Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Солдат направил луч света на себя – на собственную стальную грудь в пятнах камуфляжа.

– Стреляй в меня.

– Я – лояльный, добропорядочный гражданин, – возразил Шелк. – Стрелять по нашим солдатам мне и в голову бы не пришло.

Солдат ткнул в лицо Шелка зияющим дулом пулевого ружья.

– Видишь? Стреляет пулями из обедненного урана длиной в мой большой палец и примерно той же толщины. Не выстрелишь, я выстрелю в тебя, и моя пуля разнесет твою голову вдребезги, как банку пороха. Стреляй.

Шелк выстрелил. В туннеле хлопок иглострела показался необычайно громким. На широченной груди солдата образовалась блестящая царапина.

– Еще.

– А смысл-то каков? – проворчал Шелк, опуская иглострел в карман.

– Я просто дал тебе еще один шанс, – объяснил первый солдат, передавая источник света второму. – Ладно, своей очередью ты не воспользовался. Дай оружие мне.

– Чтобы ты из него в меня выстрелил? Я ведь погибну.

– А может, и нет. Давай сюда иглострел, поглядим.

Шелк отрицательно замотал головой.

– Я, по твоим словам, арестован. Если так, ты обязан вызвать ко мне адвоката, буде я изъявлю желание такового нанять. Так вот, изъявляю. Зовут его Лисом, он держит приемную на Прибрежной улице, в Лимне – то есть наверняка неподалеку отсюда.

Второй солдат хохотнул – жутковато, нечеловечески, будто кто-то провел стальной линейкой по зубьям пилы.

– Оставь его, капрал. Я – сержант Песок, патера. Кто этот шпион, о котором ты говорил?

– Об этом я предпочту умолчать, пока тот же вопрос не задаст один из членов Аюнтамьенто.

Песок поднял ствол пулевого ружья, направив дуло Шелку в живот.

– Био вроде тебя, патера, гибнут здесь, внизу, что ни день. Забредают в туннели, а назад большей частью не возвращаются. Подожди минутку, и сам одного такого увидишь – ну, если доживешь. Гибнут, а потом их сжирают, не оставляя даже костей. Клочья одежды, может, и уцелеют, но это уж как повезет. Можешь не сомневаться: врать мне не резон, так что поверь. Целее будешь.

– Я верю, верю…

Шелк провел ладонями вдоль бедер, стараясь стряхнуть с одежды побольше пепла.

– Постоянные приказы-инструкции велят нам уничтожать любого, кто угрожает Вирону. Зная насчет шпиона, но не сообщая о нем нам, ты сам выходишь не лучше шпиона. Тоже угрожаешь Вирону. Понимаешь, к чему я веду?

Шелк неохотно кивнул.

– Капрал Молот тебя разыгрывал. Стрелять он не собирался – разве что задал бы тебе легкую трепку. А я не шучу, – заверил его Песок и звучно щелкнул предохранителем. – Назови шпиона.

Заставить себя раскрыть рот оказалось задачей отнюдь не из легких. Еще одна нравственная капитуляция в бесконечной череде ей подобных…

– Имя его – Журавль. Доктор Журавль.

– Может, он тоже слышал? – предположил Молот.

– Вряд ли. Когда ты спустился сюда, патера? Назови время, хотя бы примерно.

Выходит, доктора Журавля вскоре возьмут под арест, а в итоге расстреляют либо отправят в ямы… Едва подумав об этом, Шелк вспомнил, как Журавль, подмигнув ему, ткнул пальцем вверх со словами: «Похоже, кому-то там, наверху, ты пришелся по сердцу. Надо думать, некоей весьма увлекшейся тобою богине», – благодаря чему он, Шелк (ведь переданный ему Журавлем предмет был прислан от Гиацинт), и сумел догадаться, что это ее азот.

– Если не уверен, патера, то хоть догадку выскажи, – посоветовал Песок. – Сегодня мольпица, час уже довольно поздний. Во сколько ты оказался здесь?

– По-моему, незадолго до полудня… быть может, часов в одиннадцать. Из Вирона я прибыл первым голомеросом, затем по крайней мере час провел в Лимне и лишь после двинулся Паломничьим Путем к святилищу Сциллы.

– А стеклом ты там, наверху, воспользовался? – спросил Молот.

– Нет. Разве там есть стекло? Если и есть, я его не заметил.

– Под табличкой с пояснениями, кем выстроено святилище. Поднимаешь ее, и вот оно, стекло.

– Он ведь к чему клонит, патера, – вмешался Песок. – Под вечер, перед тем как мы заступили в наряд, по стеклу в штаб дивизии передали кое-какие новости. Похоже, советник Лемур сам лично поймал шпиона. Доктора по имени Журавль.

– Ну и ну! Это же замечательно!

Песок склонил голову набок.

– Что замечательно? Что ты тащился сюда, вниз, зря?

– Нет, нет! Дело совсем в другом, – улыбнувшись впервые с тех пор, как от него улетел Орев, пояснил Шелк. – Выходит, я ни в чем не виноват, понимаешь? Я ведь чувствовал за собой долг сообщить обо всем, что мне стало известно, кому-то наделенному властью. Тому, кто сможет что-либо предпринять. И понимал, что в результате Журавль пострадает. Вероятнее всего, погибнет…

– Он же – всего-навсего био, патера, – едва ли не искренне утешил его Песок. – Вы, био, монтируетесь друг у друга в утробе, поэтому вас миллионы. Одним больше, одним меньше – разницы никакой.

С этим он двинулся наверх. Ноги его на каждом шагу глубоко вязли в пепле, но шел он уверенно, твердо.

– Тащи его с нами, капрал.

Молот подтолкнул Шелка стволом ружья.

– Пошли.

Менее чем в чейне от места, где солдаты обнаружили Шелка, среди россыпей пепла, не в силах подняться, однако злобно рыча, лежала еще одна собакоподобная тварь.

– Кто это? – удивился Шелк.

– Бог. Один из тех, что жрут вас, био, здесь, под землей.

Шелк, не сводя глаз с издыхающего зверя у ног, укоризненно покачал головой:

– Богохульствующий вредит лишь себе самому, сын мой.

– Идем, патера, идем. Вот ты, авгур, приносишь богам жертвы каждую неделю, так?

– И даже чаще, если имею к тому возможность.

Ноги с каждым шагом вязли в пепле сильней и сильней.

– Ага. Ну а остатки? С ними у вас что делают?

Шелк оглянулся на идущего следом солдата.

– Если жертва съедобна – а чаще всего так и есть, раздаем ее мясо пришедшим на церемонию. Неужели ты, сын мой, ни разу в жизни не посещал жертвоприношений?

– Отчего ж, посещал. Гоняли нас как-то.

Перехватив пулевое ружье в левую руку, Молот подал правую Шелку.

– Держись, патера. А как насчет остального? Куда деваются шкуры, головы и так далее? И жертвы, которые не годятся вам в пищу?

– Все это сгорает на алтарном огне, – объяснил Шелк.

– То есть к богам отправляется, так?

– Да. Символически.

Молот походя поддел ногой труп еще одного собакоподобного зверя, валявшийся поверх россыпи пепла.

– Ваши костерки для этого не годятся, патера. Либо маловаты, либо горят не так жарко, чтоб без остатка сжечь кости крупной скотины. Бывает, в них даже мясо сгорает не до конца. И все это вместе с пеплом сваливают сюда. Строя мантейон, его стараются разместить над одним из этих вот древних подземелий, чтоб было куда девать пепел. В Лимне тоже есть мантейон, понимаешь? Сейчас мы как раз под ним. Ну а вокруг города таких мест куда больше. И богов куда больше.

Шелк нервно дернул кадыком.

– Понимаю.

– Помнишь тех, которых мы распугали? Как только уйдем, вмиг вернутся. Еще услышим, как они тут хохочут и грызутся за лакомые куски.

– Живее, капрал, живее! – крикнул Песок, успевший изрядно опередить обоих.

Шелк, и без того шагавший как можно скорее, попробовал ускорить шаг, однако Молот негромко пробормотал:

– Не обращай внимания: он целыми днями так. Иначе ж лычек не заработать.

Подойдя к Песку почти вплотную, Шелк обнаружил, что бесформенный серый тюк у его ног – человеческое тело.

– Взгляни, патера, – велел Песок, указав под ноги дулом ружья. – Может, знакомый?

Послушно припав возле трупа на колено, Шелк поднял одну из истерзанных рук, попробовал смахнуть пепел с лица погибшего, однако под пеплом не оказалось ничего, кроме ошметков мяса да осколков кости.

– Обглодано! Обглодано подчистую! – воскликнул он.

– С богов станется. Один укус – и все. Проще, чем мне лицевую панель снять или тебе надкусить эту штуку… как вы их называете?

Шелк поднялся на ноги, потирая ладони в отчаянных попытках оттереть их дочиста.

– Боюсь, я не понимаю, о чем ты.

– Такие круглые, красные, с деревьев. А, вспомнил: яблоки. Ты благословлять его, или как там положено, не собираешься?

– Ты о Прощении Паса? Прощение Паса может быть даровано лишь до наступления смерти. Согласно букве канона, до гибели последних клеток тела. Убит он вами?

Песок отрицательно покачал головой:

– Не стану врать, патера: если б мы его засекли, крикнули «стой», а он пустился бежать – пристрелили бы без разговоров. Но мы его не заметили. При нем был фонарь – вон там где-то валяется. И иглострел. Иглострел я прибрал. Наверное, поэтому он считал, что бояться ему нечего. Однако боги, должно быть, ошивались тут, как всегда. Вдобавок здесь чаще всего темно: пепел светочи залепляет. Может, фонарь его сквозняком задуло, а может, боги проголодались сильнее обычного, бросились на него и смяли.

– Угу, – промычал в знак согласия Молот. – Не место тут для био, патера, верно сержант говорит.

– Но его нужно хотя бы похоронить, – рассудил Шелк. – Если позволите, я все сделаю сам.

– Если ты собираешься хоронить его в пепле, боги раскопают, как только мы уйдем, – заметил Песок.

– Тогда возьмите его с собой, унесите отсюда. Я слышал, вы, солдаты, гораздо сильнее нас.

– Я мог бы и на тебя его погрузить, – проворчал Песок, – но ни того ни другого делать не стану.

Отвернувшись, он зашагал вперед, а Молот двинулся за ним следом.

– Идем, патера, – оглянувшись, окликнул он Шелка. – Ты ей уже ничем не поможешь. Мы тоже.

Испугавшийся, как бы его не бросили под землей, Шелк, припадая на поврежденную ногу, поспешил за солдатами.

– Разве ты не говорил, что это мужчина?

– Сержант, может, и говорил. А я обыскивал ее карманы, и, по-моему, это женщина в мужской одежде.

– Очевидно, это она и шла Паломничьим Путем впереди, опережая меня примерно на полчаса, – словно бы размышляя вслух, заговорил Шелк. – Я по дороге остановился, вздремнул, сколько проспал, сказать не могу… а она, видимо, шла без остановок.

Молот запрокинул голову, изображая усмешку.

– Я, говорят, в последний раз продремал семьдесят четыре года. Придем в штаб дивизии, могу показать пару сотен резервистов, вообще ни разу не просыпавшихся. И кое-кого из ваших, из био, тоже.

– Да, будь добр, сын мой, покажи, – попросил Шелк, вспомнив, что слышал во сне от Мукор. – Очень хотелось бы поглядеть.

– Тогда поторапливайся. Возможно, майор еще решит посадить тебя под замок. Там посмотрим.

Шелк согласно кивнул, однако на миг задержался, чтоб оглянуться назад. Безымянный труп вновь превратился в бесформенный тюк: все его отличительные черты – даже черты бренных останков человеческого существа – скрылись во мраке, устремившемся обратно куда быстрее уродливых тварей, которых солдаты называли богами. Подумать только: если даже смерть патеры Щуки, умершего наедине с самим собой, в соседней спальне, мирно, от старости, без звука, без сопротивления прекратив дышать, казалась невообразимо ужасной, насколько ужаснее, насколько страшней умереть в этих подземных лабиринтах, в царстве тлена и тьмы, в сих червоточинах, пронизывающих насквозь тело круговорота?

– Патера Шелк шел сюда? – спросил Чистик у ночной клушицы, восседавшей на его плече?

– Да, да! – беспокойно захлопав крыльями, каркнул Орев. – Отсюда! Идти… святилище!

– Я лично туда не потащусь, – заявила Синель.

– Туда в потемках никто и не ходит, дорогуша, – робко отважилась заметить старуха, как раз в тот момент проходившая мимо белого валуна, отмечавшего начало Паломничьего Пути, – а скоро уже стемнеет.

– Темнота… хор-рошо! – с незыблемой уверенностью объявил Орев. – Днем сквер-рно. Спать.

Старуха захихикала.

– Один наш друг ушел к святилищу еще днем и до сих пор не вернулся, – объяснил Чистик.

– Ой, мама! – ахнула Синель. – А там вправду живет какая-то тварь, людей жрущая? Эта полоумная птица твердит, будто святилище его проглотило живьем!

Морщинистое лицо старухи расплылось в ободряющей, жизнерадостной улыбке.

– О нет, дорогая. Вот со скалы упасть – это запросто. Почти каждый год кто-нибудь да упадет.

– Слыхал? – взвизгнула Синель. – Хочешь, топай сам по этим камням хоть к Иераксу, лохмать его, в зубы, а я возвращаюсь к Орхидее!

Чистик молча ухватил ее за запястье и заломил руку так, что Синель рухнула на колени.

Охваченный благоговейным восторгом, Шелк взирал вверх, на ряды серых стальных полок. Около половины из них пустовали, но остальные занимали солдаты, лежавшие навзничь, вытянув руки по швам, словно спящие… либо мертвые.

– В старые времена, только-только построенное, все это находилось под озером, – непринужденно сообщил ему капрал Молот. – Если кто вздумает захватить, напрямик вниз не попасть, понимаешь? И точное место еще поди вычисли. Придется подземельями топать, в обход, а тут полно коридоров, где два десятка жестянок сдержат целую армию.

Завороженный видом покоящихся на полках солдат, Шелк машинально кивнул.

– Думаешь, сюда вода непременно должна просочиться? Не тут-то было. Над нами уйма сплошного камня. А еще есть четыре громадных помпы, чтоб откачивать ее, если отыщет лазейку, так три из них даже ни разу пока не включали. Я, когда меня разбудили, здорово удивился, узнав, что озеро за холм отступило, но все равно работенка тем, кого пошлют брать это место, предстоит грязная. Не хотелось бы мне среди них оказаться, ох не хотелось бы!

– И ты вот так же спал здесь семьдесят пять лет? – пролепетал Шелк.

– Семьдесят четыре, если речь о последнем разе. Все они тоже некоторое время бодрствовали, как я сейчас. Но если ты не против двинуться дальше, я тебе покажу тех, кого вообще еще не поднимали. Идем?

Шелк двинулся за ним.

– Должно быть, вас здесь не одна тысяча?

– Сейчас осталось тысяч около семи. Понимаешь, когда мы пришли сюда из-под Короткого Солнца, он – Пас то есть – дело поставил так, чтоб обеспечить каждому из городов независимость. Рассудил: если у кого-то окажется чересчур много территории, он непременно попробует захватить Майнфрейм. Сверхмозг, ведающий астрогацией и управляющий кораблем.

– Ты хочешь сказать, всем нашим круговоротом? – несколько сбитый с толку, уточнил Шелк.

– Ага, точно. Круговоротом. Так вот что он, понимаешь ли, сделал – и, на мой взгляд, крайне умно поступил: придал всем городам по дивизии тяжелой пехоты. По двенадцать тысяч жестянок. В крупных наступательных операциях не обойтись без бронетехники, без авиации, без мотопехоты и прочего подобного хлама. А вот в обороне лучше кучи тяжелой пехоты не найти ничего. Разбей круговорот на пару сотен городов, выдели каждому по дивизии для обороны, и вся конструкция даже не дрогнет, что б ни попробовал выкинуть какой-нибудь спятивший кальд. Три сотни лет продержалась, как видишь, а у нас – я уже говорил – больше половины исходных сил к службе годны.

– В Вироне больше нет кальда, – заметил Шелк, обрадовавшись возможности в свою очередь сообщить собеседнику хоть что-нибудь новое.

– Ага, это точно, – заметно встревожившись, кивнул Молот. – Слыхал, слыхал. Скверный, лохмать его, поворот: мы же, согласно имеющимся приказам, состоим у него в подчинении. Правда, майор говорит, что сейчас нам следует подчиняться Аюнтамьенто, но это никому из наших не по душе. Известно тебе, патера, что такое приказ-инструкция постоянного действия?

– Наверное, нет, – признался Шелк, поотставший от Молота, чтоб сосчитать ярусы в стеллаже (таковых оказалось двадцать). – Кажется, Песок что-то говорил о них?

– У тебя они тоже есть, – сообщил ему Молот. – Смотри.

С этими словами он резко, что было сил ударил Шелка с левой в лицо. Руки Шелка сами собой взвились кверху, прикрывая голову, однако громадный стальной кулак, остановленный Молотом, замер на расстоянии не более толщины пальца от его предплечий.

– Видал? Твои действующие приказы велят рукам защищать циферблат, в точности как наши велят нам защищать Вирон. Изменить их или избавиться от них вовсе тебе не по силам, хотя кто-то другой, наверное, смог бы их поменять, как следует покопавшись под твоей черепушкой.

– А еще один из таких приказов – нужда в поклонении, – неторопливо, задумчиво заговорил Шелк. – Безотчетное стремление благодарить бессмертных богов, даровавших нам все, что мы имеем, вплоть до самой жизни, присущее человеку от рождения. Ты и твой сержант сочли уместным отозваться о наших жертвах не в самых лестных тонах, и я охотно признаю: да, они вправду прискорбно несоразмерны. Однако ж они в значительной степени удовлетворяют сию неутолимую иными способами потребность… как для множества индивидуумов, так и для сообщества в целом.

Молот с сомнением покачал головой.

– Трудновато мне, патера, вообразить себе Паса, впивающегося зубами в тушу прирезанного козла.

– Но так ли тебе тяжело вообразить его обрадованным, пускай хоть самую малость, сими конкретными, зримыми свидетельствами того, что мы о нем не забыли? Что мы – даже жители нашего квартала, прозябающие в ужасной бедности, – готовы делиться с ним пищей, как она ни скудна?

– Нет, это я как раз вполне себе представляю.

– Тогда нам с тобой не о чем и спорить, – подытожил Шелк, – поскольку я тоже вполне представляю себе все это применительно не только к Пасу, но и ко всем прочим богам – и к остальным из Девятерых, и к Иносущему, и к божествам меньшим.

Молот остановился и повернулся к Шелку, загородив массивным телом почти весь проход.

– Знаешь, чем ты, по-моему, сейчас занят, патера?

Завершивший фразу, прежде чем осознал, что сказал – что, по сути, он отказался причислять Иносущего к меньшим богам, – Шелк замер, похолодел от ужаса. Сомнений быть не могло: сейчас его обвинят в ереси.

– Понятия не имею, – только и смог пролепетать он.

– По-моему, ты пробуешь на мне то, что собираешься говорить высшим чинам. Прикидываешь, как будешь убеждать их отпустить тебя с миром. Может, сам того не зная, но я думаю, так оно и есть.

– Возможно, я и пробую оправдаться, – с невероятным облегчением признал Шелк, – но это не значит, что я лгу, и искренности моих слов отнюдь не умаляет.

– Наверное.

– Как ты считаешь, меня вправду отпустят?

– Не знаю, патера. И Песок тоже не знает, – запрокинув голову (что означало ухмылку), отвечал Молот. – Потому и разрешил сюда тебя притащить, показать, что у нас тут да как, понимаешь? Был бы он уверен, что начальство тебя отпустит, сам отпустил бы без лишних слов. А знал бы наверняка, что начальство посадит тебя под замок, ты б давно уж сидел под замком, в темной камере – ну, может, с роскошеством в виде бутылки родниковой воды: ты ему вроде бы пришелся по нраву. Однако ты говорил, будто мы обязаны вызвать к тебе адвоката, а что скажет майор, Песок точно не знает, потому и разрешил тебе чуток почиститься… и деликатность блюдет, пока ты у меня под присмотром.

– И даже иглострел мой – точнее, не мой, одолженный добрым другом – не стал отнимать, что крайне любезно с его стороны.

Тут Шелк слегка запнулся и продолжил лишь потому, что так велела совесть:

– Возможно, не следовало бы этого говорить, сын мой, но разве ты не рассказал мне немало такого, что очень хотелось бы разузнать шпиону? Я, как уже говорил, не шпион, а добропорядочный гражданин, и посему не на шутку встревожен тем, что все то же самое может узнать настоящий шпион. Например, численность нашей армии – семь тысяч солдат.

Молот прислонился плечом к полкам.

– Спусти пар. Думаешь, был бы я бестолковой жестянкой, стали б меня будить да назначать в ДР? Что я тебе сообщил? Всего лишь что брать нас штурмом – коррозия та еще. Вот и пускай шпионы, вернувшись домой, начальству об этом докладывают. Вирону плевать. К тому же я не только рассказал, но и показал тебе – на, гляди! – что в Вироне имеются семь тысяч жестянок, готовых хоть сейчас в бой. По слухам, ни в одном из других городов нашей части Круговорота даже полстолька не наберется, так что в Вирон пусть лучше не суются, а если Вирон велит наизнанку вывернуться, пускай выворачиваются мехом внутрь.

– Выходит, все, что ты рассказал, мне ничем не грозит? – уточнил Шелк.

– Ни капельки. Ты как, резервы смотреть не раздумал?

– Разумеется, нет, если ты не раздумал мне их показывать. А позволь спросить… странно ведь получается: с одной стороны, шпионов вы опасаетесь, а с другой – не препятствуете человеку, который вполне может оказаться шпионом (хотя я, повторюсь, не из них), осматривать этот объект.

– Все просто: шпионам он не интересен. Иначе мы бы их строем сюда водили и с миром отправляли назад. Нет, им нужно выяснить, где найти наше правительство.

Шелк вопросительно поднял брови:

– То есть где собирается Аюнтамьенто?

– Пока что – да.

– По-моему, его должны оборонять еще надежнее, чем вашу штаб-квартиру… а если так, какой смысл?

– Его и обороняют надежнее, – подтвердил Молот, – только по-другому. Иначе обнаружить было бы слишком легко. Вот ты видел нас с сержантом. Как считаешь, патера, мы – железяки прочные?

– И даже очень.

Молот поднес к его носу весьма впечатляющий кулачище.

– Под силу тебе побить меня?

– Разумеется, нет. Я вполне понимаю: ты прихлопнешь меня одним махом, если захочешь.

– Ну а из твоих знакомых био со мной кто-нибудь справится, как полагаешь?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Самый грозный из знакомых мне био – мой друг, Чистик. Ростом несколько выше меня, сложен гораздо крепче, и боец он умелый, опытный… но ты, не сомневаюсь, одолеешь его без труда.

– На кулачках-то? Еще бы! Челюсть сломаю с первого же удара. И вот про это вспомни, – добавил Молот, ткнув пальцем в блестящую царапину, оставленную иглой на его камуфлированной груди. – Ну а представь, что у нас обоих по пулевому ружью?

– Ружья у Чистика, думаю, нет, – дипломатично заметил Шелк.

– Допустим, виронские власти выдали ему и ружье, и коробку патронов.

– В таком случае вопрос, на мой взгляд, сводится к везению.

– А друзей, кроме тебя, патера, у этого твоего знакомого, Чистика, много?

– Наверняка да. Одного, по имени Кошак, помню точно: этот еще здоровее, выше, чем Чистик. И одна из наших сибилл с Чистиком, безусловно, в дружбе.

– Ну, ее мы в счет брать не станем. Допустим, мне довелось биться с тобой, Чистиком и тем третьим био, Кошаком, и все вы, трое, вооружены пулевыми ружьями. Что тогда?

– Тогда, я думаю, исход возможен любой, – по-прежнему осторожно, опасаясь чем-либо обидеть капрала, ответил Шелк.

Капрал Молот, выпрямившись, шагнул к Шелку, грозно навис над ним.

– Ты прав. Может, я сумею перестрелять всех троих, а может, вы пристрелите меня, не получив ни царапины. Но что, по-твоему, самое вероятное? Откровенно скажу, соврешь – на том всей моей любезности и конец. Прежде чем дать ответ, поразмысли об этом как следует. Ну, так как? Вас против меня трое, у всех у нас ружья…

Шелк, хмыкнув, пожал плечами.

– Как пожелаешь. Конечно, я в военном деле разбираюсь не слишком, но, на мой взгляд, скорее всего, ты убьешь одного либо двоих из нас, но и сам погибнешь… как говорится, в процессе.

Молот вновь запрокинул голову, обозначив усмешку.

– Похоже, тебя, патера, не так-то легко напугать, а?

– Напротив, я – человек довольно робкого нрава. И не на шутку перепугался – до сих пор боюсь – собственных слов, но ты же хотел именно этого… правды.

– Сколько в Вироне био, патера?

– Не знаю, – потирая щеку, протянул Шелк. – Какой, однако ж, интересный вопрос! Правду сказать, я об этом прежде никогда не задумывался…

– Ты – человек сообразительный, это я уже понял, а самому мне подолгу бывать в городе не доводилось давно. Как по-твоему, сколько?

Шелк вновь потер щеку.

– В идеале мы – то есть Капитул – стремимся содержать по мантейону на каждые пять тысяч горожан, а в наши дни почти все жители города – био. Хемы, конечно, тоже найдутся, но их не так уж много – самое большее один из двадцати. Действующих мантейонов в городе сейчас сто семнадцать… по крайней мере, так обстояли дела, когда я заканчивал схолу.

– Выходит, пятьсот пятьдесят пять тысяч семьсот пятьдесят, – подсчитал Молот.

– Но на самом деле соотношение гораздо выше. Более шести тысяч на каждый – это наверняка, а может быть, даже по восемь или по девять.

– Ладно. Допустим, шесть тысяч био на мантейон, – решил Молот, – раз уж ты так уверен, что их больше. Всего получается семьсот две тысячи био. Ну, скажем, половина из них – мелюзга, так? Половина оставшихся – женщины. Из них в драку сунутся разве что единицы, их тоже в расчет не берем. Остается сто семьдесят пять тысяч пятьсот мужчин. Считай, половина – кто стар, кто хвор, а кто просто сбежит и спрячется. В остатке – восемьдесят семь тысяч семьсот пятьдесят. Понимаешь, патера, к чему я веду?

Ошеломленный этакой лавиной чисел, Шелк отрицательно покачал головой.

– Минуту назад мы сошлись на том, что трое меня одного, скорее всего, прикончат. Ладно. Теперь прикинем: восемьдесят семь тысяч семьсот пятьдесят против трех с половиной тысяч жестянок – к примеру, в Уике, по нашим оценкам, осталось примерно столько… получается уже не трое, а этак двадцать пять на каждого.

– Вот теперь, кажется, понимаю, – закивал Шелк.

Молот нацелил ему в лицо указательный палец толщиной в добрый ломик.

– Это все, кто пойдет в бой. Возьмем только стражу. Пять бригад, так?

– Сейчас формируют новую бригаду, резервную, – сообщил ему Шелк. – С ней получается шесть.

– Шесть бригад, по четыре, а то и по пять тысяч бойцов в каждой. Вот и скажи мне, патера, кто решит дело в случае новой войны? Мы, жестянки, или Аюнтамьенто, командующий стражей и при желании способный раздать пулевые ружья половине виронских био?

С головой ушедший в раздумья, Шелк не ответил ни слова.

– Ответ тебе, патера, теперь известен не хуже, чем нам. Может, мы и элитные силы, но на доске есть еще кое-кто. Идем. Покажу тебе резервистов.

В дальней части просторного арсенала с высоченными потолками, на полках вдоль задней стены, покоились солдаты, обернутые грязными полотнищами полимера. На руках и ногах их поблескивал густой слой вязкой черно-коричневой предохранительной смазки. Охваченный удивлением, Шелк склонился над ближайшим, чтоб рассмотреть его повнимательнее, дунул, но, обнаружив, что это не помогает, стер паутину и пыль рукавом.

– Ровно рота, – с невольной гордостью объяснил Молот, – до сих пор точно такая же, какой сошла с конвейера Конечной Сборки.

– То есть он еще… не произнес ни слова, ни разу не поднял головы, не огляделся вокруг? Ни разу за три сотни лет?

– Чуточку больше. Нас ведь, прежде чем погрузить на борт, копили лет этак двадцать.

«Этот человек появился на свет примерно в то же время, что и майтера Мрамор, – подумалось Шелку, – и, кстати, примерно в одно время с Молотом. Сейчас она стара, изношена, не слишком далека от смерти, однако Молот по-прежнему молод, силен, а этот еще не родился!»

– Можно, конечно, разбудить его хоть сейчас, – заметил Молот. – Проще простого: покричать в ухо, по груди постучать… только ты этого не проделывай.

– Не стану, – выпрямившись, заверил его Шелк. – Это запустит его мыслительные процессы?

– Они уже запущены, патера. Без них Конечной Сборки не завершить: надо же убедиться, все ли работает штатно. Запустили, да так и оставили. Только прикрутили малость, если понимаешь, о чем я, так что срок службы агрегатов практически не сокращается. Он вроде как понимает, где находится, и разговор наш слышит, но особого смысла в нем не находит. Не задумывается ни о чем. Однако если вдруг что случится, вроде пожара в расположении, тут же проснется. С полным набором постоянных приказов-инструкций.

– Мне крайне не терпится задать вопрос обо всем том, что ты рассказывал, – признался Шелк. – И не один вопрос – с полдюжины. Очень надеюсь, ты на них не рассердишься, хотя можешь счесть их невежливыми… но прежде всего скажи: с прочими спящими здесь солдатами дела обстоят точно так же?

– Не совсем…

Тревога в голосе Молота живо напомнила Шелку о его недовольстве по адресу Аюнтамьенто.

– После того как некоторое время бодрствуешь, отключиться куда труднее. Видимо, из-за того, что нового вокруг происходит куча. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да, – кивнув, подтвердил Шелк.

– Поначалу-то кажется, будто просто лежишь да лежишь. Будто бы что-то не так. Будто бы ты вообще не собираешься засыпать, а значит, можно и встать – разницы никакой. На самом деле, конечно же, не встаешь, но постоянно об этом думаешь. Думаешь, думаешь и, наконец, говоришь себе: ладно, делать все равно нечего, вспомню-ка я лучшее из случившегося – к примеру, как Шихта патрон задом наперед зарядил. Так дальше и продолжается, только со временем все начинает выглядеть не совсем таким, как было на самом деле, и ты – может, вовсе не ты, а кто-то другой, и…

Осекшись, Молот заменил недостающие слова странным, незавершенным жестом.

– Честно говоря, не могу я этого объяснить.

– Напротив, – возразил Шелк, – по-моему, ты объяснил все как нельзя лучше.

– И еще все темнее становится… Ладно, патера, я ведь еще кое-что хотел тебе показать. Идем. Надо туда, вдоль задней стены, пройти малость.

– Будь добр, сын мой, повремени минутку.

Водрузив правую ногу на нижнюю поперечину стеллажа, Шелк размотал одолженную Журавлем повязку.

– Ты не против, если я, занимаясь вот этой штукой, задам пару вопросов?

– Конечно. Валяй.

– Не так давно ты упоминал о майоре, которому предстоит решить вопрос о моем аресте. Полагаю, он – старший из бодрствующих офицеров?

– Да, – кивнул Молот, – он и есть настоящий ДР, дежурный по расположению. Мы с сержантом и все прочие наши – наряд под командованием ДР, но тоже зовемся дежурными по расположению: так уж у нас принято.

– Понимаю. А вопрос мой вот в чем: отчего этот майор, да и любой офицер – офицер, тогда как ты лишь капрал? И Песок… если уж на то пошло, отчего он – сержант? Казалось бы, все вы, солдаты, взаимозаменяемы…

Молот умолк, застыл без движения, словно статуя. Молчал он так долго, что Шелком овладело нешуточное смущение.

– Прошу простить меня, сын мой. Я ведь заранее опасался, что мой вопрос может оказаться обидным, хотя ничего обидного в виду не имел, но, увы, действительность превзошла мои худшие опасения. Беру свой вопрос обратно.

– Не в том дело, патера. Мне просто обдумать все нужно как следует, прежде чем рот разевать. Похоже, ответ тут не один.

– Мне и один ни к чему, – заверил его Шелк. – Бестактный вопрос, заданный из праздного любопытства… подобных вопросов вообще не стоило бы задавать.

– Ну, для начала: по сути, ты прав. Базовый комплект оборудования у каждого практически тот же, однако ж программные средства разные. Капралу положено знать кучу того, что майору без надобности, и, видимо, наоборот. Возьмем для примера мой говор. Ты разговариваешь по-другому, верно? Хотя оба мы говорим на одном, лохмать его, языке… прошу прощения, патера.

– До сих пор твоя речь не казалась мне сколь-нибудь странной или необычной, – с осторожностью ответил Шелк, – но теперь, обратив на нее внимание, я вынужден согласиться: да, ты, несомненно, прав.