Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Нынче ночью торговец письменными принадлежностями Аттено снова позволил мне остаться в лавке, да еще снабдил купленным специально для меня тюфячком, подушкой, простынями и тремя одеялами, но вчера я так замечательно выспался (устроившись в бочке, обнаруженной в одном из окрестных проулков), что теперь никак не могу уснуть. Что ж, если так, продолжу писать.

Сижу я на обычном месте, у витрины лавки, жгу масло Аттено в его же лампе и пишу на позаимствованной у него же бумаге: все, что он подарил мне раньше, истрачено на описание позавчерашнего ужина у Инклито до последнего листочка. Сколько мне помнится, так много в один присест я не писал еще никогда. Даже в то время, когда мы с женой сочиняли книгу о Шелке, мне ни разу не доводилось просидеть за работой столь долго без перерывов на отдых либо помех и исписать за раз такую уйму страниц.

С той минуты, как к нам, точно снег на голову свалившись, ворвался Орев, почти ничего примечательного не произошло, однако я получил два письма. Моего друга лавочника (кстати, надо бы придумать, как расплатиться с ним за позаимствованную бумагу) сей факт привел в восхищение.

– Письма, – силясь скрыть удовольствие, объявил он, – верный признак человека достойного. Достойного и просвещенного.

Коснуться пером бумаги, не оставив в его кармане крохотных квадратиков серебра, называемых здесь «дольками», или «дольками карточек», в Бланко не мог никто, о чем он был прекрасно осведомлен. Что ж, раз уж я начал эту бессвязную повесть о путешествии обратно в Круговорот с переписанного по памяти послания из Пахароку, помещу здесь и эту пару писем.

Двое юношей, только что прошедших мимо витрины с громадными псами на поводках, отсалютовали, увидев меня за стеклом в круглом оконном проеме. За спинами их, накрест переброшенные через плечо, висели пулевые ружья – помнится, на тот же манер носили оружие наши гаонские штурмовики. Стоило отсалютовать им в ответ, я вмиг, не бормоча никаких заклинаний, не принеся в дар Фельксиопе даже самой захудалой мартышки, вновь сделался прежним мальчишкой пятнадцати лет, однако отнюдь не самым младшим из Добровольцев Генералиссимы Мяты. Некогда ставший штурмовиком остается штурмовиком на всю жизнь. Вне всяких сомнений, примерно то же самое – быть может, даже в куда большей степени – чувствовал и Паук. Следовало бы написать об этом хоть что-нибудь в нашей книге, но поздно: сделанного не воротишь.

Грядет война… война не только для Бланко, но и для меня. Дабы воздать себе должное: оставляя Вечерню в той милой лодочке у берега Нади, я даже не думал скрыться от них навсегда. Ну на неделю… может, дней этак на десять, хотя в то время рассчитывал на куда более долгий срок. Что ж, ладно. Биться с ними мне не впервой, а вместо пулевого ружья и черного меча при мне азот Гиацинт. Пускай поостерегутся.

* * *

Выше мне, совсем как в Гаоне, пришлось начертать три круговорота. Нет, не потому, что я отходил куда-то, либо уснул, либо тешил плоть с какой-нибудь женщиной. На сей раз я просто-напросто, на часок прервав труд, играл с Оревом да боролся с собственной совестью. Но вот часы отбили наступившую и миновавшую полночь, и…

Многим ли я обязан моему демоническому сыну? Что именно ему должен? Поклялся никому не рассказывать и не расскажу, но что означает «рассказывать»? Сняв с двери толстенный засов, выйдя на улицу, остановив первого встречного и объяснив ему все, как хотелось бы, клятву я, вне всяких сомнений, нарушу. Но что, если написать обо всем здесь? Кто когда-либо станет читать мою писанину?

Из рук вон неаккуратно свернутое письмо Фавы скрепляла печать с нечетким, размазанным изображением цветка. Будь это в Новом Вироне, цветок наверняка оказался бы ее «соименником», а здесь… даже не знаю. Широкие лепестки, короткий стебель, и все это крайне скверно оттиснуто на розовом воске. Ясное дело, доверить такое бедняжке Море она не могла…

Говорят, она учится с Морой в палестре, причем учится просто блестяще. Что ж, этого и следовало ожидать, однако чистописание ей наверняка не дается, если, конечно, она не измыслила какого-нибудь непредставимого, невообразимого жульничества. Для родных Моры обе они, по-видимому, носят маски: Фава по определению превосходно успевает по всем предметам, а Мора по определению отстает, если не хуже того. Однако ж не так все просто. Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в женских характерах, Мора должна писать убористо и весьма, весьма аккуратно.

К бочке, служившей мне спальней, она явилась в простеньком платье, наверняка из нарядов, предназначенных для палестры, однако нацепила едва ли не все свои небогатые детские украшения и не забыла о духах. Что творилось у нее в голове, какие мысли побудили ее нарядиться для визита ко мне таким образом? Об этом мне остается только гадать.

Во-первых, платье. День в палестре был учебный, и, видимо, она сомневалась, что ей хватит духу пропустить классы. Вместо этого Мора рассчитывала разыскать меня быстро, а в палестру отправиться после. Таким образом, она не рисковала почти ничем – возможно, лишь схлопотать «птичку» за опоздание.

«Возможно»… любимое словцо патеры Шелка, отчего я и стараюсь его избегать. Какое, спрашивается, право имею я подражать Шелку в речи? Наверное, никакого… хотя стараюсь же подражать ему во множестве прочих отношений – прежде всего, в образе мыслей. Можно ли мыслить, как Шелк, не прибегая к его излюбленным выражениям? Правду сказать, действительно мысля, как Шелк, я задумался бы о сем много раньше. Сказать: буду-де следовать логике, – это пустые слова. Вот следовать логике – это все, если, конечно, действуешь с добрыми побуждениями.

Однако добрые побуждения не извиняют дурных поступков, как я и сказал Море. Надеюсь, я обошелся с нею не слишком строго, хотя строгость старался блюсти… знаю ведь, что ей, бедняжке, по сути, еще ребенку, довелось пережить.

– О признании просить не стану, – сказал я, – поскольку для меня оно не так уж важно. Правоту мою ты осознаешь наверняка, и этого вполне довольно.

Мора серьезно, без тени улыбки кивнув, уселась на голой земле перед бочкой, скрестила ноги, одернула на коленях подол чистенького голубого платьица. За разговором нас видели с полдюжины человек. Что они, интересно, о нас подумали?

– Созревание – дело сугубо индивидуальное. Одни могут созревать лет в одиннадцать, а у некоторых, у считаных единиц, дело затягивается до восемнадцати с лишним. Как правило, чем человек крупнее, тем дольше ждать.

Тут я сделал паузу, давая ей время осмыслить услышанное.

– Говоря о величине, я имею в виду не только рост, но и вес. Ты – девочка рослая и, по всему судя, – (так я избежал слова «возможно»), – об этом осведомлена. Быть может, даже чересчур хорошо. Кроме того, ты, как и я, толстовата. Я с этим стараюсь бороться, хотя и по иным причинам, но следовать моему примеру тебя вовсе не призываю. Если ты собою довольна…

Мора отрицательно покачала головой.

– В таком случае дело можно исправить. Преуспеешь – станешь женщиной раньше. О том, что значит стать женщиной, лучше поговори с бабушкой. Начнутся кровотечения… и, будучи не готовой к этому, ты можешь изрядно встревожиться.

Мора кивнула.

– Ты вправду думаешь, будто когда-нибудь я могу?..

Оборвав фразу на полуслове, она потупилась, уткнулась взглядом в разделявшую нас полоску земли.

– Хор-рошая девочка! – заверил меня Орев.

– Ну, беспокоиться о замужестве тебе пока рановато, – напомнил я, – но – да. Думаю, да.

Мора подняла взгляд. Ее застенчивая улыбка засияла золотом.

– Ты, Мора, завидуешь миловидным девушкам. Что ж, дело вполне естественное, но…

– Вроде Фавы.

– Фава вовсе не миловидная девушка, и даже не симпатичная девчонка, а лишь притворяется ею. Кто она такова, нам с тобою известно.

Вопреки всем моим ожиданиям, Мора не возразила ни словом.

– Да, зависть к ним – дело вполне естественное, – продолжил я. – Глупо, конечно, но не во вред, и все-таки будь осторожна. Гляди, как бы зависть не переросла в ненависть.

– Постараюсь, – кивнула Мора с предельной серьезностью на лице.

– Ни на минуту не упускай из виду, что они также могут тебе завидовать.

– То есть моим родным… отцу моему.

В ее голосе зазвучали нотки обиды.

– Полагаешь, тебе жилось бы куда как радостнее, не будь твой отец богат, не будь ты его единственной дочерью и не люби он тебя так крепко? Ошибаешься, Мора. Уж поверь, ошибаешься.

– Он хочет, чтоб ты перебрался жить к нам.

– Знаю. Еще вчера вечером вовсю уговаривал.

– А отчего ж ты не согласился?

– Поскольку не был уверен, что меня примут с радостью.

– Бабушка считает, ты просто чудо! Ты-то не заметил, наверное, но она то и дело напоминала папке, чтоб уговорил тебя пожить у нас – и на словах, и так, взглядами.

– Ну нет, я все видел и слышал. Понимаешь, Мора, тревожусь я отнюдь не на счет твоей бабушки.

Мора заметно смутилась.

– Папка письмо тебе написать собирается. Сам сказал.

– Я предпочел бы получить письмо от тебя.

Вновь столь же серьезный кивок.

– Ладно, вот только домой вернусь.

– Уверен, Фава постарается отговорить тебя.

– А я ей не скажу.

На время умолкнув, Мора вздохнула и вдруг с внезапной горячностью выпалила:

– Ее же сожгут, если прознают!..

– В таком случае оставаться у вас с ее стороны весьма неразумно, – как можно бесстрастнее заметил я.

– Папке расскажешь? Он ее сам, своими руками сожжет. Ненавидит их люто.

– Как и большинство людей. Быть может, и расскажу, а может, и нет. Но, разумеется, не стану, пока не сочту сие совершенно необходимым.

В глазах Моры, под полукружьями густых темных бровей, отразилась растерянность.

– Ты разве не ненавидишь их тоже?

– Нет, – отвечал я. – Видишь ли, Мора, я побывал на Зеленом и вернулся оттуда. Знаю, в подобное трудно поверить, но это святая истина. Побывал.

– Шелк… Хор-роший! – счел нужным прийти мне на помощь Орев.

Однако Мора не удостоила его даже взгляда.

– Говорят, ингуми убивают всех, кто туда ни отправится.

– Знаю, слыхал. Но это неправда. Ты ее об этом не спрашивала?

– Мы об этом не разговариваем, – пояснила Мора, понизив голос до шепота.

– Вовсе не разговариваете о ее истинной природе?

Мора, стараясь не глядеть мне в глаза, отрицательно качнула головой.

– Откуда же ты все знаешь?

– Догадалась.

– Видела ли ты ее хоть раз не… не в виде Фавы?

– Нет, – все так же, шепотом, ответила Мора, но тут же изрядно повысила голос: – Не видела и не хочу. Не хочу.

– Не думай, Мора, я ни в чем тебя не виню. Мало этого, один ингум был мне сыном. Способна ли ты в такое поверить?

– Нет, – повторила Мора.

– Однако ж это тоже чистая правда. В случае с Фавой ты долгое время даже не подозревала, кто она такова, а после, должно быть, еще дольше колебалась да сомневалась. Со мной получилось не так. Мне всерьез угрожала неминуемая гибель, а он помог мне и показался в настоящем, в собственном виде… а я перепугался настолько, что даже не счел это странным.

– Вот и я тоже в беде была.

– Знаю, и по сей причине – одной из многих – не желаю Фаве сожжения.

– С трудом представляю себе, чтоб ты чего-нибудь испугался. Чего угодно. Тебе правда было страшно?

Я мысленно вернулся в приснопамятную яму. Казалось, с тех пор миновали бессчетные годы.

– Пожалуй, к тому времени я уже смирился со смертью. Утратил все… почти все надежды, однако испуган был крайне.

– По-твоему выходит, мне нужно спровадить ее из дому.

Я кивнул.

– Но тот же помог тебе…

Я кивнул вновь.

– И в тот раз, и не только. Видишь ли, после этого он остался со мной. С нами. Другие принимали его за мальчишку примерно твоих, Мора, лет. А я видел ингума. Такова была часть нашего уговора – что он не станет обманывать меня, как обманывал остальных. Когда мы с родным моим сыном поднялись на борт посадочной шлюпки, которая повезла нас к Зеленому, он тоже отправился с нами. В то время я ненавидел его той же ненавистью, какой проникся к нему еще на борту моего шлюпа. Понимаешь, храбрые люди насмехаются над тем, чего боятся, вот и он насмехался надо мной.

– Она меня не боится.

– А зря. Зря. Согласно твоим же словам, стоит тебе рассказать обо всем отцу, он велит сжечь ее заживо.

– Он ее тогда сам сожжет, только она знает: я не проболтаюсь. А откуда обо всем узнал ты?

– Прежде всего, из рассказанной ею истории. В ней, понимаешь ли, имелось второе дно, множество оставшегося недосказанным. Твой отец – быть может, сам того не сознавая – почувствовал это не хуже меня. Помнишь, как он опешил из-за того, что мальчуган в ее истории не вернулся к родным?

Мора кивнула.

– Нас исподволь подводили к уверенности, будто он побоялся, как бы мать, в отчаянии задумавшая погубить его, не попробовала погубить его снова. Однако на правду это не походило нисколько, отчего твой отец, как и я, отверг эту мысль без раздумий. Суди сама: мальчишка настолько мал, что не знает собственного имени. О намерениях матери такой малыш мог иметь разве что самое смутное представление и начисто позабыл бы о случившемся спустя день-другой. Затем Фава намекнула, что он убегал от Прежних, а те раз за разом излавливали его снова. Столь явная нелепость, как зачастую случается с нелепыми объяснениями, сделала истинное объяснение очевидным.

Мора кивнула снова.

– Каково же истинное объяснение, Мора? Я тебе этого не скажу. Скажи мне сама, каково оно?

По мясистым, округлым девичьим щекам потекли слезы.

– По-моему, этого вовсе не было.

– Девочка… плакать, – пробормотал Орев.

– По-моему, Фава все это выдумала!

Какое-то время мы помолчали.

– У тебя острый ум, Мора, – наконец сказал я, – а имеющему острый ум порой мучительно трудно его сдерживать.

Тут Мора зарыдала навзрыд – вначале в ладони, затем в чистый, чересчур крохотный носовой платок, извлеченный из кармана платья.

– Однажды Крайт, – продолжил я, когда ее плечи перестали вздрагивать, – ингум, которого я полюбил как сына, сказал, что мы для них – дойный скот. Это неправда, но на Зеленом ингуми попробовали воплотить сие в жизнь… только не очень-то получилось. Мы доим, а когда нужно, и режем коров, но не задаиваем же их от жадности насмерть! Прошлым вечером кто-то спрашивал, отчего я решил рассказать именно ту, рассказанную мною историю…

Мора утерла щеки платком, но, обнаружив, что толку от этого мало, пустила в ход рукав платья.

– Фава это была. А историю ты рассказал, чтоб она поняла, что тебе о ней все известно.

– Вовсе нет, поскольку в то время я еще сомневался. Рассказал я ее – по крайней мере, отчасти – с тем, чтоб проверить, не подозревает ли Фаву кто-либо кроме меня.

Мора отрицательно покачала головой.

– Да, ты права. Никто больше ее не подозревал. Судя по выражению лиц, ты знала все, причем с ведома Фавы, но ни отец твой, ни бабушка, которую твоя подруга Фава медленно, но верно подталкивает к могиле, не заподозрили в ней известного нам с тобой существа до сих пор.

Прежде Мора уже переходила на шепот, но на сей раз ее голос зазвучал тише шепота – так тихо, что я не уверен, верно ли расслышал ее слова. По-моему, она прошептала:

– Теперь я останусь совсем одна.

– В жизни есть вещи гораздо хуже одиночества, Мора, – как можно мягче откликнулся я. – Нечто из их числа в эту минуту переживаешь ты.

Стоило написать это, и мне тут же сделалось очевидно: вот отчего Иносущий, когда я в полном одиночестве на борту шлюпа молился хоть о каком-нибудь обществе, послал ко мне кожешкура! Пожелал, чтобы я убедился на опыте, что одиночество – отнюдь не худшее из зол, а после сумел объяснить это Море…

Как одиноко, должно быть, живется богам!

Когда Крайт лежал при смерти среди джунглей, я подставил ему плечо и сказал: пусть, дескать, выпьет моей крови, если она придаст ему сил или хотя бы облегчит предсмертные муки.

– Твоей кровью я не питался ни разу и не стану сейчас.

– Знаю, знаю…

В тот миг мои глаза переполнились слезами в той же мере, что и глаза бедняжки Моры нынче днем, а чувствовал я себя крайне глупо.

– Ты от этого только ослабнешь, – пояснил он, – а у меня сил не прибавится.

Тут мне и вспомнилось, что Кетцаль досыта, до отвала напился крови, перед тем как его подстрелила одна из штурмовиков Сийюф, но тем не менее умер спустя около двух дней.

– Знаешь, Бивень, отчего мы пьем кровь?

– Вам же нужно питаться.

Сколько мне помнится, так я ему и ответил, прибавив еще что-то насчет короткого пищеварительного тракта. Возможно, сказал также, что пища необходима всякому живому существу, пусть даже созданному всего-навсего из воздуха да солнечного света… да, кажется, так и было.

– Той ночью, когда мы познакомились, я выпил крови твоего гуса.

– Помню, как же.

– Она превратила меня в зверя до следующей, новой кормежки. Мы пьем вашу кровь, чтоб причаститься к вашей жизни. Чтоб разделять ваши чувства.

– Так пей, – предложил я, снова подставив ему плечо.

Кончики его пальцев скользнули по коже, оставив на ней тонкие кроваво-алые линии, тут же заплакавшие кроваво-алыми слезами.

– Есть и еще причина. Поклянись. Поклянись сейчас же не рассказывать о ней никому другому, если я тебе все объясню.

Я и пообещал не рассказывать. Как именно выразился, теперь уже не припомню.

– Нет, поклянись… поклянись…

Чтобы расслышать хоть что-нибудь, пришлось придвинуться ближе прежнего, склонить ухо к самым его губам.

– Мне нужно, отец… нужно рассказать тебе об этом, и тогда я смогу умереть. Поклянись.

И я поклялся. Клятве этой научил меня Шелк на борту воздушного корабля. Помещать ее здесь не стану.

Крайт начал рассказ, и толковали мы с ним, пока я не понял, в чем состоит секрет и что произошло почти двадцать лет тому назад, а после Крайт, убедившись, что мне все ясно, стиснул мою ладонь, попросил о благословении, и я благословил его перед смертью. Лицо его я до боли отчетливо помню по сию пору: казалось, на моих глазах умирает Жила, принужденный неким обезумевшим божеством спрятать лицо под маской змеи: да, видел я змеиную морду, однако сердцем чувствовал за ней человеческое лицо.

В миг его расставания с жизнью мне почудилось, будто могучие деревья склонились над Крайтом подобно мне самому – будто он в некотором смысле их сын, точно так же, как в некотором смысле мой. Обвившие их лианы казались женщинами – недобрыми, порочными женщинами в зеленых платьях, с узорами из серых и пурпурных мотыльков на бурых плечах, с пламенеющими в волосах орхидеями. В изумлении подняв взгляд, я обнаружил вокруг лишь цветы да ползучие стебли, услышал лишь печальные клики цветастых, яркоперых птиц, порхавших от дерева к дереву, но стоило мне опустить глаза, нас с Крайтом вновь окружили женщины в зеленых платьях об руку со звероподобными исполинами, скорбящие об усопшем вместе со мной.

Знаю, Жила: ты, если когда-либо прочтешь мою повесть, этому не поверишь. Для впечатлений, противоречащих тому, что ты считаешь простой истиной, у тебя нет ничего, кроме пренебрежения. Однако у тебя свои истины, у меня свои, а у твоей матери свои, не обязательно схожие с твоими. Как-то раз наблюдал я за мышью, спешившей через одну из комнат дворца, предоставленного мне, в то время Раджану Гаонскому, для жительства. Мыши та комната с множеством мягких подушек, пушистыми коврами и инкрустированным слоновой костью рабочим столом, вне всяких сомнений, казалась дикими дебрями, джунглями… Быть может, в то время как Крайт лежал при смерти, Иносущий позволил мне до определенной степени проникнуться его образом мыслей, увидеть джунгли Зеленого такими же, какими видел их сам Крайт?

В том виде, в каком их являла его глазам наша кровь…

Той, изначальной остроты прозрение, постигшее меня в миг смерти Крайта, больше не достигало, однако в какой-то мере сопутствовало мне все время, проведенное на Зеленом. Знаю, ты тамошних джунглей боялся. Я порой тоже, и все-таки… все-таки как же они прекрасны – и шапки мхов, и ожерелья капели! Стволы могучих деревьев тянутся ввысь, точно колонны, но какой зодчий способен создать нам колоннаду, подобную этим деревьям, миллионам миллионов лесных титанов, независимых, деспотичных, древних, величественных?

* * *

Написав последние строки, я задул лампу, выпустил Орева полетать, затворил окно и на два-три часа уснул. Теперь уже утро. Похоже, раннее, поскольку хозяин лавки еще не пришел. Утреннее небо ясно, улица за окном залита чистым, прохладным светом. Взять бы сейчас посох да прогуляться по бульварам Бланко, но, уйдя, лавку придется бросить незапертой, то есть изрядно подвести добросердечного торговца писчими принадлежностями, и посему я вместо прогулки снова берусь за перо.

Подожди только, перечитаю сначала написанное минувшей ночью.

Вижу, кое-какие материи остались незавершенными – прежде всего, насчет писем: час был уже поздний, и я порядком устал. Вот они. Инклито пишет крупно, размашисто, толсто очиненное перо в его руке выписывает вензеля, рубит, оставляя на бумаге широкий гагатово-черный след:

К Инканто, Дорогому Моему Брату

Ты не поверил, когда я предложил тебе поселиться у нас. Мать велит не отступаться, настаивать на своем. Ну как, достаточно я настойчив?

Переезжай к нам. Это я и от себя пишу, и от матери. Она уже комнату для тебя приготовила собственноручно, а меня скоро вовсе с ума сведет.

Так что собирай пожитки и приезжай.

Любой из наших поселенцев тебя отвезет или хоть одолжит лошадь. Не откажет никто.

Не явишься после обеда, приеду за тобой сам.

Инклито

Почерк Фавы – сплошные каракули, местами настолько крив, что некоторых слов почти не разобрать:

К Инканто, в писчебумажную лавку на Водной улице

Раджан!

Сказанное мной прошлой ночью истинно и нынче утром. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо еще, и посему мне крайне не хочется с тобой ссориться. Дождись меня сегодня, после обеда, у академии, и скажи, что мы с тобой друзья. Я буду так рада! Если хочешь, можешь даже поехать вместе с нами к Море. Места у них в доме полно, Инклито с Саликой придут в восторг, а ты сам убедишься, что тревожиться тебе не о чем. Салика точно следует всем твоим указаниям, но надобности в этом нет, понимаешь, Раджан?

Твой верный навеки друг,

Фава

О разговоре с Морой я написал немало, однако кое о чем умолчал: пришлось, так как в опущенных местах речь шла о материях столь личных (не для меня, для нее), что пересказывать это с моей стороны непорядочно. Тем не менее описание вышло чересчур рваным, и среди выпущенного имеется то, что следует поместить на бумагу.

– Бабушка, – сказала она, – то и дело твердит, как горько жить замужем и каким ужасом обернулись замужества для нее самой. Замужем она побывала пять раз и пережила мужей всех до единого. Отец папки из них даже не последний. Послушать ее рассказы, так замужество – просто жуть, а вдовство еще хуже, но я-то понимаю: она все это говорит, полагая, что мне замужем не бывать никогда, и не хочет, чтоб я горевала… однако мне все равно горько.

– Семейным парам, Мора, горестей в жизни хватает с избытком, – сказал я в ответ. – Как и холостякам. Однако и в том и в другом положении имеется немало радостей, а если так, что толку винить во всем – или, наоборот, восхвалять – брак либо одиночество?

Собственные рассуждения заставили меня вспомнить о майтере Мяте, однако о ней я не упомянул ни словом.

– А я хочу выйти замуж.

– Вот как? Вправду?

– Да, и как можно скорее. За того, кто полюбит меня на всю жизнь.

– Хор-рошая девочка! – заметил Орев.

– Тебя любят и отец с бабушкой, однако ты винишь их в том, что несчастна.

Стоило мне напомнить об этом, Мора на время умолкла, а я, видя, что она задумалась, не спешил нарушать молчание.

– Если б я сильней походила на других девчонок, девчонок из поселения, то и нравилась бы им больше.

– А может, и меньше. Живи ты здесь, в поселении, рядом с ними, твой рост и сила, неторопливая речь при остром уме, а после, когда подрастешь, и внушительное, чувственное лицо смущали бы их буквально на каждом шагу. Я пришелся по сердцу твоему отцу, и посему все местные поселенцы держатся со мною почтительно, но… Уважали б они меня в той же мере, если бы я родился где-нибудь в трех улицах отсюда?

Мора отрицательно покачала головой.

– Тебе кажется, что жизнь обошлась с тобой несправедливо. Нет, это не вопрос. Мою правоту подтверждает все сказанное тобой нынче утром. Знаю, твоя мать погибла, оставив тебя совсем крохой, а это тяжелая, крайне тяжелая утрата. В этом смысле я тебе искренне, глубочайше сочувствую. Однако во всех остальных отношениях твоя участь гораздо лучше средней.

– Я с этим не согласна!

– Естественно, не согласна. С этим не соглашается почти никто. Скажи, Мора, что, по-твоему, честно?

– Чтоб все были равны.

– Все и сейчас равны меж собой. Будь добра, послушай меня внимательно, а не захочешь, можешь встать да уйти. Прошлым вечером кто-то сказал, что бегаешь ты быстрее всех прочих девочек и всегда побеждаешь, когда у вас в палестре бегают наперегонки. А говорила об этом, по-моему, Фава…

– Др-рянь твар-р-рь! Сквер-рная! – вставил Орев.

– …сама бегающая из рук вон плохо.

– Бегать она не может вообще, – поправила меня Мора. – У нее что-то с ногами, и потому от состязаний она освобождена.

– Честны ли ваши состязания и вправду ли ты их выигрываешь?

Мора кивнула.

– А отчего же они честны?

– Все начинают с одной черты.

– Да, но одни девочки бегают быстрее других, а значит, выигрывают наверняка. Представь, насколько бесчестным все это кажется проигравшим! Нет, Мора, в жизни есть лишь одно правило, и каждый подчинен ему в равной мере – и я, и все девочки из вашей палестры, и даже Фава. Правило это гласит: каждый из нас вправе пользоваться всем, чем одарен. Твой отец одарен ростом, силой, острым умом и добротой. Всем этим он пользуется по праву, а те, кому от этого хуже, не вправе сетовать: ведь твой отец играет согласно правилу.

– Папка беднякам помогает.

– Человек… Хор-роший!

Я согласно кивнул.

– Нисколько не удивлен. Некоторые возмущаются этим, негодуют, однако он помогает им все равно.

Глаза Моры слегка округлились.

– А ты откуда об этом знаешь?

– Некоторые, когда им больно, готовы бить в любую цель, подвернувшуюся под горячую руку, только и всего. Если ты этого еще не усвоила, то вскоре усвоишь. Как и все мы.

– А я… я тоже так делала?

– Суди сама, Мора. Одно время мне довелось быть судьей, но здесь-то я не судья. Прежде чем начать разговор о серьезном – а у меня есть, о чем поговорить с тобою всерьез, – прошу, поразмысли вот над чем. Допустим, ты не такова, как сейчас, а невелика ростом, миловидна – то есть на вид в точности как Фава. Подумай: что, если твой отец усомнился бы, вправду ли ты его дочь? Что, если в таком случае твоя жизнь стала бы гораздо, гораздо менее радостной?

Мора, сложив на коленях широкие пухлые ладони и опустив голову, снова надолго умолкла.

– Такого мне никогда еще в голову не приходило, – в конце концов сказала она.

– Но теперь-то ты над этим, вне всяких сомнений, подумаешь.

То, о чем я собирался завести речь дальше, всерьез угрожало жизни сидящей передо мною девочки, и посему мне пришлось подождать, убедиться, что голос не дрогнет в самый неподходящий момент.

– Некогда, Мора, я знал одну женщину по имени Склеродерма. Коротышку, каких поискать. Ты в свои годы уже намного переросла ее. При этом она была невероятно толста, гораздо толще тебя, нисколько не симпатична с виду. Люди над ней потешались, отпускали шуточки, а она смеялась, хохотала громче всех и сама над собою подшучивала… да и над другими, правду сказать, тоже. Все мы считали ее особой весьма забавной, и в большинстве своем любили, и чувствовали за собой некоторое пусть невеликое, но превосходство.

– А я бы ее пожалела, – призналась Мора.

– Возможно, вполне возможно. Но вот разразилась война, и Склеродерма раздобыла себе иглострел. Где, как – не знаю, да это и неважно, но раздобыла. А когда нам, жителям Квартала Солнечной Улицы, пришлось пойти в бой, Склеродерма билась наравне со штурмовиками. Возраст за сорок, низенький рост, излишки жира – все это штурмовику отнюдь не на пользу. Никому не на пользу, а Склеродерма обладала всеми тремя этими недостатками, но все равно билась как штурмовик.

Стоило мне умолкнуть, некие искорки во взгляде Моры подсказали: я вправду, как и опасался, ставлю под угрозу саму ее жизнь.

– Многие из наших женщин знали ее всю жизнь, с детства, и некоторые, устыдившись, тоже отправились в бой, хотя той же решимости и отваги ни одна из них не проявила. Когда все это происходило, мне и моей подруге, девчонке по имени Крапива, было почти в точности столько же лет, сколько тебе сейчас. Крапиве… то есть нам обоим уже приходилось драться, и как-то она сказала – причем я охотно с ней согласился, – что генералиссима Мята спокойно могла бы доверить Склеродерме командование полусотней, а то и сотней бойцов.

– А у нас женщины не дерутся, – заметила Мора. – Бывает, конечно, но редко.

Я улыбнулся.

– То есть разве что ссорясь с мужьями? Да, знаю, так оно и есть: с мужьями женщины ссорятся всюду. Но Склеродерма не только билась, пусть даже я начал с упоминания о сражениях, поскольку она начала именно с этого. Противник нам достался не из легких – храбрый, прекрасно обученный, располагавший пулевыми ружьями, а у некоторых имелись и латы. Ясное дело, в скором времени часть наших погибла, а еще многие получили ранения, и именно Склеродерма ходила за нашими ранеными под пули, бинтовала их раны, а после выносила либо выволакивала пострадавших из-под огня… и я, Мора, знаю это лучше кого бы то ни было, поскольку одним из спасенных ею раненых был сам.

– Вот бы мне встретиться с ней…

– Надеюсь, в положенный срок мы встретимся с нею оба. Ныне ее нет в живых, однако спустя долгое время после того, как сражения завершились, уже здесь, на Синем, я помогал ей с мужем строить новый дом, и она рассказала мне, в чем заключен ее секрет. Секрет этот крайне прост, но если взять его на вооружение, принесет немалую пользу. По словам Склеродермы, она обдумывала предстоящие дела. Оценивала, что тяжелее всего, что чуточку легче, что еще легче и так далее. А затем решала, какой уровень сложности ей по силам, прикидывала, насколько трудное дело сумеет взять на себя, понимаешь, Мора? Ранжировала задачи в уме. Выстраивала, так сказать, по росту.

– Кажется, понимаю.

– Допустим, она расценивала как дело самое трудное перетаскивание бревен к месту постройки нового дома. За перетаскиванием бревен шла рубка деревьев и так далее. Обе эти задачи были ей не по плечу. Обтесывание бревен и сверление гнезд под шипы тоже казались трудноватыми, однако распиливать на шипы тонкие сучья, а после остругивать их ножом она вполне могла. Это особого труда для нее не составляло.

– Бывает, я тоже так делаю, – кивнув, заметила Мора.