Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Шелк поднял ногу, сломанную в прыжке из окна Гиацинт, и растер ноющую лодыжку.

– Тебя нужно вызволить оттуда. Помнится, в разговоре с доктором Журавлем я называл тебя существом наподобие демоницы… и то же самое думал при виде умерших спящих, но позабыл, что демоны, мучающие других, могут сами подвергнуться мукам.

Сабля дрогнула, потянулась вперед.

– Покончить с ним, отрок, а?

– Нет. Во-первых, лучшего шанса на примирение, чем он, у нашего города нет, а во‐вторых, его гибель вряд ли обеспечит молчание Мукор. Увы, здесь ты не в силах чем-либо мне помочь.

– Я могу защитить тебя, отрок!

– Я понял, что нынче же ночью встречусь с Иераксом еще до того, как покинул твой дом, – помрачнев, сообщил ему Шелк, – но тебе гибнуть вместе со мной вовсе незачем. Если ты шел по моим следам через полгорода, чтобы вернуть случайно оброненный иглострел, отдай его мне и ступай.

– И вот это! – воскликнул старик, протянув ему окованную серебром трость. – Ты ж хром, а? Хромал, когда мы бились! Держи!

С этими словами он швырнул Шелку трость, а затем извлек из-за пояса иглострел Мускуса и также бросил оружие Шелку на колени.

– Ты же тот самый кальд, отрок? Тот, о ком все вокруг треплются?

– Видимо, да.

– Чистик же мне говорил! Как я мог позабыть?! Имя твое называл! А я и не понимал ничего, пока этот авгур не сказал!.. Советники! Лори? Убить тебя замышляет?

– И Потто с Долгопятом.

Шелк отложил иглострел Мускуса в сторону, но тут же, по зрелом размышлении, сунул его за пояс брюк.

– Знаешь, а ведь ты очень кстати завел о них разговор, – продолжал он. – Я кое-что упустил из виду, а ведь сие обстоятельство клонит чашу весов в нашу пользу. Скажи, Мукор, тебе обязательно нужно вернуться к Лори прямо сейчас? Я хотел бы, если возможно, попросить тебя об одной услуге.

– Хорошо.

– Благодарю тебя. Прежде всего, говорил ли тебе советник Лори что-либо о человеке, которым ты овладела? Требовал ли разыскать и его?

– Я его знаю, Шелк. Он разговаривает с человеком, которого здесь, с нами, нет.

– То есть с Пасом? Да, так и есть, я уверен. Но разыскать его Лори тебе велел… а для чего, не сказал?

Голова нежданного гостя качнулась из стороны в сторону.

– Мне скоро пора будет уходить.

– Загляни прежде к майтере Мяте… то есть к генералиссиме Мяте, это одна и та же особа, – торопливо заговорил Шелк, чертя указательным пальцем кружки на щеке. – Расскажи ей, где я, и передай, что вскоре сюда придут те, кто желает мне смерти. Затем сообщи майтере Мрамор…

– Девочка… уходить, – заметил Орев.

Действительно, оскал мертвой головы мерк, исчезал на глазах. Вновь вздохнув, Шелк поднялся на ноги.

– Будь добр, спрячь саблю. Нам она ни к чему.

– Одержимость, отрок? Так оно среди вас зовется?

– Да. Еще немного, и он снова станет самим собой.

Нежданный гость пошатнулся и поспешил ухватиться за цепь.

– Ты что-то сказал, па… э-э… ты что-то сказал? Боюсь, меня вновь одолел приступ… э-э… головокружения. Прошу, прими мои… мм… безоговорочные извинения. А этот… э-э… благородный человек… э-э?..

– Мастер Меченос. Мастер Меченос учит мечевому бою, Твое Высокопреосвященство. Мастер Меченос, познакомься с Его Высокопреосвященством Реморой, Коадъютором Капитула.

– Однако ж, патера, ты мог бы выражаться… э-э… осмотрительнее. Благоразумнее, а?

Шелк покачал головой.

– Боюсь, необходимость в сем миновала. Твоему Высокопреосвященству ничто не грозит, да и вряд ли грозило прежде. Ну, а для меня опасность уже столь велика, что не станет существенно больше, если вы с мастером Меченосом подбежите к первому попавшемуся стражнику и объявите: дескать, кальд Шелк ожидает ареста в гостинице «У Горностая».

– В самом деле! Я… э-э…

– Сколько мне помнится, ты разговаривал с советником Лори при помощи стекла, от бригадира Беркута.

– Ну… э-э… да. Да.

– Пока у Твоего Высокопреосвященства кружилась голова, мне поначалу подумалось, что сообщить тебе, где меня можно найти, мог тот же Лори. Узнавший о сем от некой особы, живущей в доме, где он сейчас гостит, или от того, кому она поведала, что сегодня я могу появиться здесь. Произойти это могло самым невинным образом… однако правдой оказаться не может, поскольку Лори, дабы выяснить, где я нахожусь, пришлось послать кое-кого к тебе. Таким образом, странствовали сии сведения в обратную сторону, а следовательно, ты откуда-то знал, что нынче вечером я могу явиться сюда. Конечно, ты вряд ли действительно сообщил Лори, что знаешь, где меня можно найти, так как не мог быть твердо уверен в моем появлении. Скорее, к мысли о твоей осведомленности его привела случайная обмолвка. Я бы на его месте велел бригадиру Беркуту отправить за тобой соглядатаев… однако, благодаря нескольким моим замечаниям, неосмотрительно оброненным в прошлую тартлицу, ему этого не потребовалось. Будь добр, объясни – только, прошу, поживей – каким образом эти сведения дошли до тебя?

– Клянусь… ручаюсь, патера…

– Придется побеседовать об этом позже.

Далеко не столь уверенно, как Ремора, поднявшись на ноги, Шелк оперся на окованную серебром трость.

– Минуту-другую тому назад, – продолжал он, – я не позволил мастеру Меченосу тебя заколоть. Не знаю… быть может, мне стоило бы распорядиться иначе, но на расспросы нет времени: нам нужно уходить, пока сюда не добралась стража. Ты, мастер Меченос, должен вернуться домой. Клинком ты владеешь великолепно, но защитить меня от взвода штурмовиков с пулевыми ружьями тебе не по силам. Ты же, Твое Высокопреосвященство, ступай к майтере Мяте и не трать даром времени, набивая брюхо. Если…

– Девочка… идти!

Шумно захлопав крыльями, Орев вспорхнул на плечо Шелка.

– Идти… скор-ро!

По меньшей мере секунду Шелк потратил впустую: сколько он ни приглядывался, знакомых черт Мукор в лице Реморы так и не появилось, а затем…

Гиацинт показалась из-за деревьев еще до того, как с усыпанной фальшивыми самоцветами тропки донеслось частое шлепанье босых ног – бежит, рот широко разинут, в темных глазах над смятыми кружевами полупрозрачного розового дезабилье блестят слезы, волосы клубятся за спиною полночной тучей…

При виде Шелка она остановилась, замерла без движения, словно увязнув намертво в глыбе незримого янтаря.

– Ты здесь! Вправду здесь!

Еще миг, и она, подхваченная чарами Фельксиопы, уже в его объятиях, душит его поцелуями.

– Я даже не… да, понимала, что прийти ты не сможешь, но должна была… должна, иначе как узнать? Всегда думала, что…

Шелк тоже поцеловал ее, неумело, но без стеснения, попытавшись выразить поцелуем, что им тоже движет некая внутренняя сила сильнее его самого.

Окутанный полумраком пруд и окружавшая его миниатюрная долинка сделались сумрачнее прежнего. Покончив с бессчетными поцелуями и подняв взгляд, Шелк увидел лишь рыбину в разноцветных, золотистых с серебром, черных, белых и красных пятнах, праздно парящую в воздухе над приподнятой кверху ладонью богини, да еще впервые заметил свет, источаемый лампой филигранного серебра среди ветвей карликового деревца.

– Где же они? – удивился он.

– А здесь… был… еще кто-то?

Не успевшая отдышаться, Гиацинт улыбнулась, да так, что сердце его защемило, исполнилось боли – сладчайшей, нежнейшей, не сравнимой ни с чем иным.

– Его Высокопреосвященство с учителем фехтования.

Что-то подталкивало оглядеться по сторонам, но Шелку так не хотелось отводить от нее взгляд…

– Наверное, ушли потихоньку, из вежливости, – снова поцеловав его, ответила Гиацинт.

Не в силах вымолвить хоть слово, Шелк молча кивнул.

– Нам тоже лучше уйти отсюда. У меня тут комната… я говорила?

Шелк покачал головой.

– На самом деле это покои: обычных комнат здесь нет, но называют их комнатами. Вроде игры, чтобы попросту, будто в деревне, на постоялом дворе.

Не снимая руки с его плеча, Гиацинт изящно, словно танцовщица, опустилась на колени.

– Встань так же над прудом, рядом со мной, а? Хочу поглядеть на себя и на тебя тоже, чтоб сразу. На нас… – Из глаз ее хлынули слезы. – На нас хочу поглядеть.

Шелк преклонил колени возле нее.

– Я знала, что ты не сможешь прийти…

Слезинка упала с ее щеки в воду. По глади пруда разбежались крохотные круги.

– Знала… потому мне и нужно увидеть нас обоих. Вместе. Увидеть тебя рядом со мной.

На миг Шелку, в точности так же, как во дворике для игры в мяч (хотя, возможно, лишь потому, что пережил он подобное именно там), показалось, будто он пребывает вне времени. Когда же они вновь перевели дух и потянулись друг к другу губами, ему почудилось, что их отражения в безмятежной воде пруда остались такими же, какими были, незримыми, но вечными, неизменными.

– Нам… то есть мне нужно уходить, – сказал Шелк. Каких же трудов стоили ему эти слова! – Они знают, что я здесь, а если еще не знают, то скоро выяснят. И пошлют штурмовиков убить меня, а если ты останешься со мной, тебя убьют тоже.

Гиацинт рассмеялась. Ее негромкий смех казался нежней любой музыки.

– Ты хоть понимаешь, чего мне стоило добраться сюда? И что со мной сделает Кровь, если прознает, что я взяла пневмоглиссер? А к тому времени, как я доехала до холма, мимо блокпостов и караулов… Тебе плохо, да? Выглядишь совсем хворым.

– Просто устал, – успокоил ее Шелк, усевшись на пятки. – И стоит подумать о том, что сейчас снова придется бежать, чувствую себя, как… Ничего, пройдет.

Сказав так, он, благодаря стараниям не вызвать сомнений у Гиацинт, поверил собственным словам сам.

Гиацинт поднялась, подала ему руку и, вновь просияв, улыбнулась.

– Я к тому времени, как добралась до «Горностая», уже уверена была, что трёхнулась: куда помчалась, зачем? В стакане воды утопла… и даже не заглянула сюда. Побоялась увидеть, что меня тут никто не ждет. Не захотела, чтоб мне лишний раз напомнили, что я за путта такая. Поднялась к себе в комнату, ко сну начала готовиться, и вдруг подумала… подумала…

Шелк обнял ее.

– Бедный Шелк! – каркнул Орев с ветки над филигранной лампой.

– Подумала: а что, если он здесь? Что, если он вправду тут, внизу, а я наверху торчу? Вроде и волосы уже распустила, и помаду с румянами стерла, однако ж слетела по лестнице, через селларию промчалась, гляжу, а ты – вот он. Конечно, это все только сон, но зато лучший сон в моей жизни!

Шелк кашлянул. На этот раз кровь оказалась свежей, ярко-алой. Отвернувшись, он сплюнул кровью в кусты с бледно-лиловыми цветами и изумрудной листвой, почувствовал, что падает, и не сумел устоять на ногах.

Открыв глаза, он обнаружил, что лежит на мягком мху у края пруда. Гиацинт куда-то исчезла, но их отражения остались в воде навсегда.

Когда Шелк открыл глаза вновь, Гиацинт вновь оказалась рядом, вернулась в сопровождении старика, чье имя он позабыл, официанта, предлагавшего ему вино в селларии, официанта, сообщившего ему о Реморе, лакея, отворившего входную дверь, и еще кучи народу. Его с осторожностью перевернули, уложили поверх чего-то и подняли так, что он словно бы повис в воздухе примерно на высоте пояса, устремив взгляд вверх, на брюхо громадной темной штуковины, появившейся неизвестно откуда между стеклянной крышей и яркой, сияющей небесной твердью. Рука сама собой отыскала ладонь Гиацинт. Гиацинт улыбнулась, глядя на него сверху вниз, и Шелк улыбнулся ей тоже, и оба они отправились в путь, совсем как на арманекроне в том памятном сне, в свойском молчании двоих, преодолевших немало преград, чтобы быть вместе, нуждающихся отнюдь не в трескучих словах, но лишь в отдыхе – в отдыхе да друг в друге.

Склонив поднятую голову вправо, майтера Мрамор улыбнулась себе самой. Наконец-то ее простыни чисты, как и все остальное – и вещи майтеры Мяты, и рабочая юбка, жутко испачкавшаяся на коленях, и вонючая марля, брошенная ею в корзину для грязного белья перед смертью.

Как следует поработав рукоятью помпы, она прополоскала все это в раковине, а после выжала. Далее ковш помог перелить большую часть воды из раковины в выварку, а затем она, выдернув старую деревянную пробку, опорожнила раковину, а водой из выварки, подождав, пока она остынет, можно будет полить исстрадавшийся огородик.

С этими мыслями она запустила новые, ловкие пальцы в соусницу с застывшим салом белого жертвенного быка. Ветхая тряпка сойдет за сито, а полужидкое сало прекрасно поместится вон в той выщербленной чашке. Утирая руки еще одной тряпкой, майтера Мрамор задумалась о предстоящих делах. С чего начать? Со смазки складной лесенки, или прежде развесить стирку? Да, разумеется, стирку: пусть выстиранное сохнет, пока она смазывает лестницу. Весьма возможно, когда с лесенкой будет покончено, все уже высохнет, либо почти высохнет.

Сад за распахнутой дверью потемнел. Надвигалась гроза. Ну нет, так не пойдет! Дождь (хотя Всевеликому Пасу прекрасно известно, сколь настоятельно необходим он людям) измочит, запятнает чистые простыни. Кипя от досады, майтера Мрамор отодвинула в сторону корзину-плетушку с выстиранным бельем, шагнула наружу, в ночь, подставила ладонь под первые дождевые капли.

По счастью, дождь еще не начался, а ветер (да, если вдуматься, еще недавно на дворе было довольно ветрено) заметно ослаб. Устремив взгляд вверх, в сторону грозовой тучи, майтера Мрамор с удивлением поняла, что это вовсе не туча – что за тучу она приняла ту самую летучую штуку, которую заметила над стеной, а после наблюдала за нею с крыши.

Эта-то, третья, встреча и пробудила к жизни, заставила встрепенуться воспоминания столь давние, что им бы остаться в забвении, под округлым металлическим теменем, на веки вечные. Разумеется, без пыли дело не обошлось: стоит сдвинуть с места нечто, долгое время лежавшее без движения, пыль тут как тут…

«А ты метелкой ее, метелкой!» (Хохот.)

Если б конструкция позволяла подобное, майтера Мрамор непременно моргнула бы. Опустив глаза, она оглядела темный сад и вновь (но расчетливо, осмотрительно, не выше бледных штрихов бельевых веревок на фоне сумрака) подняла взгляд. Веревки оказались на месте, хотя порой ребятишки растаскивали их на кнуты да скакалки, однако расчетливо, осмотрительно направленный кверху взгляд продолжил подъем сам собой, помимо ее воли.

«А ты метелкой ее, метелкой!»

Смех переполнил ее, точно солнечный свет давно миновавшего лета, нисходящий с небес, дабы, журча, наполнить винный бокал, и затих.

Покачав головой, майтера Мрамор вернулась в кухню. Развешивать стирку… нет, для этого все еще чересчур ветрено, да и темно. Просушенное под солнцем белье пахнет гораздо лучше, а значит, стоит дождаться ростени, развесить выстиранное перед утренними молитвами, а к их завершению стирка как раз и просохнет.

Когда же все это было? Поле, залитое жарким солнцем, шутки и смех, нависшая над головами гнетущая тень, повергшая всех в молчание…

Что ж, самое время смазать лесенку. Смазать, а заодно и отмыть. Пока управишься, глядишь, уже и рассветет, а как только первая тоненькая нить длинного солнца рассечет небесную твердь надвое, можно развешивать стирку.

Рассудив так, майтера Мрамор вновь поднялась на второй этаж. Опять… опять та же картина – старуха с голубями, благословляемая Мольпой… Какая-то толстенькая, пухлощекая послушница (имени не припомнить) восхищалась ею, а она, тоненькая, безликая, старая майтера Мрамор, изрядно польщенная, сказала, что Мольпу художник писал с нее. Едва ли не единственная ложь в ее жизни… а недоверие пополам с изумлением во взгляде девчонки помнится до сих пор! От греха лжи она очистилась раз, и другой, и третий, однако рассказывала о ней майтере Бетель, ныне покойной майтере Бетель, снова и снова, на каждой исповеди… Да, надо бы отыскать что-нибудь подходящее, вроде старой малярной кисточки, иначе чем же смазывать? Покопавшись в памяти, майтера Мрамор вспомнила о зубной щетке, уже который десяток лет лежавшей без дела после того, как у нее, окончательно расшатавшись, выпал последний зуб. Что-что, а зубная щетка ей наверняка более не потребуется! Отворив дверь к себе в спальню… кстати, дверь, если удастся, надо бы починить. Хотя бы попробовать: возможно, нанять плотника окажется не по карману.

Однако же нынче ночью ей казалось, что она помнит художника, и небольшой сад во внутреннем дворике его дома, и каменную скамью, на которой прежде сидела старуха (в действительности – его мать), и как сама она стояла, позировала – в пышном наряде, в драгоценном убранстве, на голове, как и подобает богине, стефания, прическу венчает засушенная бабочка, пришпиленная к волосам…

Что говорить, стеснялась она изрядно, а вот кисти у живописца имелись прекрасные, ничуть не похожие на эту изношенную зубную щетку с растрескавшейся до последней степени деревянной ручкой, из настоящей кабаньей щетины, некогда благородно черной, а ныне поблекшей, выцветшей, тускло-серой.

Обмакнув старую зубную щетку в нежно-белый перетопленный бычий жир, майтера Мрамор энергично провела ею вдоль желобка направляющей.

Сибиллой она в то время быть не могла – разве что служанкой сибилл, однако художник состоял в родстве со Старшей Сибиллой, и та, уступив его просьбе, позволила ей позировать для полотна. Хемы способны сохранять позу в неизменности куда дольше, чем био. Художник рассказывал, что именно поэтому все живописцы стараются залучить их в натурщики, когда только могут, однако старуху ему пришлось писать с собственной матери – ведь хемы с виду не старятся…

Запрокинув голову далеко назад и чуть склонив ее вправо, майтера Мрамор улыбнулась собственным мыслям. Так, теперь петли, а после – второй желобок.

Законченную картину художник подарил мантейону…

Откуда на черном рукаве могло взяться серое пятно? Скорее всего, пыль со ступенек. Ну и грязны же! Как следует отряхнув рукав, чтобы от пыли не осталось даже следа, майтера Мрамор двинулась вниз, за ведром и шваброй. Кстати, а помог ли бычий жир, подействовал ли как надо? Быть может, следовало потратиться на настоящее масло? Для пробы она толкнула складную лесенку кверху. Определенно, помог, да еще как! Раз – и лесенка сложена, на удивление гладко, без скрипа, а стало быть, ей удалось сэкономить по меньшей мере три дольки. Кстати, а как она опускала лесенку? Да, верно, при помощи вязального крючка, но если не подтягивать кольцо к потолку, крючок и не потребуется. К тому же лесенку все равно придется опускать, чтоб отмыть дочиста, а ей не терпится убедиться, что механизм работает как положено.

Стоило слегка потянуть кольцо, лесенка соскользнула вниз, в воздухе заклубилось едва заметное облачко пыли…

«А ты метелкой ее, метелкой!»

Все до единого расхохотались, и сама она тоже, хотя смутилась до невозможности. А он, рослый, превосходил ее силой… на сколько же? В пять целых и двадцать пять сотых раза. Жаль, симпатичные, приятные взору черты его стального лица поблекли, едва она попробовала взглянуть на него снова…

А впрочем, вздор это все. Вздор.

Такой же, как и уверенность, будто она позировала живописцу, хотя множество раз признавалась майтере, что солгала. И этих новых деталей она ни за что не взяла бы, если б… хотя они, безусловно, принадлежали ей.

Еще раз наверх по складной лесенке. В последний раз… и вот он, ее старый сундук. Отворив слуховое оконце, она выбралась на крышу. Если соседи подглядывают, потрясены будут до беспамятства!

«Сундук»… это слово пробуждало в памяти только воспоминания о недавних поисках его владелицы. Нет, не «сундук» – «рундук»! Вот оно! Вот и перечень платьев, которые она носила до того, как сестры общим голосованием приняли ее к себе. И ее духи. И общая тетрадь, которую она хранила исключительно ради занятий письмом, ради того, чтоб отрабатывать почерк. Вполне вероятно, вернувшись на чердак и открыв свой рундук, она найдет там все это, и ей не придется снова смотреть на громадину, гудящую в небе над головой…

И все же майтера Мрамор подняла взгляд.

Огромна, но не настолько, чтоб заслонить небосвод целиком: вон как сияет небесная твердь по обе стороны от нее. Держится заметно выше, сдвинулась дальше к западу, нависла над самым рынком и медленно, но верно ползет в сторону Палатина, пересекает продольной осью Решетчатую, где более не выставляют схваченных преступников за решетками всем напоказ, и гудит, рокочет, и ее рокот – негромкий, едва ли не за гранью слышимости – очень похож на мурлыканье горного льва величиною с гору…

Все, хватит. Надо спускаться вниз. Занять себя делом. Стиркой или стряпней… хотя она мертва, майтера Бетель и прочие также мертвы, майтеру Мяту носит один Пас знает где, а стало быть, стряпать не для кого – ну разве что ребятишки с утра прибегут на уроки.

Титанический сгусток тьмы высоко в небесах укрыл тенью озаренное солнцем поле, и беспорядочную вереницу слуг, в которой стояла и она, и ровную, точно струна, колонну солдат.

– Как же грязна на вид! – пробормотала она себе под нос при виде громады, спустившейся с неба (а поначалу – черного пятнышка не больше чешуйки сажи далеко в вышине).

– А ты метелкой ее, метелкой! – услышав ее, посоветовал один из солдат.

Все вокруг засмеялись, и она засмеялась тоже, хотя, наверное, расплакалась бы от обиды, если б могла плакать, но, гневно, вызывающе взглянув в его глаза, увидела в них желание… желание, немедля овладевшее и ей самой.

Как же высок он был! Как плечист, как могуч! Сколько стали!

Под брюхом необъятной темной массы парили, сновали туда-сюда крылатые создания величиной с комаров, но вот на ее глазах что-то взвилось к ним, вспыхнуло желтым пламенем, словно капнувший в плиту жир жарящегося бекона… и некоторые, кувыркаясь, полетели к земле.

– Ну вот, пришли, – сообщил Чистик Синели, указав на пролом в стене коридора.

– Это и есть ход в яму?

– Если он не соврал. Я пойду первым, а ты подожди тут, послушай. Почуешь какую тухлятину, делай ноги.

Синель согласно кивнула, хотя про себя подумала, что при ракетомете в руках любой тухлый расклад повернуть в свою пользу проще простого, поглядела, как он ужом (лаз для такого широкоплечего парня оказался узковат) протискивается в пролом, подождала, прислушиваясь, минут этак десять. Наконец из пролома донесся знакомый хохот Чистика, порядочно ослабленный расстоянием.

Лаз оказался узковат даже для нее: казалось, бедра в пролом не пройдут ни за что. Извиваясь, ругаясь на чем свет стоит, Синель вспомнила о зловещих предупреждениях Орхидеи… и что задница у Орхидеи вдвое – по меньшей мере, вдвое! – толще, чем у нее.

Столь трудный путь привел ее к яме в яме, глубокой, точно цистерна. Как выбраться из нее наверх, с ходу сообразить не удалось… однако Чистик наверняка нашел способ, иначе прямо здесь и торчал бы.

Уф! Вот и бедра прошли… Шумно отдуваясь, Синель уперлась коленями в неровную землю и извлекла из лаза ракетомет.

– Это ты, Дойки? – склонившись над краем ямы, окликнул ее Чистик, почти неразличимый в кромешной тьме.

– А кто ж еще? К тебе как подняться?

– Там тропка такая, узенькая, вокруг стенок.

С этим Чистик исчез.

Действительно, вокруг стенок ямы вилась узкая (от силы кубит в ширину), крутая, как лестница, тропка. Нащупав ее, Синель с осторожностью, стараясь не глядеть под ноги, побрякивая фонарем Гелады, подвешенным к стволу ракетомета, двинулась наверх.

– Ладно, – раздался над головой голос Чистика, – может, и соглашусь, но не раньше, чем она к нам поднимется. Пусть на него поглядит.

Вскоре Синель, вскарабкавшись наверх, смогла оглядеть яму. Около стадии в поперечнике, очертания теряются в темноте, отвесные боковины облицованы чем-то наподобие крылокамня… а невдалеке, с ее стороны, над ямой высится внушительная стена! Оглядев стену, но так и не поняв, что это, Синель повернулась к Чистику в окружении темных силуэтов, а после вновь оглянулась, подняла взгляд, и лишь после этого узнала хмурую стену Аламбреры, которую много раз видела снаружи, но изнутри – никогда.

– Давай сюда, Дойки, – позвал ее Чистик. – Темнячок при тебе?

– Слышь, Чистик, я б его лучше не зажигал, – возразил кто-то.

Голос показался Синели смутно знакомым.

– Пасть закрой.

Сняв со ствола ракетомета фонарь Гелады, Синель неуверенно шагнула к Чистику и едва не упала, споткнувшись об узел тряпья в темноте.

– Давай, Зубр, – велел Чистик. – Только прикрой до отказа.

Один из остальных принял у Синели фонарь. К невыносимой вони испражнений и немытых тел прибавился едкий запах дыма: какой-то бородач с глазами вроде пустых глазниц черепа снял крышку с небольшого железного ящичка. Под его дуновением угли в ящичке замерцали кроваво-алым, осветили лицо бородача, и Синель, от души пожалев, что успела его разглядеть, поспешила отвести взгляд. Над углями задрожал язычок пламени, и Зубр поднес фонарь к огню, а после немедля сдвинул шторки, сузив луч желтого света до толщины указательного пальца.

– Держи, Чистик.

– Нечем, – ответил Чистик. – Давай сам.

Придвинувшись ближе, Синель разглядела в его руке полусаблю, а в другой руке пулевое ружье. Клинок полусабли потемнел от крови.

– Вначале патеру ей покажи, – велел Чистик.

Темные фигуры на ножках не толще лучинки расступились в стороны, и тонкий, как карандаш, луч света озарил черный тряпичный сверток, воззрившийся на Синель исполненными муки глазами Наковальни. Рот авгура оказался перетянут какой-то тряпкой.

– Красавчик, а? – хмыкнув, заметил Чистик.

– Но он же вправду авгур, – отважилась напомнить Синель, – а их…

– Дойки, он пару вот этих уложил из моего иглострела. Натурально, они на него рассерчали и навалились толпой. Еще минутка, и мы его освободим… может быть. Зубр, теперь солдата ей покажи.

Молота тоже связали, однако затыкать и заматывать ему рот тряпьем не стали. Интересно, много ли толку затыкать рот хему?

«Наверное, нет», – рассудила Синель.

– Прости, Мол, – сказала она. – Я тебя выручу. И тебя, и патеру тоже.

– Его собирались зарезать. Ткнуть в горло, – сообщил ей Молот. – Схватили со спины. Из-за моей беспечности.

Говорил он без спешки, без затаенной злобы, однако вложил в эти слова целый круговорот презрения к себе самому.

– Эти веревки скручены из мускулов вот отсюда, с задней части ноги, – непринужденно пояснил Чистик. – Вот ими-то его и связали. По-моему, здорово прочные.

Синель с Молотом не проронили ни слова.

– Только, по-моему, не удержат они его. Не удержат, если он всерьез постарается. Я бы сказал, тут цепи нужны, да потолще.

– Знаешь, Ухорез, может, не стоит мне этого говорить…

– Валяй, говори.

– Что, если они и на нас с тобой толпой бросятся, как на патеру?

– Да, я ж как раз собирался тебе объяснить, отчего Молот не дергается. Наверное, с этого надо было и начать.

– Потому что его ружье у тебя?

– Угу. Только я-то у этих его забрал, понимаешь? Они Наковальню схватили и заставили Молота ружье им отдать. Солдата прикончить, конечно, непросто, но из ружья можно. И из твоего ракетомета тоже.

Однако Синель его почти не слушала. Пока она протискивалась сквозь узкий пролом в стене коридора, басовитое гудение наверху смешалось с шумом крови в ушах настолько, что одно не отличишь от другого, но теперь ей сделалось ясно: на самом деле гудит вон та темная громадина в небе. Поначалу (как и майтера Мрамор) принявшая ее за тучу, Синель в изумлении задрала голову.

– Сейчас. Сейчас и до этой штуковины дело дойдет, – успокоил ее Чистик, тоже подняв взгляд к небу. – Грозный Тартар говорит, это воздушный корабль. Судно, вроде как лодка старика Ельца, понимаешь? Только плавает не по воде, а по воздуху. На Вирон напала рани Тривиганта, и это еще один резон сделать, как он показывал там, внизу…

Молот грузно поднялся, выпрямился, расшвырял четверых тонконогих, попытавшихся его удержать; сухожилия, стягивавшие его запястья и щиколотки, полопались с таким треском, будто поблизости кто-то поджег связку шутих.

Чистик небрежно, как ни в чем не бывало воткнув полусаблю в землю у ног, направил на Молота дуло ружья.

– Не балуй.

– Нам же в бой надо, – возразил Молот. – И патере, и мне. Мы город должны защищать.

Обученная самим же Молотом заряжать ракетомет и стрелять, Синель нехотя прицелилась в его широкую стальную грудь, но Молот, припав на колени, выдернул изо рта Наковальни кляп и разорвал двумя пальцами веревки, стягивавшие руки и ноги авгура.

– Глядите! Глядите! – заорал Зубр, ткнув пальцем вверх, а после вотще направив к небу луч фонаря Гелады.

Его товарищи тоже заорали наперебой, тыча пальцами в небо.

Однако их вопли заглушил новый голос, далекий, однако загремевший с небес громче голоса любого из смертных и отразившийся гулким эхом от стен ямы:

– Заключенные, вы свободны! В эту минуту Вирону необходим каждый из вас! Во имя всех бе… во имя Иносущего, забудьте вражду с городской стражей, вставшей на сторону Хартии! Забудьте все ссоры и распри с согражданами, а самое главное, забудьте все разногласия между собой!

Синель ухватила Чистика за локоть.

– Это патера Шелк! Я узнаю его голос!

Чистик только и смог, что недоверчиво покачать головой. Нечто – кувыркающееся на лету, да еще (невероятное дело) с башенкой и скорострелкой – взвившись над парапетом стены, неуклонно опускалось по широкой дуге прямиком в яму. Пневмоглиссер стражи, поднятый ветром, хотя ветра-то никакого нет, над Аламбрерой, на высоту в добрую сотню кубитов!..

Выхваченный из рук Синели, ракетомет выстрелил в тот же миг. Целя по громадной штуковине высоко над пневмоглиссером (а может, по рою крылатых фигурок, валивших из нее, словно дым), Молот выпустил ракету и замер с поднятой головой в ожидании результата, чтоб, если потребуется, поправить прицел.

– Чистик… тут! – загремел медленно вращавшийся в воздухе пневмоглиссер хриплым, надтреснутым голосом. – Девочка… тут!

Едва вторая ракета устремилась к цели, Чистик тоже начал палить из ружья, принадлежавшего Молоту, по крылатым штурмовикам, кружившим над ямой, пикировавшим вниз, стреляя из пулевых ружей в ответ.

Затем от огромной летучей штуковины (воздушного корабля, как назвал ее Чистик) отделилась крохотная черная точка. На глазах Синели пятнышко миновало клубящийся рой крылатых штурмовиков, и мгновением позже темная стена Аламбреры разлетелась на части. Казалось, от небывало мощного взрыва содрогнулся от края до края весь Круговорот.

Остановившись посреди собственной детской спальни, Шелк устремил взгляд на ее хозяина, мальчишку, а вернее, себя самого. Лицом мальчуган уткнулся в подушку, и Шелк усилием воли повернул его голову к себе – раз, другой – но, сколько он ни старался, черты мальчишечьего лица неизменно расплывались, терялись в тумане.

Усевшись на подоконник распахнутого окна, Шелк вспомнил о росшем под ним бурачнике, и о сирени, и о фиалках, высаженных позади, ближе к улице. На столике спящего мальчишки лежала, ждала своего часа открытая тетрадь, а рядом покоились перья с изрядно пожеванными кончиками. Шелк понимал, что должен бы написать, сообщить этому мальчишке (то есть себе самому) об одолженной синей рубашке, а еще оставить ему совет, который поможет справиться с грядущими невзгодами…