стиснув в ладони четки, он склонился над телом еще ниже. Литургия прощения вплотную приблизилась к кульминации. Палившее в затылок солнце казалось раскаленной железной дланью самого Двоеглавого Паса, вдавливающего его в землю и в то же время неумолимо требующего, чтоб он без запинки, чеканно произнес каждое слово священных речений, не отклонился от требника ни в одном жесте.

– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы…

Здесь требник позволял, сделав паузу, перевести дух, и Шелк не преминул этим воспользоваться.

– Во имя Предивной Мольпы, и Сумрачного Тартара, и Высочайшего Иеракса, и Премудрой Фельксиопы, и Беспощадной Фэа, и Могучей Сфинги, и всех меньших богов.

На миг палящее солнце, неизвестно отчего, показалось ему дырявым лампионом, покачивавшимся, коптившим под потолком, в «Петухе».

– Иносущий также прощает тебя, дочь моя, ибо я говорю и от его имени, – прошептал Шелк.

Осенив покойницу еще одним, последним знаком сложения, он встал с колен и оглянулся на статную девушку с малиновыми кудряшками. К немалому его облегчению, она оказалась одетой.

– Будь добра, принеси мне что-нибудь подходящее, чтобы накрыть усопшую. Ее срок здесь подошел к концу.

Орхидея принялась за допрос брюнетки с припухшими глазами:

– Нож чей? Ее? Ты-то наверняка должна знать!

Брюнетка, бесстрашно просунув руку меж столбиков перил, выдернула кинжал из раны.

– Нет, вряд ли. Такую штуку она б мне, скорее всего, показала, а я его в первый раз вижу.

Журавль, спустившись вниз, склонился над мертвой, пощупал ее запястье, а спустя секунду-другую присел на корточки и приложил к боку девушки аускультатор.

«С какой же неохотой признаем мы переход к состоянию, именуемому смертью! – уже далеко не впервые подумалось Шелку. – Еще бы: оно ведь никак, никак не может казаться нам естественным…»

Освобожденная от кинжала рана начала кровоточить гораздо обильнее: Шелк явственно смог расслышать сквозь визгливый гвалт, как капли крови усопшей стучат о выщербленные кирпичи мостовой внутреннего двора. Перестук их явственно напоминал неровное, сбивчивое тиканье неисправных часов.

Орхидея, близоруко сощурившись, осмотрела кинжал.

– Мужское оружие… а хозяина зовут Котом. Так! Всем заткнуть пасти и слушать меня! – заорала она, развернувшись лицом ко двору. – Кто из вас знает малого по имени Кот?

Невысокая смуглая девушка в рваной камизе придвинулась ближе.

– Я знаю. Он ходит к нам время от времени.

– Вчера вечером был? Когда ты в последний раз его видела?

– Не помню, Орхидея, – ответила девушка, покачав головой. – Может, с месяц тому…

Тучная хозяйка заведения, держа кинжал в вытянутой руке, заковыляла к ней. Остальные девицы расступились, раздались в стороны, словно утята перед уткой.

– Где он живет, знаешь? К кому обычно ходил?

– Не знаю. Ко мне. Если я занята, к Дриадели.

Журавль поднялся, оглянулся на Шелка, покачал головой и убрал аускультатор.

– Что у вас тут?!

Рев Крови застал всех врасплох. Грузно сложенный, на целую голову выше большинства девиц, Кровь остановился и оглядел двор с видом генерала, осматривающего поле сражения.

Орхидея не ответила ни слова.

– Дриадель погибла, – устало сообщила ему девица с малиновыми кудряшками. – Покончила с собой.

Под мышкой она держала чистую, аккуратно сложенную простыню.

– С чего вдруг?! – прогремел Кровь.

На этот вопрос не ответил никто. Малиновокудрая девушка встряхнула простыню, подала уголок Журавлю, и оба укрыли ею тело усопшей.

Шелк, спрятав четки, спустился во двор.

– Надо же… не оправдалось. Прожила всего ничего… даже меньше, чем я.

– Верно, верно, а пока что заткнись, – прошипела, обернувшись к нему, Орхидея.

Мускус забрал у нее кинжал и, пристально осмотрев его, передал оружие для осмотра Крови.

– К нам время от времени заходит малый по имени Кот. Небось он и подарил… а может, просто забыл кинжал в ее комнате, – пояснила Орхидея.

– А украсть она его, стало быть, не могла? – осклабившись, хмыкнул Кровь.

– Мои девочки не воровки!

С этими словами Орхидея внезапно (так рушится башня, долгое время поддерживаемая потайной пружиной) ударилась в слезы. При виде ее заплывшего жиром, бесчувственного лица, вдруг исказившегося, точно лицо обиженного ребенка, Шелк неожиданно для себя самого похолодел от страха. Кровь дважды – справа налево, слева направо – хлестнул толстуху по щекам, но пощечины не возымели никакого эффекта, хотя оба удара отразились от стен, окружавших двор, звонким эхом.

– Не делай так больше, – сказал ему Шелк. – Ей не поможет, а тебе, глядишь, повредит.

Кровь, точно не слыша его, ткнул пальцем в сторону неподвижного тела под простыней.

– Кто-нибудь, уберите ее с глаз долой. Вот ты, Синель. Ишь, здоровущая какая вымахала! Возьми ее и отнеси к ней в комнату.

Малиновокудрая девушка, задрожав, подалась назад. Грубые пятна румян на ее широких скулах вспыхнули неестественно ярко.

– Будь добр, позволь-ка взглянуть!

С этим Шелк ловко выхватил кинжал из рук Мускуса. Рукоять его, выточенную из отбеленной кости, украшало выжженное по кости раскаленной иглой и раскрашенное от руки изображение алого кота, гордо шествующего куда-то с крохотной черной мышкой в зубах. Задранный кверху, точно язык пламени, кошачий хвост обвивал рукоять кольцом. Следуя примеру брюнетки с припухшими глазами, Шелк сунул руку меж стоек перил и извлек из-под простыни свой носовой платок. Гравировки на нешироком, сужавшемся к острию, до блеска отполированном лезвии не нашлось.

– Почти новенький, – пробормотал Шелк. – Не то чтоб ужасно дорогой, но и не из дешевых.

– Это любому дураку видно, – проворчал Мускус, забирая кинжал назад.

Кровь звучно откашлялся:

– Послушай, патера, ты ведь был здесь и, наверное, видел, как она это сделала.

– Что сделала? – переспросил Шелк, целиком занятый размышлениями о кинжале.

– Покончила с собой. Знаешь, пойдем-ка куда-нибудь с этого солнцепека.

Подхватив Шелка под локоть, Кровь повлек его в рябую от солнечных пятен тень галереи, без церемоний расшугав компанию оживленно болтавших девиц, до сих пор не удосужившихся одеться.

– Нет, я ничего не видел, – неторопливо ответил Шелк. – Я в это время разговаривал с Орхидеей внутри.

– Вот незадача-то! Ты поразмысли малость, припомни: может, все-таки видел? К примеру, через окно или еще как?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Однако же ты согласен, что это самоубийство, не так ли, патера? Согласен, пусть даже сам ничего не видал?

В голосе Крови чувствовалась нескрываемая угроза.

Шелк, дабы поберечь сломанную лодыжку, прислонился спиной к выщербленной крылокаменной кладке.

– Когда я впервые увидел тело, ее рука лежала на рукояти ножа.

– Вот это другое дело! – заулыбался Кровь. – В таком случае ты, патера, согласен, что сообщать об этом никакого резону нет?

– Да, мне бы на твоем месте уж точно не захотелось…

В глубине души Шелк, пусть и сам того не желая, сознавал: погибшая вовсе не покончила с жизнью, а о насильственной смерти по закону положено сообщить властям (хотя иллюзиями насчет их рвения в расследовании убийства девицы подобного сорта он не тешился ни минуты), и, оказавшись каким-либо чудом на месте Крови, он поспешил бы покинуть его немедля, однако ни честь, ни нравственные законы не требовали от него признаваться во всем этом вслух, поскольку подобные признания пропадут втуне и, несомненно, поставят под угрозу судьбу мантейона. Отменно разумные, веские доводы… вот только, окинув их мысленным взором, Шелк едва не съежился, накрытый волною презрения к себе самому.

– Ну, патера, похоже, друг друга мы поняли. Если потребуется, я запросто раздобуду трех-четырех свидетелей, видевших, как она закололась, но… да чего объяснять, сам же все понимаешь.

Заставить себя кивнуть в знак согласия удалось Шелку не без труда: прежде он и не подозревал, что даже пассивное потакание преступлению требует столько решимости.

– По-видимому, да. Ты имеешь в виду трех-четырех из этих несчастных девушек, однако, во-первых, их свидетельства не так уж много весят, а во-вторых, после они будут склонны считать, что ты перед ними в долгу.

Тем временем явившийся на зов Мускуса крепко сложенный человек с обширной, куда обширнее, чем у Крови, плешью на темени поднял тело погибшей, завернул его в простыню и вместе с ним скрылся за дверью по соседству с входом в кабинет Орхидеи, заботливо распахнутой перед ним Мускусом.

– В точку, патера. Пожалуй, я сам не изложил бы сути яснее, – понизив голос, признался Кровь. – У нас тут и без того чересчур шумно. Только за последний месяц сюда трижды наведывалась стража, и власти уже начинают подумывать, не закрыть ли нас вовсе, от греха. К вечеру нужно придумать, как бы сбыть с рук…

– Как избавиться от тела несчастной девушки? Понимаешь, я крайне скверно ориентируюсь в таких ситуациях, поскольку не привычен ни к ним, ни к людям подобного сорта. Ее ведь звали Дриаделью, так? Одна из девушек при мне обмолвилась… а ее комната, видимо, рядом с кабинетом Орхидеи, раз уж Мускус с тем, другим человеком унесли туда тело.

– Ага, Дриаделью. Обычно она помогала Орхидее управлять заведением.

Отвернувшись, Кровь двинулся через двор, и Шелк проводил его задумчивым взглядом. Накануне Кровь называл себя вором, но сейчас Шелку сделалось ясно: все это – ложь, бахвальство чистой воды, романтизация его делишек… хотя кражей он, конечно, не погнушается, буде ему представится случай украсть, ничем не рискуя. Просто Кровь из тех, кто считает воровство доблестью, потому и склонен к этакому хвастовству. По сути же он – всего лишь обычный негоциант, только его негоции запрещены законом, что и придает ему неизбежный преступный окрас… а неприязнь Шелка к особам подобного разбора, скорее всего, попросту означает, что он, патера Шелк, не понимает их в должной, требуемой призванием мере.

Подумав так, Шелк принялся приводить мысли в порядок, исключая Кровь (а заодно и себя самого) из разряда преступников. Нет, Кровь – лишь негоциант, своего рода торговец, и убийство одной из его работниц почти наверняка совершено не им и даже не по его указке.

Пришедшая на ум мысль о коте, изображенном на рукояти кинжала, заставила вспомнить гравировки, украшавшие крохотный иглострел, и Шелк, вынув из кармана оружие, осмотрел его снова. Золотые гиацинты на костяных щечках рукояти означают, что иглострел изготовлен для девушки по имени Гиацинт…

Вздохнув, Шелк сунул иглострел в карман.

Имя Крови… Если б кинжал делался для него, на рукояти, скорее всего, как-то изобразили бы кровь – например, окровавленный кинжал такого же вида или еще что-нибудь в том же роде. Конечно, нарисованный кот держал в зубах мышь, а ловля мышей без крови не обходится, однако Шелк никакой крови на изображении не припоминал, да и пойманная мышь там была совсем крохотной. Для чего она? Поставив себя на место мастера, рисовавшего и раскрашивавшего картинку, Шелк, совершенно не разбирающийся в художническом ремесле, рассудил: мышь просто указывает на то, что кот – действительно кот, а не какой-то другой зверь вроде кота (к примеру, та же пантера). Иными словами, мышь здесь – своего рода опознавательный знак.

Итак, кот. Сам кот ал, но вряд ли от крови: так много крови не выжмешь даже из самой крупной мыши. Скорее окраска кота означает, что кот отчего-то горит, и, мало этого, кончик его задранного трубой хвоста венчал язычок пламени…

Стоило отступить от стены на шаг, ногу пронзило болью. Припав на колено, Шелк спустил книзу чулок, размотал одолженную Журавлем повязку и с силой хлестнул ею о ни в чем не повинную стену, с которой только что расстался.

Приладив повязку на место, он двинулся в комнату по соседству с тесным кабинетиком Орхидеи. Обставленная отнюдь не безвкусно, комната оказалась просторнее, чем он ожидал. Оглядев подобранное с пола разбитое зеркальце и синий домашний халат, Шелк осторожно сдернул с лица погибшей край простыни.

Кровь вместе с Мускусом и дюжим малым, унесшим с лестницы тело Дриадели, обнаружился в небольшой приватной столовой. Все трое деловито обсуждали, стоит ли нынче вечером открывать желтый дом для гостей. Шелка в компанию не пригласили, однако он выдвинул для себя кресло и сел.

– Позвольте вмешаться. У меня есть вопрос и предложение. Ни то ни другое много времени не займет.

Мускус смерил его ледяным взглядом.

– Да уж, хорошо бы, – проворчал Кровь.

– Тогда вначале вопрос. Что стряслось с доктором Журавлем? Совсем недавно он был здесь, с нами, но после твоего ухода я хотел разыскать его и не нашел.

– Доктор девиц осматривает, – видя, что Кровь молчит, ответил плешивый здоровяк. – Чтобы не наградили кого чем-нибудь сверх имеющегося… понимаешь, о чем я, патера?

– Вполне, вполне, – кивнув, подтвердил Шелк, – но где именно? У вас имеется что-то наподобие инфирмерии, или…

– Нет, он просто комнаты их обходит. Девицам положено раздеться и ждать его у себя. Кого осмотрит, могут идти гулять, если желание есть.

– Понятно.

Подняв взгляд к потолку, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Если срочно нужен, ищи его наверху. Обычно он сверху обход начинает.

– Прекрасно, прекрасно, – в нетерпении буркнул Кровь, – Журавль снова взялся за дело… а отчего бы нет? Тебе, патера, тоже неплохо бы своим делом заняться. По-моему, теперь обряд экзорцизма заведению требуется пуще прежнего, так что давай, приступай.