Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Однако самую важную (на мой взгляд) мысль высказал Орев, вновь и вновь каркавший «Шёлк тут! Тут Шёлк!», пока я не велел ему помолчать. Разумеется, он ошибался, хотя уж лучше бы оказался прав. Да, Шёлк остался в прошлом, в Круговороте, но тем не менее я сердцем чувствую: он здесь, рядом.

Все, включая меня, улеглись спать. Вернее сказать, все, кроме Орева: Орева мне пришлось отослать прочь.

Пробудился я, проспав рядом с тобой два-три часа. Сон сморил даже Джали. Знаю, спустя день-другой ей придётся отправиться на охоту. Сильнее всего я опасался разбудить тебя – прежде всего тебя, но здесь, на мельнице, уж точно никого не потревожу. Зажёг нашу старенькую лампу и пишу, пишу себе за столиком, где раньше держал счётные книги.

Около часа в одиночестве бродил вдоль берега, вслушиваясь в её пение.

Несколько выше я написал, что Шёлк для нас в прошлом. Да, Крапива, так оно и есть. Однако, когда я сам бродил по круговороту, оставленному нами в прошлом, рядом со мной некоторое время шёл мастер Меченос.

Разумеется, ныне его нет в живых. Он ведь отправился сражаться с тривигантцами и, скорее всего, погиб, а если нет, двадцать два года, миновавшие с тех пор, погубили его наверняка: в те времена, когда я по просьбе Шёлка вёл его во Дворец Кальда и расспрашивал о фехтовальном искусстве, он уже был изрядно стар… однако же приходил ко мне там и сейчас здесь, в нашей с тобою памяти. Что сделал бы Шёлк? А что он мог бы сделать? Не просто для нас (говоря откровенно, о нас с тобой речь уже не идёт), но для всего Нового Вирона? Помнишь, как я говорил Перец, что у скверных людей не может быть хороших правителей?

Впрочем, ответ на твой вопрос очевиден: Шёлк прибег бы к молитве.

* * *

Джали мертва. Умерла на руках у Крапивы.

Умерла, а убил её я.

Пока я молился, ко мне пришла Крапива. Услышав негромкий лязг задвижки и скрип отворяемой двери, я прекратил молитвы, поднялся с колен, и вижу: она… Долгое время мы говорили, вначале здесь, на мельнице, а после – сидя у озарённого светом Зелёного берега моря, стараясь отыскать среди звёзд в небе Круговорот. Множество всякой всячины, рассказанной нами друг другу, или хотя бы часть её, я, вероятно, опишу несколько позже.

Затем ты уснула. Я уложил тебя на песок и отправился в дом, за одеялами: укрою, дескать, Крапиву и посижу рядом, пока не проснётся. Майтера бодрствовала, и я, опустившись возле неё на колени, пошептался с ней, наверное, минуты две.

Выйдя за порог с одеялами, я вначале подумал, что ты куда-то исчезла. Так и подумал, честное слово. И не зная, что ещё предпринять, направился туда, где мы с тобою сидели. Тут укрывавшая тебя тень встрепенулась, и я сумел разглядеть её лицо.

– Крапива! – во всю глотку закричал я.

Разбуженная, ты пронзительно завизжала, а я… Нет, заткнутым за брючной пояс азотом я не воспользовался. Принялся молотить Джали кулаками, а сбив её с ног, подобно Чистику, пустил в ход тяжёлые сапоги. Возможно, когда-нибудь мне и удастся простить себе это всё.

Описывать подробности выше моих сил. Все спавшие в избушке высыпали наружу – первым Малыш, за ним Шкура с пулевым ружьём наготове… одним словом, суматоха поднялась страшная, а я, ещё не знавший, что Джали умирает, сказал лишь, что у неё судороги, унёс её в дом, а остальных выставил за порог.

Всех выставил, кроме майтеры, рассудив, что из неё выйдет превосходная сиделка, но ты вскоре вернулась с ящичком бинтов и мазей, хранящимся у нас на мельнице. Джали, уложенная мною на нашу кровать, корчилась, извивалась так, что с первого взгляда становилось ясно: в её теле нет ни единой косточки. За всё это время она ни разу не вскрикнула, не застонала, и заговорила лишь после того, как ты взяла её на руки. Заговорила и объяснила, что намеревалась покончить с тобой, а я обошёлся с ней вполне справедливо.

– Он больше не будет, – пообещала ей ты.

Я принёс к кровати свечу. Казалось, лицо прекрасной девушки вылеплено из воска и тает, размягчается от жара пламени, однако пламенем тем была приближавшаяся смерть.

– Я так долго хотела его… ты рассказал ей о Крайте, раджан?

Я отрицательно покачал головой.

– Он рассказывал о мальчишке, которого усыновил вскоре после того, как они с Жилой уплыли, – вмешалась в разговор ты, – но этот мальчишка погиб на Зелёном.

– Крайт был одним из нас.

Ты удивлённо подняла брови.

– Она – ингума, – пояснил я.

Дышала Джали с немалым трудом, и спустя минуту-другую майтера шепнула нам:

– По-моему, она больше не заговорит.

Тут ты, по-прежнему обнимая Джали, в изумлении уставилась на меня.

– То есть ты привёз к нам ингуму? Да как ты мог!..

Взглянуть тебе в глаза оказалось задачей нелёгкой, однако я не отвёл взгляда в сторону.

– Я думал, она не причинит никому вреда. Мы с Крайтом…

В одной из прочих книг я уже пробовал объяснить холодными, чёрными словами, насколько мы с Крайтом ненавидели друг друга, но на сей раз не смог.

– Крайт был моим сыном. И сыном Жилы. И ты… ты ведь обо всём догадался, не так ли, раджан?

Казалось, с нами заговорил покоящийся в гробу труп.

– Ты, дочь моя, знала обо всём этом чересчур много, – кивнув, подтвердил я. – И изо всех сил старалась выяснить ещё больше.

– По-твоему, нам нет никакого дела…

– До собственных детей?

Я хотел было возразить, но сразу же осознал, что всегда именно так и думал.

– Однако мы вовсе не равнодушны к ним… поскольку вы неравнодушны к своим.

На этом Джали умолкла, и я нисколько не сомневался, что больше она уже не заговорит. Лицо её под розовым кремом, румянами и пудрой побледнело, как мел.

– О чём это она? – спросила ты.

– Чтоб затеряться среди нас, им приходится подражать нам во всём, даже в проявлениях чувств. Большую часть их потомства вскоре после рождения пожирают рыбы…

– Рани? – прохрипела Джали. – Рани?

– По-моему, она имеет в виду тебя, – пояснила тебе майтера.

– Она едва не погубила меня. Не желаю я с ней разговаривать, – ответила ты, но Джали из объятий не выпустила.

На губах Джали мелькнуло нечто вроде улыбки.

– В Гаоне у него было столько рани… где ж тут одной всех прикончить… наклонись ниже.

Ты, словно бы поневоле, склонилась к ней.

– Без крови у наших детей нет разума…

– Молчи! – вскричал я.

– Ближе, рани… это страшная тайна…

– Ты же весь собственный род предаёшь, – напомнил я.

– Ненавижу я собственный род… пожалуйста, слушай, рани…

– Да-да, – прошептала ты, – я тебя слышу.

Майтера коснулась моей руки. Смысл её жеста я понял сразу [и я тоже], однако отсылать её прочь не стал.

– Их разум… берётся из вашей крови. Их разум – ваш разум. Вот я давным-давно… выпила крови вашего малыша-сына. А Крайт был моим сыном… единственным выжившим с разумом, взятым у вашего…

Тут она поперхнулась, захрипела, и продолжение я расслышал с немалым трудом, хотя склонился к ней столь же близко, как ты:

– Без вас мы попросту звери… неразумные звери, умеющие летать да пьющие кровь по ночам…

С этим она и умерла, и тебя, Крапива, тоже ждёт гибель, если ингуми прознают, что ты услышала от неё. Мало этого, ты можешь погибнуть, даже если им станет известно о моём возвращении: они ведь наверняка решат, что я рассказал тебе всё.

Не стоило мне возвращаться. Не стоило.

[На этом повесть, собственноручно написанная им для нашей матери, завершается.]

Войдя, протонотарий Пролокутора с подобострастным поклоном подал Пролокутору сложенный лист бумаги. Стоило ему удалиться, сия невысокая, изрядно пухлая, однако весьма, весьма важная особа заговорила:

– Покорнейше прошу прощения. По всей вероятности, дело это – сущий пустяк.

Седоволосый человек, к которому он обращался, с улыбкой кивнул.

– Подобное доверие со стороны Твоего Высокомудрия для меня весьма лестно.

– Шёлк… Хор-роший! – заверил Его Высокомудрие Орев.

– Не сомневаюсь, оно вполне оправданно.

Развернув бумагу, Пролокутор прочёл написанное, смерил посетителя серьёзным, без тени улыбки взглядом и перечёл записку ещё раз.

– Разумеется, у тебя нет причин доверять мне. Я понимаю…

Пролокутор поднял пухлую ладонь, призывая его к молчанию.

– Это касается тебя. Не стану сего скрывать, спрошу немедля, открыто, прямо: готов ли ты положиться на мои суждения и… благоразумие?

– Куда охотнее, чем на собственные, Твоё Высокомудрие.

– Тогда скажу вот что: послание это касается тебя, но я не смею дать его тебе для прочтения, а суть изложу сам, когда сочту сие уместным. Согласен ли ты по собственной воле помочь мне?

– Более чем, Твоё Высокомудрие.

– Фе-но-ме-нально, – отчеканил Пролокутор и бросил взгляд в сторону изукрашенных нарисованными цветами фарфоровых часов. – До начала менее часа, а нам обоим желательно уделить по нескольку драгоценных минут личным молитвам. Позволь мне говорить лаконически.

– Сделай одолжение, Твоё Высокомудрие.

– Во-первых, всю работу я предоставлю тебе, хотя читать внутренности жертв собираюсь сам. Приготовься обратиться к молебщикам, к преданным почитателям бессмертных богов.

Седоволосый согласно кивнул.

– Во-вторых, должен предупредить: в городе объявились некие чужеземцы – так сказать, иножители, по слухам, задавшиеся целью увезти тебя на Синий. Вчера вечером я посылал к тебе моего коадъютора, дабы предупредить тебя, предостеречь касательно сих… пришлецов. Увы, в гостинице он тебя не застал, но… отчего ты на меня так смотришь?

– Р-резать – нет!

– Пустяки, Твоё Высокомудрие, – заверил его седоволосый. – Не обращай внимания. Будь добр, продолжай.

– Дело в том, что наше торжественное жертвоприношение может предоставить им великолепнейшую возможность для… Сам ты, весьма вероятно, непривычен проникать в коварные умыслы зложелателей. Со мною, поверь, дела обстоят прямо противоположным образом. Будучи намерен умыкнуть тебя, я счёл бы помянутое выше торжественное жертвоприношение превосходным моментом для осуществления сих замыслов.

– Я буду крайне осторожен, Твоё Высокомудрие.

Пролокутор недоверчиво поднял бровь.

– Да уж, будь добр. Знаю, ты по характеру смел, отважен до безрассудства. Внуши же себе кротость голубки и осмотрительность черепахи. Возможно, и то и другое весьма тебе пригодится.

– Постараюсь, Твоё Высокомудрие.

– Надеюсь. Надеюсь, – пробормотал Пролокутор и вновь бросил взгляд на часы. – И, наконец, сие сообщение. С тобою желает поговорить генералиссима Мята. Бесплодных задержек можешь не опасаться: она здесь, у меня во дворце.

Протонотарий препроводил его в небольшой, однако роскошно обставленный кабинет на том же этаже. Мята с серьёзной миной, крепко стиснув подлокотники кресла на колёсах, ждала его возле окна.

Войдя, он поклонился, отчего восседавший на его плече Орев шумно захлопал крыльями.

– Какая честь для меня, генералиссима! Чем могу служить?

Мята, кивнув, вымученно улыбнулась.

– Будь добр, затвори дверь. Разводить политесы нет времени.

Седоволосый послушно закрыл за собою дверь.

– С мясников станется нас подслушивать, так что говори тише, – оглядевшись по сторонам, продолжила Мята. – Могут даже подглядывать, но с этим ничего не поделаешь. Сядь ближе, чтоб мы друг друга слышали хорошо. Давненько я…

Прерывать паузы он не стал.

– Давненько я это сделать хотела, и сейчас, думаю, самое время. Мой муж… ладно, неважно. Ты – не Шёлк. Это мы установили.

– Великолепно, – пробормотал он.

– Посему я кое-что расскажу о нём. Тот коротышка-авгур как заведённый твердил, что в три ты должен вершить жертвоприношение. Изрядное, по его словам, торжество, и ему очень хочется видеть меня среди собравшихся.

– Мне тоже.

Мята удивлённо округлила глаза.

– Вот как? Вправду? Тогда, пожалуй, останусь. Но, прежде всего, должна рассказать тебе кое-что, – понизив голос, едва слышно продолжила Мята. – И кое-что передать.

Он вопросительно поднял брови.

– Эхидна велела мне возглавить восстание против Аюнтамьенто – видимо, потому, что я умею… вернее, в те времена умела ездить верхом. Один из прихожан пожертвовал мне коня, чудесного жеребца белой масти. Как я вскочила ему на спину! Сейчас мне, конечно, подобного уже не проделать, но…

– Да, я помню.

– Благодарю. Рада слышать. Вскочила я на него, а он – на дыбы! Наверное, от неожиданности: ведь не осёдлан был. И как только он поднялся на дыбы, Шёлк бросил мне азот.

Тут Мята, о чём-то задумавшись, сделала паузу.

– Возможно, ты слышал об этом? Как-никак одно из самых известных, нашумевших событий всей той войны…

– Да, слышал, – подтвердил он, – и даже описал в книге.

– Прекрасно! Хотелось бы прочесть при случае. А я даже не задумалась, где Шёлк сумел раздобыть такую вещь. Просто воспользовалась им, – продолжила Мята, запустив руку под платок на коленях. – Только после узнала, что азот подарен ему женой. То есть Гиацинт, девицей, вскоре после этого ставшей его женой. Хотелось бы думать, что именно из-за азота…

Он кивнул.

Узкое, крохотное, серьёзное, лицо Мяты побледнело сильнее прежнего, и он с немалым запозданием почувствовал, как ей, должно быть, больно.

– Что эта женщина в обмен на азот вытянула из него обещание. Должно быть, примерно так всё и вышло. А обещание он сдержал и сохранил его в тайне. Такой уж был человек…

– Да, знаю.

– А знаешь ли ты, что тот азот до сих пор у меня? Грознейшее, легендарное оружие из Круговорота Короткого Солнца… Да, так и есть.

Седоволосый молчал и, безмолвно взирая на неё, молился о ней от всего сердца.

– Что же ты? Даже не спросишь, какой от азота прок калеке, разъезжающей в кресле на колёсах? Спрашивай, спрашивай, не стесняйся.

Седоволосый покачал головой.

– Ноги – они, скорее, для бегства.

Мята задумалась, склонила голову на сторону.

– Случается… случается, бегство – разумнейший из возможных поступков.

– Уверен, ты совершенно права.

– Вот я обычно бегала от тебя… то есть от Шёлка. Нет, не из-за страха перед Шёлком… скорее боясь унижения. Глупо, да?

Седоволосый согласно кивнул.

– Наверное: ведь унижения, по-моему, ниспосланы нам самим Иносущим.

– Вправду? Вот сейчас ты рассуждаешь, словно сам Шёлк.

– Шёлк… Хор-роший! – каркнул Орев, встрепенувшись на его плече.

– Польщён, – ответил седоволосый. – Польщён. Если Шёлк рассуждает подобным образом, он действительно нужен нам позарез.

– Человек… идти!

– Я же собирался сказать, что всякое унижение ведёт к отчуждению. Униженные более не чувствуют себя частью… по крайней мере, полноправной частью некоей общности, а покидающий общность приближается к Иносущему, к богу, отринутому богами.

Формальный стук в дверь – и дверь в тот же миг распахнулась.

– Тебе необходимо быть в Великом Мантейоне через пятнадцать минут, – сообщил с порога протонотарий.

– Хорошо, постараюсь.

Мята взмахом руки велела протонотарию закрыть дверь, и тот, не прекословя, послушался.

– Времени у нас совсем мало, – продолжила она. – Непременно расспросила бы обо всём этом подробнее, однако расспросы сейчас не к месту. Ты в опасности, как и сказал мой муж.

– Поскольку в городе объявились какие-то чужеземцы – кстати, Его Высокомудрие нарёк их иножителями, и, может статься, сие весьма знаменательно, – разыскивающие Шёлка?

Мята, кивнув, извлекла из-под платка на коленях азот с водянистым, слегка отливающим пурпуром самоцветом в навершии рукояти и неогранённым малиново-алым кровавиком у самой гарды. Казалось, ей не слишком-то хочется расставаться с ним.

– Др-рянь штука! – присвистнув, каркнул Орев.

– Да, штука, вне всяких сомнений, опасная. А ещё крайне ценная. Ты могла бы выручить за неё огромные деньги, генералиссима.

– Могла бы, будь он моим, – вздохнув, возразила Мята. – Увы, он не мой, а чужим торговать… Знаешь, Бивень, уж лучше б ты задал тот самый вопрос. Я бы ответила: да, пустить азот в дело калеке не по силам, однако доставить себе удовольствие, отдав его тому, кто в нём нуждается, – вполне, и подходящего случая я упускать не намерена. Будь добр, возьми его. Возьми.

– Если тебе не хочется оставлять его у себя, отчего б не вернуть его Шёлку? – предложил седоволосый.

– Хочется, страсть как хочется, только мне он не нужен, а тебе, глядишь, пригодится. Что же до возвращения… знаешь, я пробовала. Как-то раз Шёлк его принял, но вскоре вернул мне. Прикрой-ка ладонью… вот так.

В сакристии Великого Мантейона Орев первым делом пристально оглядел ряд драгоценных жертвенных ножей.

– Шёлк… хор-роший! Р-резать – нет!

– Не стану, не стану, – пообещал седоволосый, – но ты должен будешь помочь мне, оставшись здесь. Вылетишь в зал, люди увидят тебя, подумают, что я намерен принести тебя в дар богам, а может, даже потребуют так с тобою и поступить. Что скажешь? Подождёшь меня здесь?

– Птичка… Хор-роший!

Почистив ризы авгура, подаренные ему Оливин (и несколько устыдившись кривоватых стежков: с утра он прятал в один из швов драгоценные кукурузные зёрна), он вымыл руки, пригладил непокорные волосы, а после, поддавшись минутной прихоти, сбрил бороду при помощи прекрасно направленной бритвы, украшенной изображением ножа и чаши, символа Капитула.

– Отцовская была несколько больше, – поведал он Ореву, – но куда проще, с обыкновенной костяной рукоятью… а тут у нас, если я не ошибаюсь самым прискорбным образом, слоновая кость.

– Р-резать – нет!

– Стараюсь, стараюсь… пожалуй, чуточку пены добавить не помешает.

Взбив помазком из барсучьей шерсти пену на бруске ароматного мыла в фарфоровой кружке с изображением Великого Мантейона, он принялся энергично намыливать левую щёку.

– Сейчас я, признаться, напоминаю себе доктора Журавля, сбривавшего бороду в той самой гостинице у озера Лимна. Ему всё хотелось оставить хоть самую малость, и мне тоже хочется, но нет. Нет. Бороду нужно изничтожить вовсе, как он свою. Без бороды моё сходство с патерой Шёлком, надо полагать, станет гораздо менее заметным, а, кроме того, её отсутствие…

– Шёлк… Хор-роший!

– Кроме того, её отсутствие может сбить этих – если уж пользоваться весьма многозначительным выражением Его Высокомудрия – иножителей с нашего следа.

– Др-рянь люди?

Перепорхнув с подоконника на умывальник, Орев воззрился на хозяина чёрным, блестящим, будто гагатовая бусина, глазом.

– Хотелось бы знать… Эх, Орев, сколько мне всякого хочется знать! К примеру, пришли ли на службу Свин с Выжлецем и генералиссима Мята с кальдом Бизоном, не говоря уж об этих «иножителях»… А как мне хотелось бы узнать, где сейчас Шёлк, и отчего ни Бизон, ни Его Высокомудрие не желают отвести меня к нему, хотя отъезд Шёлка из города обоим им крайне выгоден!

В последний раз проведя бритвой от носа до верхней губы, он сполоснул лезвие под краном.

– Шёлк… Хор-роший!

– Так и есть. Это-то кальду Бизону с Его Высокомудрием и не на руку. Для Его Высокомудрия Шёлк – всё равно что второй Пролокутор, способный, пусть даже сам того не желая, положить конец его главенству в Капитуле, ну а для кальда Бизона присутствие рядом Шёлка ещё страшнее.

Энергично пущенная в ход мочалка оставила на чёрных ризах множество тёмных пятнышек. Оглядев их, седоволосый решил, что с ними уже ничего не поделать, да и не нужно: в скором времени высохнут сами.

– Ведь рядом с ним ещё и генералиссима Мята, его супруга. Да, она всячески избегает именовать себя кальдом Мятой, но тем не менее – всё равно что второй кальд.

– Хор-рошая девочка!

– Разумеется. Потому-то столь многие из горожан её и любят, потому-то и доверяют ей. Однако за её спиной стоит ещё один кальд, Шёлк! Нет, лично я бы не поменялся с Бизоном местами ни на каких условиях, не говоря уж о тех, на которых стал кальдом он сам.

В сакристию заглянул один из авгуров.

– Готов к процессии, патера? Я покажу, где мы собираемся.

«Патера»… пожалуй, сейчас отрекаться от сего именования не стоило.

Пронёсшийся над толпой, заполнившей Великий Мантейон до отказа, ропот весьма напоминал шелест листьев в лесу под дуновением налетевшего ветерка. Совсем негромкий, едва уловимый в нарфике, гул множества голосов, набирая силу, полетел, понёсся вперёд вдоль нефа. Отчего? Не оттого ли, что возле Пролокутора – как велено, в шаге справа и в шаге позади – идёт он? Этого он, разумеется, наверняка знать не мог (о чём не раз напомнил себе самому), однако же сразу понял: да, так и есть, и, неизвестно отчего, слегка смутился.

Сиденья для них приготовили в некотором отдалении от Главного Алтаря, так, чтоб им не докучал жар огня, который готовились разжечь на алтаре целых две дюжины авгуров с сибиллами. Пролокутора ждал величественный трон чёрного дерева, украшенный строгим золотым орнаментом, а для него приготовили кресло – чуть в стороне, чуть ниже, но также из чёрного дерева, почти столь же внушительное.

Хор из… Сколько же тут певчих? Поди сосчитай… никак не меньше четырёх сотен! На Синем они вполне могли бы основать собственное поселение под названием «Песнь» либо «Мелодия» и, поженившись между собой, положить начало новому народу – сладкоголосому, с чистыми, ясными лицами, просто-таки обречённому на скорую славу.

Тревожное и в то же время величественное, пение хора зазвучало громче, утихло, вновь набрало силу. Оглянувшись назад, на серебристо-серую рябь в Священном Окне, он невольно задумался, слушает ли их хоть кто-нибудь из богов, и если да, то кто.

Один, разумеется, слушал, хотя и не из-за Священного Окна. Среди собравшихся возвышался Свин. В этот миг Шёлк и всё услышанное от Шёлка в стенах разрушенной виллы, некогда принадлежавшей Крови, вспомнились ему ярко, отчётливо, как никогда.

Изловленный обширным вогнутым зеркалом светлого золота, солнечный луч сделал своё дело исправно. Над громадной, идеально ровной поленницей кедровых дров, возвышавшейся на алтаре, поднялась, потянулась кверху тонкая прядь дыма. (В голову сами собой полезли крамольные мысли: ведь такой уймы дров хватило бы на постройку замечательного уютного домика для бедной семьи.) Белая прядь на глазах становилась гуще, а как только гимн достиг крещендо, у её основания замерцал крохотный язычок пламени.

– Встань, – прошептал Пролокутор. – Встань и прими моё благословение.

Он поднялся, повернулся лицом к трону, склонил голову и замер, глядя, как пухлая ладошка Пролокутора осеняет его символами сложения, слушая, как Пролокутор заунывно читает длиннейшее благословение из Хресмологического Писания, сверх меры картинно подчёркивая ударениями каждое третье, а то и второе слово.

Когда благословение завершилось, он обогнул алтарь и поднялся на амбион. Сказать следовало многое, а времени на долгие речи не было, однако, если каким-либо образом увязать всё необходимое с Писанием, выйдет гораздо, гораздо проще.

– Помоги мне, о Таинственный Иносущий, – едва слышно выдохнул он и открыл Писание наугад. – «Проще всего не считать миф ни безответственными фантазиями, ни объектом тяжеловесной психологии, ни чем-либо иным в том же роде. Миф есть нечто совершенно иное, требующее пристального, свободного от предрассудков взгляда».

Неслышно бормоча слова благодарности, он закрыл великолепный, инкрустированный самоцветами том и отложил книгу в сторону.

– В скором времени, – заговорил он, обводя взглядом собравшихся прихожан, – мы поднесём дары бессмертным богам. И обратимся к ним, моля поговорить с нами посредством Священного Окна…

В зале поднялся довольно громкий ропот. Умолкнув, он нахмурил брови и хранил молчание, пока ропот не стих.

– А кроме того, попросим их известить нас о грядущем посредством внутренностей принесённой им в жертву живности. Но как же просто – сверх меры просто – мы забываем, что боги уже поведали нам обо всём задолго до рождения самого старшего из тех, кто меня сейчас слушает! Уверен, сейчас боги говорят нам о том, что знание существует в различных формах, из коих миф – лишь одна, и нам отнюдь не следует смешивать их. Да, нас на каждом шагу подстерегает соблазн отказаться от знания: ведь без знания жить куда проще. Возможно, соблазнительнее всего отринуть то самое знание, которое боги сегодня призывают нас сохранить. То есть забыть о том, что всякая вещь есть лишь она сама, а вовсе не нечто иное. Вот, скажем, мужчины говорят, что все женщины одинаковы, а женщины зачастую объявляют одинаковыми всех мужчин. А особы, почитающие себя мудрецами, утверждают, будто познать можно лишь то, что видишь, или будто познать что-либо невозможно вообще, и таким образом, пусть даже ценой заблуждения, избавляют себя от множества тяжких умственных трудов.

С этим он бросил взгляд на алтарный огонь, прикидывая, много ли у него ещё времени.

– Рассмотрим внимательно следующий миф: Пасу угодно, чтоб все до единого, покинув сей круговорот, отправились на один из внешних круговоротов. Уверен, об этом вы в той или иной форме слышали все – возможно, даже из уст патеры Шёлка. И, уж конечно, о сём не раз и не два, в подробностях либо попросту, говорили авгуры с этого самого амбиона.

В зале вновь зароптали. Умолкнув, он в ожидании тишины забарабанил пальцами по боковинам резной ониксовой волны, венчавшей амбион.

– Что это? Попросту ложь? Нет, это миф. Быть может, это лишь занимательные сказки? И снова нет. Это миф. Возможно, это подлинный, достоверный факт, сродни тому, что Его Высокомудрие, позволивший мне обратиться к вам с назиданием вместо него, человек исключительного ума и добропорядочности? Нет, это миф.

Сделав паузу, он утёр покрывшийся испариной лоб.

– Спускаясь к первой из шлюпок, в подземелья нашего города, патера Шёлк прочёл на последней из лестниц следующие слова: «Нисходящий угождает Пасу паче иных». Слова эти некогда вырезали в камне ступеней по приказанию самого Всевеликого Паса. Суть их предельно ясна: те, кто спускается вниз сим путём, в глазах Паса стоят выше всех прочих, и, полагаю, стоят выше всех прочих также в глазах его отца. Корни мифа здесь разглядеть легче лёгкого. Однако вы, те, к кому я обращаюсь, жители сего священного града, не спускающиеся вниз, служите ему тоже.

Пламя на алтаре разгорелось вовсю, едва не заглушая рёвом его голос; ноздри защекотал ароматный дымок горящего кедра.

– В прочитанном нами стихе Писания об этом не сказано, но, прочитав другой – тот, к которому столь часто обращаюсь я сам, – мы узнали бы, что в одни времена боги требуют от нас одних деяний, а в другие – совершенно иных.

Переводя дух, он оглядел проходы в надежде увидеть кресло генералиссимы Мяты, но отыскать его не сумел, однако ещё секунду спустя обнаружил её у самого края четвёртого ряда, очевидно, усаженную на скамью смотрителем, откатившим её кресло с дороги. Сидевший с ней рядом Бизон вприщур наблюдал за ним, а за Бизоном неустанно следил Орев, устроившийся на лепном надоконном карнизе.

– Именно так получилось и с нами. Ещё недавно долг звал нас в путь, грузиться на шлюпки и лететь через бездну на Синий либо Зелёный. Многие из нас, к вящему удовольствию богов, так и сделали. Ныне же богам угодно, чтоб те, кто по сию пору не улетел, повременили с отлётом, задержались здесь на неопределённый срок… предположительно, до конца ваших дней.

Бизон закивал, улыбнулся, блеснув белизной зубов в чёрной бороде.

– Две ночи тому назад я беседовал с божком, сообщившим мне сию весть и велевшим передать её вам, что я сейчас и делаю. Не воспользовавшись для этого такой возможностью, я пренебрёг бы долгом, однако теперь он исполнен, и я молю богов – особенно Иносущего с Шёлком – о благословении на будущее.

Говоря, он не сводил глаз со Свина, но, если Свин хоть немного, хоть самую малость изменился в лице, разделявшее их расстояние не позволило разглядеть никаких перемен. Ещё миг, и к амбиону приблизился престарелый авгур с блестящим жертвенным ножом на подушечке чёрного бархата. От алтаря ощутимо веяло жаром пламени.

– Мы готовы, патера, – шепнул авгур.

– Нет.

Стоило его пальцам сомкнуться на изукрашенной самоцветами рукояти, ещё двое авгуров вывели в центральный проход рослого, статного скакуна серой масти.

– Здесь у нас так называемая сакристия. Здесь мы – даже порой его Высокомудрие – облачаемся перед службами, – донёсся из-за открытой двери голос восторженного юного авгура, отправившегося за Свином и Выжлецем. – По-моему, сейчас Его Высокомудрия тут нет, однако патера Бивень здесь.

Вздохнув, он вновь принялся смывать с риз кляксы крови. Что ж, ладно… не «Шёлк», и то уже хорошо.

Бронзовый наконечник ножен в руке Свина звонко клацнул о каменный пол, забарабанил по косякам, ощупывая проём двери.

– Человек… идти, – объявил Орев, хотя в его предостережениях никто не нуждался.

– Входи, Свин, входи. С умыванием почти все покончили, и я тоже вот-вот буду готов.

Вынужденный пригнуться разве что самую малость (и явно очень этим довольный), Свин переступил порог. Восторженный юный авгур последовал за ним.

– Прошу прощения, патера, второго из твоих друзей я привести не смог. Ему пришлось спешно уйти. Какой-то человек что-то сказал ему, и он объяснил, что у него возникло срочное дело.

– Свечи, браток, – пророкотал Свин. – Пара сотен за карточку. Выжлец как услыхал – прям-таки стрелой полетел.

– Действительно, на купца он похож, – добавил восторженный юный авгур. – Пробовал я разузнать его имя, но он, занятый разговором, оставил вопрос без ответа. Если тебя тревожит его судьба, я могу навести справки…

– Не стоит. Вряд ли это так важно.

Глядя, как розоватая от крови вода исчезает в сливном отверстии, он вытер руки белым, без единого пятнышка, полотенцем, а после утёр им увлажнившееся от пота лицо.

– Уверен, он вернётся к нам нынче же вечером. Не желаешь присесть, Свин? Хочешь, кресло тебе принесу?

– Я всё сделаю, патера, – заверил его восторженный юный авгур и устремился к ближайшему креслу.

– Спасибо те, – пророкотал Свин.

– Не угодно ли и тебе присесть, патера Бивень?

Он отрицательно покачал головой и поморщился, стараясь показать, что восторженному юному авгуру лучше оставить их.

– Для меня величайшая, величайшая честь, патера… То есть и ты, и… и ты, и, естественно, Его Высокомудрие…

– Уверен, ты её более чем заслужил, – отрезал он, указывая в сторону двери.

– Стомился мальца, браток? – заговорил Свин, как только восторженный юный авгур оставил их. – Понятно дело: вон сколько наворотил-то…

– То есть устал ли я? Говоря откровенно, нет. Конечно, Его Высокомудрие работы мне задал – на целую бойню хватило бы, да и такое множество великолепной, немалой цены живности губить было ужас как жаль, однако усталости я не чувствую. Скорей уж наоборот…

С этим он лихо взмахнул дожидавшимся его в углу посохом, завертел им над головой, хотя и понимал, что Свину его художеств не разглядеть.

– Моя бы воля, сию минуту отправился бы на улицы, Шёлка искать!

– Шёлк… Хор-роший!

– Одно нынче дороже двух завтра, браток.

– То есть упущенного времени назад не вернёшь?

– Точно так.

– В таком случае ты совершенно прав, однако отсюда нам пока не уйти. Снаружи нас… меня то есть, целая толпа ждёт. С полдюжины авгуров об этом предупреждали, тогда-то я и решил послать этого за тобой с Выжлецем. Подумал: раз уж придётся ждать, отчего б не ждать вместе? – Сделав паузу, он улыбнулся. – Ничего. Надо полагать, этак через полчаса они о нас позабудут. Или решат, что мы ушли другим выходом, и разойдутся по делам. Тебе службу оценить удалось?