Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 324 (всего у книги 369 страниц)

– Прекрасно. Слух у тебя замечательный. Теперь близко не подходи, понимаешь? Держись сзади, на расстоянии. Орев, тебе, пожалуй, лучше всего где-нибудь полетать, но если желаешь остаться здесь, веди себя тихо. Ни звука, понял?

– Тр-реп – нет.

Шкура негромко хмыкнул.

– Так, Орев, именно, только еще тише.

Тут у меня возникла неплохая идея.

– Сейчас я протяну назад посох, вот так. Держи конец и ступай за мной.

Шкура повиновался.

– Отец…

– В чем дело?

– Выше, где холм вроде как треснул, сплошные кусты. Терновник. По-моему, не пройдем мы там.

– Ну, нет, назад сейчас поворачивать нельзя ни за что. Спину нельзя показывать. Коня моего он днем не тронул. Возможно, к ночи божьи чары еще не рассеялись, и он не причинит нам зла.

– Сударь… отец?..

– За посох крепче держись, – велел я, шагнув в гущу кустов, и тут сумел разглядеть его.

Сам не знаю почему, я ожидал, что он присядет, изготовится к прыжку, однако вместо этого он встал во весь рост, твердо, на все восемь лап – такой громадный, что его зеленые, изрядной величины глаза оказались вровень с моими. Отражая свет звезд, они словно мерцали, сияли во тьме наподобие самоцветов, хищно, зловеще, под стать Зеленому.

– Сударь?..

Тут Шкура дернул посох к себе, да с такой силой, что едва не вырвал его из моей руки.

– Тихо. Спокойно. Зимой зверью нелегко. Он очень голоден.

Шкура выпустил мой посох. Сзади донесся негромкий лязг ружейных антабок.

– Отставить! – со всей резкостью, на какую хватило храбрости, скомандовал я.

Гуртигр не торопясь, шаг за шагом скользя сквозь густые кусты, двинулся к нам. Пожалуй, мне следовало бы оцепенеть от ужаса, однако я чувствовал только усталость да изрядное недомогание. Мало этого, мне сделалось его жаль, и сейчас, вспоминая ту минуту без спешки, я думаю, что он, вполне вероятно, в свою очередь пожалел меня.

– Мукор, ты здесь? – шепнул я. – Мукор, это ты?

Ответом мне был лишь посвист беспощадного зимнего ветра. Орев на моем плече встрепенулся, нахохлился, негромко захлопал крыльями.

– Да, верно, – шепнул я гуртигру, – пугни их. Гони их к нам.

Гуртигр обнюхал мои пальцы, сжимавшие посох, словно громадный пес. На миг его могучее тело прижалось ко мне так, что я почувствовал игру мускулов под мягким густым зимним мехом. Еще секунда, и он, в два прыжка миновав Шкуру, скрылся из виду внизу.

– Поднимайся ко мне, – велел я Шкуре. – Поднимайся, присядь рядом, на этот вот плоский камень. К огню мы с тобой не вернемся еще около часа.

– Не могу, отец, – отчаянно стуча зубами, пожаловался он. – Я, сударь, даже шагу ступить не могу.

– Кусты не пускают?

– Д-да… отец. А этот зверь…

– Что «зверь»? – проворчал я, шагнув к нему и взяв его за рукав.

– Это же… это же…

– Ну да, а кто же еще. Идем со мной, Куойо.

Шкура послушно подошел ближе и сел на указанный мною камень, укрывавший могилу Фавы. Я опустился рядом, и оба мы, отец с сыном, инстинктивно прижались друг к другу, стремясь хоть немного согреться.

– Птичка… говор-рить?

Из носу у меня текло с самого утра, а сейчас, к ночи, потекло куда сильней прежнего. Уткнувшись носом в тряпку, пожертвованную мне накануне одним из штурмовиков, я оставил вопрос без ответа.

– Думаю, да, только негромко, – ответил за меня Шкура.

– Сейчас нам, Орев, предстоит караулить дичь, – объяснил я, как только смог. – Он, если найдет подходящую, погонит добычу на нас, а наше дело – ее пристрелить. Вернее сказать, не наше, а Куойо. Я обещал, что он не даст промаха, и…

Шкура кивнул.

– Стреляешь ты метко? – спросил я, не столько разглядев, сколько почувствовав кивок.

– Довольно метко, отец. У моего отца – то есть, у настоящего, родного – был иглострел, привезенный из Круговорота Длинного Солнца, но его отец, уплывая, забрал с собой.

– В Пахароку.

– Да, сударь… Знаешь, трудновато как-то не путаться с непривычки.

– Ничего, время есть, привыкнешь, – кивнул я. – А что было дальше, Куойо? Расскажешь? Очень хотелось бы послушать.

Шкура негромко откашлялся.

– Ладно, если ты, сударь, тоже расскажешь о паре вещей. Я тебе много чего уже рассказал, а ты до сих пор не объяснил вообще ничего.

– Вообще-то сказанное мной объяснило бы очень и очень многое, если б ты слушал внимательно. Значит, всего о паре вещей?

– Ну, может, и больше, отец. Пожалуйста, а? Вот, например: отчего тебе увидеться со мной захотелось?

– Разве желание повидаться с собственным сыном для отца не естественно?

– Нет, я серьезно.

– А я, по-твоему, так просто, в шутку спросил? Нет, совершенно серьезно.

– Но ты же на самом деле мне не отец!

– Повторишь то же самое при остальных, нам с тобой может прийтись нелегко.

– Ладно.

– Где Копыто, Куойо?

– Тоже отправился родного отца искать. Ему по уговору достался север, а мне – юг, вот мы каждый в свою сторону и двинулись. А как ты заставил гуртигра послушаться?

– Вовсе не заставлял. Он пощадил моего коня, а я согласился выполнить его просьбу. Выходит, вы с Копытом оставили мать одну?

– Она сама так велела, – виновато ответил Шкура. – Собирайтесь, сказала, пойдете отца разыскивать.

– А вам не хотелось?

– Хотелось, только совсем одну не хотелось ее оставлять. Копыто решил идти, а меня уговаривал дать слово остаться с матерью, только я ответил: пускай, говорю, сам остается, а я пойду. А она нам обоим идти велела.

– Оставив ее дома одну.

Шкура скорбно кивнул.

– Давно ваш отец в отлучке?

– Уже около трех… о! Слыхал, сударь?

– Ничего особенного не слышу. О чем ты?

– Рычит, где-то вон в той стороне. Рыкнет, умолкнет, снова рычит.

– Птичка – слышать! – согласно закивал Орев.

– Это чтоб дичь вспугнуть. На зелюков, надо думать, набрел. Бегают они быстро, ему не угнаться, в засаде приходится ждать, а зелюки в такую погоду обычно на месте держатся. Корма для них везде мало – ищут разве что где бы от ветра спрятаться.

– И дохнут, бывает. Мой брат – то есть другой брат…

– Жила.

– Да, сударь, Жила. Он как-то рассказывал, что зимой иногда набредает на них, от голода умерших или замерзших насмерть, шкуру снимает и забирает, а мяса на таких почти нет.

– Это уж точно, – согласился я. – В скором времени они растеряют жирок, да и поголовье их изрядно уменьшится.

– Я пулевое ружье ей оставил, – сообщил Шкура. – Не это – этим-то уже здесь разжился. Мать велела с собой взять. Копыто послушался, взял, а я свое все же оставил там, где мать его точно найдет. Эти, из Нового Вирона, после того как отец с Жилой нас оставили, повадились к нам грабить да нами распоряжаться, вот мать и выменяла по ружью нам с Копытом, чтоб отбиваться от всяких таких.

– Р-резать – нет!

– Да я и не собирался ничего резать…

– Он хочет сказать: в меня, дескать, не стреляй, – пояснил я, – но ты же, я знаю, и так не станешь. А ты, Орев, не волнуйся напрасно. Он сейчас выстрелит и пищи гуртигру добудет, а может, и нам с тобой тоже. Рыбьи головы, понимаешь? Продолжай, Куойо.

– Стр-релять – хор-рошо?

– Еще бы! – подтвердил Шкура. – Мать их выменяла, чтобы нам было чем отбиваться, если эти снова заявятся, да не понадобилось. Копыто стрельнул по ним пару раз, пока с лодки сойти не успели, они и убрались. Не вздумали бы вернуться, пока нас нет… хотя мать, если что, тоже стреляет неплохо.

Я кивнул, вспомнив стычки на виронских улицах, не говоря уж о жарком бое с тривигантками в подземных коридорах под городом.

– Для начала решили мы переправиться на тот большой остров, поохотиться, как Жила. И переправились. Вот только патроны выменивать было особо не на что, – с негромким смехом посетовал Шкура. – Постреляли малость впустую и вскоре выучились подбираться поближе да всаживать пулю прямо туда, куда надо… – Судя по вздоху, ему вспомнились былые охотничьи подвиги. – Знаешь, сударь, отчего их зелюками зовут?

– Говори же «отец». Тебе привыкнуть к этому нужно, а мне – привыкнуть называть тебя Куойо.

– Ладно, отец.

Тут рык гуртигра услышал и я.

– Как думаешь, отец, он с нами поделится? Там, у костра, с едой небогато, а я с собой почти ничего не привез.

С этими словами он вскинул к плечу пулевое ружье.

– Думаю, да, если подстрелишь довольно. Чтобы хватило и на него, и на нас.

Орев негромко, без слов, каркнул: в поле зрения показалась первая дичь.

– Подожди, сынок, – шепнул я Шкуре. – Подожди, подпусти ближе.

Шкура едва заметно кивнул, сощурился, выцеливая бегущего зверя.

XX. Снова на поле боя

Пишу в постели, в той тесной спаленке с очагом, кирпичной стеной и одним окошком, которую делил со Сфидо. Только что имел разговор с Джали. Орев скачет вокруг столика, придвинутого к моей кровати, не сводя глаз с завтрака на подносе. Я предложил ему угощаться, чем пожелает, и он, похоже, никак не может определиться с выбором. Уверен, он предпочел бы всему имеющемуся рыбью голову. Шкура отправился на реку порыбачить в проруби – сейчас этим, кажется, заняты все поголовно, за исключением пленных да кучера Инклито, приставленного их охранять.

И, разумеется, Джали, Орева, а также меня самого. Мне настоятельно нужен отдых.

Я захворал. Наверное, с этого и начну. Странная какая-то хворь: ничего не болит, просто жутко устал. Подстреленного кварткозла мы оттащили поближе к лагерю, а после Шкура пошел вперед, чтоб никто из оставшихся не вздумал стрелять по нам. Кварткозла там, изрядно обрадовавшись добыче, немедля освежевали и съели. Съел толику мяса и я – куда меньше, чем остальные, но ведь они-то здоровы…

Впрочем, неважно. Недомогание я почувствовал, еще не дойдя до костра.

Джали заглянула еще разок пристыдить меня за то, что не ем.

– Сам знаешь, – сказала, – тебе ведь, как нам, не прожить!

Я полюбопытствовал, не кормилась ли она кровью из моих жил. Джали ответила «нет», но согласилась, что кто-либо из ее сородичей вполне мог, однако же, осмотрев меня, следов укуса не обнаружила.

По собственным, ясное дело, словам.

– Не все хвори, знаешь ли, начинаются из-за нас. Вдобавок у тебя жар, а жара наши укусы вызвать не могут никак.

С этим я, вспомнив о Ломелозии, согласился вполне. Как холодна была ее кожа!

Мне следовало описать и предыдущий наш разговор, но, вижу, я этого не сделал. Вкратце.

Джали полюбопытствовала, отчего я ее не выдал. Я, как сумел, постарался сие объяснить.

– Но ты же нас ненавидишь!

– Всех вкупе, – уточнил я, – поскольку вы едва не погубили моего сына, и к тому же за ужасающие условия на Зеленом, где мой сын сейчас.

Джали заметила, что я мог бы рассказать обо всем своим бойцам, и те пристрелили бы ее без разговоров, а тело сожгли.

Пришлось признать: да, дескать, вполне мог бы.

– Быть может, ты предпочтешь видеть меня такой же, как там, в Гаоне?

С этими словами она начала менять облик – сделалась выше ростом, удлинила лицо и так далее, но я сказал, что для нее это довольно рискованно.

– Хочешь сказать, кому-нибудь вздумается учинить надо мною насилие? Пробовали, было дело…

Признаться, это меня удивило и удивляет до сих пор: сам я не соблазнился бы столь узким, хищным, изнуренным, тонкогубым лицом даже в возрасте Шкуры.

Как голова разболелась…

* * *

– Шелк… здор-ров! – объявляет Орев.

Видимо, это значит, что мне пора снова взяться за перо. Откровенно признаться, от выздоровления я еще крайне далек, ослаб настолько, что еле держусь на ногах, но тем не менее действительно чувствую себя куда лучше прежнего. Взять хоть вернувшийся аппетит: все время, пока я был болен, и даже до того, как осознал болезнь, есть не хотелось совсем. Помнится, съел немного кварткозлиного мяса, и то поневоле, чтоб Шкуру не обижать… Словом, сейчас мне куда лучше, чем во время того приснопамятного опыта, а ведь тогда я тоже чувствовал себя гораздо, гораздо лучше прежнего, и наверняка нисколько не ошибался.

Для начала следует объяснить, что мне не терпелось проверить, удастся ли при помощи еще одной ингумы наведаться на Зеленый, к Жиле. Удачно оказавшаяся рядом Джали, ингума ко мне дружелюбная, насколько сие вообще возможно для этих созданий… определенно, упускать столь удобный случай просто грех. Естественно, рассказывать о задуманном еще кому-либо не стоило, а посему я просто попросил Сфидо привести ко мне в спальню всех пленников и всех наших бойцов, включая Куойо, объяснив просьбу желанием поговорить разом со всеми без напряжения скудных сил. При этом я ничуть не кривил душой, поскольку вправду едва мог подняться с постели, но… как изощренно шутит порой судьба!

Приведенные Сфидо заполнили комнатку до отказа, едва поместившись внутри, и я попросил пригласить также старуху-хозяйку. Удивился Сфидо изрядно, однако отправился за ней, но не успел он переступить порог, как снаружи донесся цокот конских копыт.

Орев немедля перепорхнул на подоконник.

– Девочка… идти. Мальчик. Хор-рошая девочка!

Спустя минуту во входную дверь постучали. Стуку вторили торопливые шаги Джали.

– К нам гости, – сухо заметил дюко.

– Парень и с ним дама – довольно рослая, внушительных статей, – добавил Шкура.

– Откуда тебе это знать? – усомнился дюко.

– Голос громкий, басовитый. Хрупких дамочек с таким голосищем я еще не встречал.

Об охватившем меня предчувствии я предпочел умолчать.

Морелло, несмотря на страшную тесноту, ухитрился отвесить поклон.

– Можно вопрос, мастер Инканто? Этого мальчишку, что при тебе, уже спрашивал, но он ответить не пожелал.

Я предупредил, что тоже могу оставить его вопрос без ответа.

– Человек… Мудр-р! – похвалил меня Орев.

– В ночь, перед тем как мы сюда прибыли, этот мальчишка…

– Куойо, – подсказал я. – В конце концов, у него есть имя, генерал, так отчего бы им не воспользоваться?

– Рядовой Куойо, ушедший вместе с тобой, вернулся к месту ночлега. Все, кроме меня и караульного, спали. Он велел караульному не стрелять, что бы тот ни увидел, и уговаривал его разрядить пулевое ружье, но от этого караульный наотрез отказался.

– Не по уставу, сударь, – пояснил Римо.

– Понимаю, – согласно кивнув, пробормотал я.

– Затем, – продолжил Морелло, – караульный остановил тебя окриком, и ты назвался, а затем они с рядовым Куойо помогли тебе дотащить до лагеря тушу кварткозла. В кого же караульный, на взгляд рядового Куойо, мог выстрелить?

– Нам не хотелось, чтоб он выстрелил в кого бы то ни было, – отвечал я, – а особенно в меня.

От дальнейших расспросов меня уберегла Джали, именно в этот момент заглянувшая к нам.

– К тебе пара знатных особ, – сообщила она. – Хотят тебя видеть. Дама говорит, что она…

– …дочь Инклито, – закончил я за нее и повысил голос: – Входи, Мора! А с тобой, если не ошибаюсь, Эко?

– Птичка… р-рад! – провозгласил Орев.

Тут они и присоединились к нам – Мора в мехах, в сапогах и брюках и Эко, сверкающий самоцветами, не говоря уж о массивном золоченом эфесе сабли, торчащем из-под мехового плаща. Из-за оказанного обоим почтения вкупе с шириной его плеч и длиной клинка в спаленке с их появлением сделалось невыносимо тесно.

Мора обрадованно замахала мне.

– Прости, Инканто: мы, кажется, помешали?

– Нет, вовсе нет, – отвечал я, – мы не успели начать. Я, видишь ли, прихворнул…

– Да, та женщина сказала.

Судя по словам и по тону, Мора сочла Джали человеком.

– Джали?

– Джали сказала, что ухаживает за тобой, но теперь я позабочусь о тебе сама. Не сомневайся, кое-что умею: мы с бабушкой ухаживали за папкой, когда он хворал… а эта к тому же на вид – шлюха вылитая!

С этими словами она, протолкавшись к кровати, пощупала мой лоб.

– Ага, жар… как себя чувствуешь?

– Превосходно.

– Ну ты и помирать будешь – то же самое скажешь…

Повернувшись к собравшимся (тут я заметил на ее поясе не только короткий, куда легче, чем сабля Эко, меч, но и иглострел). Мора вскинула руки над головой и повысила голос:

– Люди! Давайте на выход! Все! Знаю, вы ему только добра хотите, так не делайте хуже! На выход, все! Вон!

– Не думал, что ты на такое способна, – заметил я, как только мы остались одни, если не принимать в расчет Орева.

Мора заулыбалась.

– Я тоже не думала, но попробовать стоило. Отчего нет? Если что, муж бы их за дверь выставил.

– Я и не… что ж, рад за тебя. Очень рад, Мора. И за тебя, и за вас обоих. Юноша он славный, и при том храбр. Попросил бы передать ему мои поздравления, но спустя минуту-другую смогу поздравить его сам.

– Когда совещаться продолжишь… или что у вас тут затевалось?

Я кивнул.

– Значит, ему тоже позволишь послушать? А мне можно? Только мне бы сначала поговорить с тобой хоть минутку…

– Мне тоже хотелось бы поговорить с тобой. Правду сказать, очень хотелось бы, хотя разговор вовсе не из приятных.

– Ругать меня будешь? Да, знаю, ты обо мне беспокоился, а папка вовсе переволновался до смерти, и совестно мне жуть как. Правда-правда, еще как совестно, только вот поначалу я ни о чем таком не задумывалась. Думала только насчет…

Я вскинул кверху ладонь.

– О чем ты думала, я знал прекрасно и не раз попрекал себя в… да, ты права, волновались мы оба ужасно, но и гордились тобой, едва не лопаясь от гордости, но всеми силами скрывая сие друг от друга. Нет, Мора, ругать тебя я не намерен. Ругать тебя теперь, если уж на то пошло, дело мужа.

– А отчего ты разговор неприятным назвал? Папка…

– Насколько мне известно, в добром здравии. Возглавляет своих бойцов.

– Тогда позволь мне первой, ладно?

Оглядевшись, она отыскала шаткий стул, на который мы со Сфидо рисковали усаживаться разве что разуваясь, и села.

– Тебе наверняка интересно, куда я отправилась, что делала, значит, с этого и начну. Помнишь, я забрала коня того гонца, что ростом пониже… забыла, как его звать?

– Помню. Римандо.

– Точно, а почему? Знала, что папкино письмо в седельной сумке лежит, а расседлывать и другого седлать не хотела. На другом коне обязательно что-то подтягивать, поправлять да подгонять приходится, и еще не сразу поймешь что… а мне же хотелось умереть героиней, – с не слишком веселой улыбкой призналась Мора. – Все думала, воображала, как меня ранят, а я, истекая кровью, галопом ворвусь в Новелла-Читту, разыщу, кто у них там за главного, вручу письмо от папки и упаду замертво. Только подстрелили не меня, а коня подо мной. Коня Римандо. Одним выстрелом наповал. То есть мне пару шагов на мертвом коне проскакать довелось.

– Тебя не задели?

– Нет. Я с собой иглострел папкин взяла. Папка тебе говорил?

Я отрицательно покачал головой.

– Так вот, взяла. Знала, что папка, спать ложась, иглострел под подушку кладет, прокралась к нему в спальню и вытащила – тихонько, чтоб не разбудить. Только так ни разу из него и не выстрелила. Думала, перестреляю их целую кучу, и в меня стрелять будут, а я прорвусь сквозь их строй да ускачу, только коня-то убили и меня застрелили бы тоже. Подняла руки, «не стреляйте», кричу… куда только вся храбрость девалась?

– По-моему, ты поступила вполне разумно.

– Надеюсь. Словом, схватили меня, а еще через час Эко поймали тоже. Наверное, за дорогой следили.

– Их дюко с генералом Морелло здесь, у нас. Можешь спросить их.

– Это те-то, со связанными руками? Да, видела. Вот здорово!

– Да уж, пожалуй. Затем вас с Эко увезли в Сольдо и заперли под замок, не так ли?

Мора кивнула.

– Иглострел папкин отняли, наши письма – сказали, что отослали своему дюко, Эко заперли в камеру еще с какими-то пленными, а мне досталась отдельная: других женщин у них там не было. Ничего, что я себя женщиной называю?

– Почему бы нет? Ты ведь и есть женщина.

Мора без тени улыбки кивнула вновь.

– Вот и сиськи уже расти начали. Хочешь поглядеть?

Я отрицательно покачал головой.

– Но в камере я обычно сидела только по ночам. Днем выпускали работать. Полы мыть, горшки выносить и еще много разного – все, что я дома делала, пока мы не наняли Онорифику. Запросто могла бы удрать, но Эко тоже хотела вызволить. Пришлось дожидаться, пока ключи заполучить не сумею.

– Недюжинная храбрость с твоей стороны, – заметил я, отчего Мора смущенно покраснела, словно девчонка (которой, впрочем, и оставалась по сию пору). – А где вас, позволь полюбопытствовать, поженили?

– В Новелла-Читте. Они же… сам понимаешь. Сделали со мной это самое, когда схватили, а после схватили Эко, а ночью снова меня… вчетвером.

– Мне очень жаль, Мора. Ужасно, ужасно жаль…

Мора пожала плечами.

– Знаешь, как оно, когда из седла вылетишь? Есть силы – сразу же вскакивай на ноги и снова в седло. Не вскочишь, начнешь раздумывать – из тебя сроду ничего хорошего не получится. Вот я после того, первого раза, и думала: надо вставать, надо вставать… и вообще, Инканто, я даже совсем не об этом рассказывать-то пришла!

– Бедная девочка! – посочувствовал ей Орев.

– На мой взгляд, это, вполне вероятно, куда важнее того, чем ты хотела поделиться со мной изначально.

– Да, только насчет этого мне никаких советов не нужно. Его тоже поймали, и он так храбро держался! Когда эти снова сильничать меня явились, кем только их ни обзывал, на волю вырваться пробовал. Его за это прикладами ружей избили. Меня тоже били, но только руками.

– Их непременно найдут и накажут. Понимаю, тебе это вряд ли поможет, но еще кого-либо, глядишь, и убережет.

Мора кивнула, хотя, сдается мне, не слишком-то меня слушала.

– Пока нас вели в Сольдо и после, когда под замок посадили, он таким славным был… я и подумала: нет, тут как у бабушки, снова и снова выходившей замуж, не получится, а значит, надо вставать, подниматься. Я же себе представляю, как это, когда любовь… те-то меня, наоборот, ненавидели. Что они сделали – какая же это любовь?

– Совершенно верно.

– Словом, начала я в тюрьме для него еду воровать, а он все твердил: не волнуйся, мол, за меня, беги, как только сумеешь. Но я отперла его камеру, а после угнали мы пару коней… только папкиных писем и иглострела назад вернуть не смогли. Во второй раз ехали куда медленнее, куда осторожнее и проскользнули, а там я назвалась дочерью нашего дюко, и Эко сказал то же самое. А я еще завела разговор, как мы в войне победим. Тут они поняли, что нас надо либо поскорей выдать дюко, либо принять нашу сторону. И так и сделали. Карточек нам отсыпали, драгоценностей, дали мечи, иглострелы, новых коней, и на вторую ночь мы вроде как улизнули тишком, нашли место нужное и упросили одного из тамошних святых патре нас поженить. Улыбаешься? Здорово!

– Как же тут не улыбнуться?

– Папка, наверное, разозлится: Эко ведь чужеземец. Хотя кто его знает – может, и нет. Насчет папки не угадаешь.

Я напомнил ей, что Торда тоже чужеземка.

– Нет, чужеземец – то есть не из Грандечитты. Только Грандечитта теперь далеко, где-то там, в небе, и никому из нас больше ее не увидеть. Мы боялись, как бы тот патре не начал расспрашивать насчет всякого, и он вправду начал, только спрашивал совсем не про то, чего мы опасались – ну, скажем, сколько мне лет да где мой отец. Он боялся, что мы не любим друг друга и вместе надолго не останемся. Пришлось уверять его раз за разом: любим, мол, и расставаться не станем… и ведь не станем!

– Хор-рошая девочка!

– Наконец поженил он нас, позвав еще двух патре в свидетели, и все расцеловали невесту, – с улыбкой закончила Мора. – А ночь оказалась совсем не такой, как те разы, вот только, когда я уснула, мне Фава приснилась.

– И сон пришелся тебе не по нраву? – кивнув, уточнил я.

– Нет, нет, наоборот. Будто я снова маленькая, и мы, как всегда, играем – в куклы и все такое, только она не…

– Не ингума.

– В точности. Понимаешь, Инканто, я, когда познакомилась с ней, думала, она – обычная девчонка, как я, а во сне она вправду обычной девчонкой стала. Я еще удивлялась: как могла за ингуму ее принимать? На следующую ночь – опять тот же сон. И на следующую. Не то чтоб мы всякий раз занимались одним и тем же да говорили одно и то же – просто играли с ней, с Фавой, каждую ночь. Другие сны мне тоже снились, но один, об играх с Фавой, обязательно повторялся. Нет, вроде бы все славно, чудесно… только, сдается мне, что-то тут не так.

– А по-моему, все замечательно.

– А вдруг тут опасность какая-то?

– Сомневаюсь, – ответил я. – Сомневаюсь и даже завидую. Как мне хотелось бы самому вновь становиться маленьким хотя бы во сне… Многое бы за это отдал – было бы что отдавать!

Мора с задумчивым видом кивнула.

– Не хочешь ли ты, чтоб я прекратил эти сны? Если хочешь, возможно, сумею, но должен сразу, сейчас же предупредить: затоскуешь по ним – возобновить их уже не удастся. Успешно прекратив их, я прекращу их навеки, понимаешь?

На это Мора ответила новым серьезным, задумчивым кивком.

– Поразмысли как следует, но решать придется немедля: я ведь надолго здесь не задержусь. О нет, – добавил я, заметив, как она изменилась в лице, – умирать я не собираюсь. По крайней мере, боги пока не предрекали мне близкой смерти, а ведь с одной из богинь я разговариваю во сне почти всякий раз, как усну. Дело лишь вот в чем: раз уж война окончена или близка к завершению, я отправлюсь домой. И еще должен предупредить: когда-нибудь твои сны могут прекратиться сами собой.

Мора, выпрямившись, расправила плечи.

– Если они, по-твоему, не опасны, пусть лучше снятся как можно дольше.

– Хор-рошая девочка!

– По-моему, решение весьма разумное. Детство твое кончилось очень быстро, да и самой тебе, знаю, не терпится с ним распрощаться. Рад видеть, что Иносущий, чья мудрость превыше и моей, и твоей, нашел возможность продлить его…

Умолкнув, я запустил пальцы в бороду.

– Что с тобой? – заволновалась Мора.

– Тебе ведь нравилась Фава, верно? Даже после того, как ты узнала, кто она такова?

– Ну да, – кивнув, подтвердила Мора. – У меня же, кроме нее, подруг не было вовсе. Но даже если б и появились, хоть целых две дюжины, она все равно осталась бы самой лучшей.

– Увы, больше ты ее, иначе как во сне, не увидишь.

– Она погибла? Но это же не ты ее убил, Инканто? Не ты?

– Нет. Я старался спасти ее, но не сумел.

Мора взъерошила пятерней короткие темные волосы.

– Это… просто с ума сойти! А я только вчера ночью с ней в куклы играла…

Я кивнул.

– Но ведь играла? Взаправду?

– Думаю, да. Видишь ли, Мора, смерть не властна над личностью… над внутренней ипостасью. Фава, как нам с тобою известно, была ингумой, но внутренняя, духовная ее ипостась – нет, о чем также знаем мы оба. Когда ты – увы, все мы смертны – в свое время умрешь, от тебя тоже останется лишь эта, внутренняя ипостась, и никаких иных… или, выражаясь слегка точнее, твоя внутренняя ипостась останется единственной «тобой», существующей где бы то ни было.

– И значит, надо бы эту внутренняя ипостась… как бы тут выразиться… в порядке держать? Чтобы самой не стыдно было за ту, кто внутри?

– Именно, Мора. Именно. На мой взгляд, пока ты справляешься замечательно, однако это только начало. Позволь, я открою тебе кое-какой секрет.

– Если мне, по-твоему, нужно это знать…

– По-моему, это нужно знать каждому. Известен мне и другой секрет того же рода, однако его раскрыть я не могу, ибо связан словом, данным умиравшему… а в этот проник сам, и посему вправе распоряжаться им как пожелаю.

– Рассказывай.

– Творя наш круговорот, Иносущий устроил так, что равновесия в нем куда больше, чем может показаться с первого взгляда: всякому прибытку сопутствует убыль, а всякой убыли – прибыток. Отец твой по меркам Бланко богат. Богатство, разумеется, штука весьма хорошая, но и накладывает на богача определенную ответственность, а также подвергает определенным соблазнам, неведомым более бедным соседям. Не хочешь ли возразить?

– Что бы они ни болтали, человек он хороший.

– Так и есть. Кстати, я позабыл упомянуть соседскую зависть, один из главных недостатков богатства, хотя отнюдь не единственный. Нет, я вовсе не утверждаю, что в бедности ему жилось бы лучше, радостнее, хотя многие с этим не согласятся. Просто хочу отметить: разница в уровне жизни между ним и соседями не слишком значительна, что бы ни думала на сей счет та или другая сторона.

– Ага… кажется, понимаю.

– Примерно так же обстоит дело и с внутренними ипостасями. Когда умирает ребенок, мы скорбим, плачем, рвем на себе одежды и волосы, однако внутренняя ипостась ребенка в большинстве случаев намного превосходит нашу. Если дитя умирает совсем маленьким, во всех. Чем дольше живешь, тем труднее сохранить внутреннюю ипостась в прежнем виде… тем трудней уживаться с самим собой. К примеру, мне пришлось столкнуться с такими трудностями, что я не рискну утверждать, будто преуспел в этом.

– Шелк… Хор-роший! – заверил меня Орев.

– И птичка тоже хороший, – с улыбкой ответил я.

– Шелк? Это и есть твое настоящее имя? И книжка та – про тебя?

– Едва ли.

Мора в изумлении подняла брови и отвела взгляд в сторону.

– Перед вашим с мужем приездом я созвал к себе весь наш отряд. Ну и тесно здесь стало! Сама видела.

– Еще бы!

– Комнат просторнее в этом домишке нет. Прочие только хуже, теснее, а выходить наружу мне, пожалуй, не стоит еще день или два. Живут здесь старуха и женщина помоложе. К обеим можно обращаться «Джали». Не сделаешь ли ты, Мора, мне одно одолжение?

– Конечно! Ты для меня вон сколько всякого сделал, да и уродовать внутреннюю ипостась как-то не хочется. Что тебе нужно?

– Из чистого любопытства: а внешнюю ты до сих пор полагаешь уродливой?

Мора отрицательно качнула головой.

– Эко говорит, я красивая. Конечно, неправда это: красивой мне в жизни не стать, но похудеть я в отлучке уже успела неплохо, заметил?

Я кивнул.

– Надо бы еще веса сбросить. Я постараюсь. Ясное дело, с Тордой мне не равняться, как ни старайся, однако и с лицом, и с одеждой кое-что сделать можно, – деловито заметила Мора, коснувшись свободной шелковой блузы, – и тут я своего не упущу.

– Еще год-другой, и Торде придется с прискорбием признаться – если не вслух, то хотя бы самой себе, – что ей никогда не сравниться с тобою ни внешностью, ни разговором, ни манерой держаться.

– Спасибо на добром слове. Так что там насчет одолжения?

– Понимаешь, совещание хотелось бы возобновить, но ограничив число присутствующих. Будь добра, приведи сюда любую из двух Джали, но не обеих.

– Ладно.

– И, полагаю, всех троих пленников, а значит, и штурмовика, стерегущего их. И еще дюко Сфидо, рядового Куойо и твоего мужа. Тебе самой тоже буду рад. Помнится, ты изъявляла желание, и если не передумала…

– Нет, вовсе нет. Спасибо.

– Птичка… тут? – спросил Орев, едва она вышла. – Шелк… Хор-роший!

– Очевидно, что я собираюсь предпринять… или, по крайней мере, попробовать, ты уже знаешь. Вот только одобряешь ли?

– Шелк… Хор-роший! – повторил Орев.

Первым на зов явился Шкура. Я объяснил ему: поскольку-де стул в комнате только один, его нужно оставить дочери генерала Инклито, а он может сесть ко мне на кровать или, если так больше нравится, на пол.

Шкура покачал головой.

– Хозяйка ведь тоже придет? Она вроде ее искала.

– Возможно.

– Так не стоять же ей на ногах в собственном доме! Схожу раздобуду ей еще стул или кресло.

Тут подошли и дюко Ригольо с генералом Морелло и полковником Терцо, охраняемые кучером Инклито. Последнему я сказал, что рад его видеть, поскольку он, вместе с дочерью и зятем Инклито, может представлять здесь его самого.