Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Ремора кивнул, отчего его голова закачалась, точно голова куклы, а жидкие пряди черных волос милосердно прикрыли жуткие бездонные глаза.

– Маленький авгур… Наковальней зовут.

– С ним я не знакома, однако Его Высокопреосвященство о нем рассказывал. Мукор? Мукор!

Глумливый оскал мертвой головы мерк, угасал на глазах.

– Мукор, прошу тебя, вернись! Увидишь Бизона или нашего кальда, расскажи им – обоим или любому из них – где я и что этот человек держит нас здесь по приказу советника Потто!

– Тогда уж поздно будет…

Последнее слово прозвучало едва уловимо. Оскал исчез, как не бывало, Ремора привычным движением откинул со лба упавшие на глаза волосы, и взгляд его оказался нисколько не страшным.

– Не все, э? Многие из наших… мм… сторонников кальда… и генералиссима, – не дождавшись отклика, прибавил он.

– Хошь, иглострел мой возьми? – предложил Паук майтере Мяте.

– Разумеется, если ты готов мне его доверить.

Паук подал ей иглострел рукоятью вперед.

– Ты же, генералиссима, не станешь в меня стрелять, так? Тем более из моего собственного, из моих рук полученного иглострела?

Осмотрев принятое оружие, майтера Мята опустила иглострел в один из боковых карманов облачения.

– Нет. Разве что буду вынуждена… да и тогда, может быть, воздержусь.

– Ладно. Я буду могилы копать, смекаешь? Вы заканчивайте с едой и держите ухо востро, а если…

Сделав паузу, Паук шагнул в безлюдный коридор.

– А если меня остудят до того, как закончу, считайте, яма моя. Оберните и суньте внутрь. Нож – тут, в кармане.

Последовав за Пауком вдоль коридора, майтера Мята с Реморой подошли к массивной двери из ржавого железа, перегораживавшей коридор от стены до стены.

– Советник Потто не хотел бы, чтобы при посторонних, – признался Паук, – однако, сдается мне, это уже неважно… Фравс!

Секунду-другую помедлив, огромная дверь содрогнулась, заскрежетала и поползла кверху, отталкивающе втягиваясь в собственное нутро. Ноздри майтеры Мяты защекотала вонь мертвечины, тошнотворная, однако столь рассеянная, что вполне могла бы оказаться плодом воображения. Ремора, громко, по-конски, фыркнув, утер нос рукавом.

– Пока дверь заперта, свежего воздуха туда не попадает. Ничего, скоро проветрится, – заметил Паук, шагнув вперед, в полутемный тупик за поднявшейся дверью и остановившись у нужного места. – Вот, видите? Где крылокамень кончается. Поглядите.

Майтера Мята двинулась к нему. Поношенные черные туфли вязли в рыхлой земле под ногами на каждом шагу.

– Очень рада, что ты позволил нам услышать слово, отпирающее эту дверь. Страшно подумать, каково нам пришлось бы, останься мы здесь взаперти, не имея возможности отворить ее.

– Ну я с вами по-доброму, а вы меня, как положено, в яму сунете, когда придет время. Вон, видите полимер в рулонах?

– Разумеется, – подтвердила майтера Мята, внимательно изучая край крылокаменной стены. – А она не так толста, как я себе представляла.

– Однако прочная на удивление. Там железные прутья внутри.

– А вот и… э-э… погребения, – заметил Ремора, указав на клочки бумаги, рядами белевшие вдоль отлогой земельной насыпи в конце коридора. – И это… мм… все? – Умолкнув, он беззвучно зашевелил губами, подсчитывая бумажки. – Общим э-э… общим счетом одиннадцать?

Паук кивнул.

– Места еще полно, но у нас на руках трое из караулки, Пака в большом коридоре, да еще я.

– Ты… э-э… подавлен? Уныние есть всего-навсего… мм… состояние сознания, сын мой. Эмоции, э?

– Да-да, Паук, – горячо подхватила майтера Мята, – не стоит считать смерть… то есть скорую гибель от рук этих солдат, неизбежной. Поверь, это вовсе не так, а я молюсь о том, чтоб подобного не случилось.

– А демоница, которую ты назвала внучкой вашей сибы, генералиссима?.. О чем она толковала?

– Она вовсе не демоница, – твердо возразила майтера Мята, – а вполне живая, настоящая девочка… вот только обращались с нею из рук вон скверно.

Паук, охнув, вооружился лопатой на длинной ручке, лежавшей между рулонами полимера.

– Так эта… э-э… внучка, генералиссима. Трудный ребенок, э?

С этим Ремора впился зубами в полоску вяленой говядины.

Майтера Мята, рассеянно кивнув, обнаружила, что не сводит глаз с одного из зловещих клочков изрядно грязной бумаги. Наклонившись, сощурившись, ей удалось разобрать имя, дату и пару строк краткого описания жизненного пути погребенного.

– Скажи, Паук, этот – последний? Бумага заметно чище, чем у других.

– Ага. Прошлой весной…

Хлеба оставалось еще целых полкаравая. Погрузившаяся в раздумья майтера Мята принялась отщипывать его по кусочку и отправлять в рот, запивая водой из бутылки.

– Тут я почти закончил, – объявил Паук, прекратив копать и опершись на лопату. – Вы – как, одного из парней притащить сюда сможете? Дверь не заперта.

– Да, я как раз собиралась предложить то же самое, – ответила майтера Мята.

– Нам… э-э… доверяют? Отпускают… мм… под честное слово?

– У меня в кармане его иглострел, Твое Высокопреосвященство. Мы сможем уйти, когда пожелаем, а вздумай он помешать, я пристрелила бы его, и вся недолга.

– В таком случае положение дел… мм…

– Однако не забывай: он отдал мне оружие сам. Кроме того, ему эти подземелья знакомы, а нам – нет.

– А… э-э… а солдаты?

– Уверена, они помогли бы нам, сумей мы их отыскать, но что, если не сумеем? Паук, мы с радостью принесем сюда для погребения одного из твоих усопших друзей. Благодарю тебя за доверие. Будь спокоен, мы его не обманем.

Паук кивнул.

– Отрежьте кусок полимера побольше. Кладите его сверху и тащите волоком: скользит полимер неплохо, а как притащите, я его в тот же кусок заверну.

– Тогда будь добр, одолжи нож.

Паук, вручив ей вынутый из кармана нож, продолжил копать. Ремора потянул на себя край рулона потоньше, и майтера Мята, раскрыв лезвие, откромсала от рулона полотнище в два человеческих роста длиной.

По пути в караулку Ремора пробормотал:

– Ты с ним… мм… просто чудесно, чудесно, майтера. Мои поздравления.

Майтера Мята, пожав плечами, машинально сунула руку в карман, нащупала иглострел Паука.

– У него нет пулевого ружья, Твое Высокопреосвященство, а без такового он беззащитен против солдат и надеется, что наше присутствие обеспечит ему возможность сдаться.

– Я… э-э…

Отворив дверь в караулку, Ремора обвел помещение взглядом. Ни сдвинутых в круг табуретов, ни трех мертвых тел, покоившихся на шероховатом крылокаменном полу, явно никто не трогал.

– Но ведь… э-э… сдаться? Капитулировать. Можно в любой момент, а? Нет, мы… мм…

– Действительно, поднять руки и совершенно открыто выйти навстречу врагу можно в любой момент, – ответила майтера Мята. – Именно таким образом множество бойцов распрощались с жизнью. Начнем, пожалуй, вот с этого, ближайшего к двери. Если Твое Высокопреосвященство развернет полимер и расстелет рядом, мы перекатим на него тело несчастного без труда.

– Ты чем-то… э-э… озабочена?

Встряхнув полотнище полимера, Ремора расстелил его на полу, прижал край коленями и с силой потянул убитого за плечо.

– Я наблюдал твое поведение… э-э… там. Пока ты ела.

– Скорее озадачена.

С трудом оторвав взгляд от глаз мертвеца, майтера Мята искренне пожалела, что тело нельзя вновь уложить ничком.

– Лезвие той лопаты, Твое Высокопреосвященство, было испачкано свежей землей. По крайней мере, мне она показалась свежей… как минимум довольно свежей. Наша майтера завела в садике возле киновии небольшой огород, а я порой помогала ей, мотыжа и вскапывая грядки по весне. Однако Паук, кажется, ничего не заметил.

– Не понимаю, в чем… мм… суть. Кто-то еще, э? Возможно, еще один из… мм… подначальных советника Потто?

– Вот и я никак не пойму, к чему бы это, – призналась майтера Мята. – Будь добр, возьми тот, другой угол.

К их возвращению в тупик за железной дверью Паук закончил первую из могил и начал копать вторую.

– Это у нас Гиракс, – пробормотал он, вынимая из кармана огрызок карандаша с изрядно потрепанным блокнотом. – Я напишу, что требуется, а вы пока замолвите за него словцо перед богами.

Едва оба преклонили колени, майтера Мята, к немалому собственному удивлению, стиснула ледяную ладонь мертвеца.

«Сложись все иначе, мы с тобой могли бы стать мужем и женой… ты ведь примерно моего возраста».

Монотонный речитатив Реморы напомнил ей певучие голоса детишек в классной комнате, повторяющих хором таблицу умножения, заучивающих молитвы на случаи трапезы, обручения, смерти. Кого же учила она в этом году, девочек или мальчишек? Надо же… не припомнить!

«Могли бы целоваться, держаться за руки, проделывать все, что и другие мужчины с женщинами, и, может статься, я родила бы тебе дитя. Но с тех пор, как я встретила Бизона…»

– Порядок, генералиссима, отпусти его. Пора накрывать.

Миг – и Гиракс превратился из мертвого тела в статую либо образ, вполне различимый, но смутный, слегка синеватый под пеленой из прозрачного полимера.

Поднявшись с колен, майтера Мята по привычке отряхнула черные юбки от крошек рыхлой земли.

– А нож? – спохватилась она. – Тебе ведь понадобится его нож… для записки.

– Нож я уже забрал. Патера, помочь не желаешь? Я, конечно, и сам справлюсь, но вдвоем проще.

Оба присели на корточки по бокам от мертвого тела.

– Поднимай вместе со мной, смекаешь? – пояснил Паук. – И-и – раз, и-и – два, и-и… три!

Подняв укрытый полимером труп на высоту пояса, оба сунули тело в могилу, и Паук принялся забрасывать нору землей, время от времени прерываясь, чтобы утрамбовать сырой, темный лик смерти черенком лопаты.

– Вы, надо думать, смотрите и гадаете, отчего мы копаем вбок, а не вниз, как положено, – заметил он.

– Э-э… мм… записки, – отважился предположить Ремора. – Дабы не… мм… наступить, э? Не затоптать.

– И это тоже. Но главное, здесь так копать проще. Ну и не надо топтаться по старым могилам, чтоб новую вырыть.

Стоило майтере Мяте с Реморой выйти из караулки, волоча за собой тело Кракса, распростертое поверх свежего полотнища полимера, тишину главного коридора нарушили затухающие отголоски дикого хохота, донесшегося откуда-то издали.

– Постой! – велела майтера Мята. – Ты слышал? Наверняка слышал!

– Я… э-э… возможно, – с дрожью в голосе пролепетал Ремора.

– Не окажет ли Твое Высокопреосвященство мне небольшую услугу? – Впрочем, согласия майтера Мята дожидаться не стала. – Вернись обратно и прихвати еще два пакетика того вяленого мяса. Один для себя, другой мне. Их можно спрятать в карманы.

– Однако сей… э-э… сие веселье…

– Понятия не имею, Твое Высокопреосвященство. Просто, если угодно, предчувствую: запас пищи может нам пригодиться.

– Если мы… э-э… впрочем, вздор. Вздор.

С этими словами Ремора скрылся в караулке.

Когда он вернулся, майтера Мята вручила ему иглострел.

– Но я… э-э… возможно, у тебя, генералиссима, он… лучшая… сильная твоя сторона…

– Этот – не Паука, а Кракса, – пояснила майтера Мята. – Помнишь, Паук обмолвился, что иглострелы ему привычнее? В то время на меня это особого впечатления не произвело, однако после, стоило только подумать о том несчастном, переодевавшемся женщиной, мне пришло в голову, что прочие ловцы шпионов вполне могли бы сказать то же самое. Сам посуди: без оружия им никуда, а до начала восстания расхаживать по городу с пулевым ружьем не позволялось никому, кроме стражников. Вот тогда-то, пока мы с тобой тащили в тупик Гиракса, я и задумалась: а как они, разжившись пулевыми ружьями, могли поступить с иглострелами? Вероятнее всего, попросту попрятали под рубашки, заткнув за брючный пояс, в силу давней привычки.

– Весьма… мм… прозорливо.

– Благодарю, Твое Высокопреосвященство. Далее. Как бы там ни было, слышали мы с тобой не солдата, согласен?

– Я… мм… вне всяких сомнений, – промычал Ремора, не сводя глаз с иглострела в руке.

– Не солдата и вообще не хема какого бы то ни было рода. Если так, иглострелов вполне достаточно, и, возможно, они нам с тобой пригодятся. Как и это мясо, за которое я еще не успела тебя поблагодарить. Большое тебе спасибо, Твое Высокопреосвященство. Послушавшись меня, ты проявил небывалую снисходительность.

Казалось, Ремора ее не слышит.

– Должно быть, тебе известно, как… мм… действует? Как с этим управляться?

– Ничего сложного. Нужно выстрелить – сдвинь вниз вот это, – объяснила майтера Мята, указывая на предохранитель, – прицелься и нажми на спуск. Если нужно выпустить еще иглу, нажми на спуск снова. Как его перезаряжать, показывать пока не стану: времени нет, да и запасных игл тоже.

Ремора, сглотнув, кивнул.

– А пока что заткни его, пожалуй, за пояс под ризами. По-моему, наш кальд именно так и делал.

– Я… э-э… сие ведь… мм… не одобрят. Когда мы… э-э… вернемся наверх.

– Если ты сам не проговоришься, я никому ничего не скажу.

Нагнувшись, майтера Мята вновь подхватила угол полотнища, на котором покоилось тело Кракса.

– Ну а теперь идем, да поскорее, не то Паук начнет беспокоиться, раздумывать, что могло нас задержать.

В тупике она вновь, как и прежде, преклонила колени, стараясь сосредоточить мысли на подобающих просьбах к богам. Незадолго до того, как Паук запер их с Реморой, чтоб дать себе и своим людям отдых, Кракс ударил ее ногой, отчего правое бедро до сих пор ныло и плохо гнулось. С тех пор, как это произошло, майтера Мята почти не задумывалась о полученном пинке, или, по крайней мере, постаралась убедить себя в сем. Теперь, стоя на коленях над телом убитого Кракса, она обнаружила, что не может отвлечься от воспоминаний о перенесенном унижении. Конечно, сказать «прощаю тебя» и попросить богов, в особенности Эхидну, не винить его в этом пинке – дело нетрудное, однако сердце майтеры Мяты не желало прощать, не желало забывать зла, как ни старайся.

Наконец Кракса накрыло полотнище прозрачного полимера – точно такое же, отрезанное от того же рулона, что и укрывшее Гиракса, и майтера Мята поднялась на ноги. Как звали третьего? Самый спокойный, тихий из их пленителей, он показался майтере Мяте угрюмым и, предположительно, самым опасным, однако права она была или нет – теперь уже не узнать…

– Патера, ты как, за яму для Аплодонта возьмешься? А я бы с генералиссимой Мятой сходил приволочь его.

– Но отчего же… э-э…

– Он вовсе не собирается напасть на меня, Твое Высокопреосвященство, – заговорила майтера Мята, заметив, что Ремора, коснувшись запястьем пояса, проверяет, на месте ли иглострел. – По-моему, ему нужно побеседовать со мною наедине.

Ремора вымученно улыбнулся.

– В таком… мм… случае мне… э-э… безусловно, следует согласиться. Охотно. Охотно.

– Ну а на самом деле, – пояснил Паук, – я просто хочу поглядеть, управишься ли ты как надо. Тебе ж еще для меня яму копать, смекаешь? Ладно. Как копал я, ты видел, а теперь потрудись для Аплодонта с Пакой, вот и выйдет по справедливости: двое тебе, двое мне. Идем, генералиссима.

Майтера Мята, не прекословя, двинулась следом за Пауком к выходу из бокового коридора.

– Что я патере сказал, чисто лилия, – на ходу сообщил ей Паук. – Знаешь такое слово? Значит, правду сказал.

– Да, знаю, хотя всю жизнь считала это словцо выражением из детского арго. Мои ученики употребляют его порой…

– Но что сказала ты, генералиссима, тоже чисто лилия.

Майтера Мята кивнула, постаравшись вложить в кивок как можно больше сочувствия.

– Ты меня извини, что говорю так. Самому стыдно. Привычка… бывает, и не захочешь, а выругаешься.

– Поверь, я все понимаю.

Паук остановился, как вкопанный.

– Вся штука в том, что я тебе не верю. И этому тоже… патере, как его там…

– Ремора.

От подсказки Паук досадливо отмахнулся.

– Вот ты говоришь, тебя Эхидна генералиссимой сделала? Сама тебе так и сказала?

– Разумеется.

– И ты ее видела, вот как меня сейчас? И смогла разобрать, что она говорит? А говорила она с тобой из такого большого стекла, как во всех мантейонах?

– Именно. Если хочешь, могу повторить все ею сказанное. Мне сие только в радость.

Вернувшаяся на привычную почву, майтера Мята вмиг воспрянула духом. Такой уверенности в себе она не чувствовала с той самой минуты, как вместе с Реморой миновала разрушенные ворота имения Крови.

– Один знакомый говорил, что на самом деле ее слов не слышал. Просто понял, о чем она ведет речь.

– Так ведь он знал женщину, – объяснила майтера Мята, надеясь, что Паук поймет вложенный в слово «знал» смысл. – Либо… прошу прощения за этакую неделикатность…

– Ясное дело.

– Либо знал другого мужчину или мальчика, как мужчина женщину. Вот тот человек, о котором ты нам рассказывал… Тити? Следует полагать…

– Ну да, и я тоже, и наоборот. Конечно, знал. В этом-то все и дело?

– Да. Волею Эхидны познавшие радость плотского обладания другими не могут ни лицезреть богов, ни даже разобрать их речений, хотя понимать оные в большинстве случаев способны. У каждого с этим по-разному, а отчего – на сей счет существует около полудюжины объяснений. В подробности я, если не возражаешь, вдаваться не стану: они касаются частоты и специфики различных половых связей. Точно такие же либо схожие предположения ты без труда сможешь измыслить самостоятельно.

– Конечно, генералиссима. Обо всем этом можешь не распространяться.

– Ну а я не знала Мужчины никогда в жизни и посему узрела лик богини в точности так же, как вижу твое лицо… нет, даже гораздо явственнее, ибо ее лик был необычайно светел… слышала каждое изреченное ею слово, от первого до последнего, и, как уже говорила, могу повторить услышанное наизусть. Познавшая же Мужчину…

Грешные слова сорвались с языка сами собой. Чувствуя, что краснеет, майтера Мята поспешила продолжить:

– …Я, подобно твоему другу, более не смогу узреть Эхидну. Случись мне познать Мужчину… то есть вступить в сношения с… с мужем… да, с мужем… я утрачу способность повторять речения богов. Стану глуха к ним, подобно тебе.

– Вот об этом-то я и хотел с тобой поговорить.

– О словах богини? Она сказала…

От слов Эхидны Паук отмахнулся, будто от назойливой мухи.

– О твоем замужестве. Познании мужчины, как ты выражаешься. Тут я тебе скажу вот что.

Пальцы майтеры Мяты сомкнулись на рукояти иглострела в кармане.

– Уж не себя ли ты имеешь в виду, Паук? Нет. Разве что против собственной воли.

Паук отрицательно мотнул головой.

– Бизон! Смекни, я ж не слепой. Я ж видел, как ты о нем говорила. И как заволновалась, услышав, что у тебя среди свойских мои шпанюки есть. Испугалась, как бы Бизон не оказался из них.

– Вот уж нисколько! – Отсчитав три глубоких вдоха, майтера Мята слегка разжала пальцы, стиснувшие рукоять иглострела. – Хотя, возможно, и да… самую чуточку.

– Ага, знаю, знаю. И все твердила себе: не может, дескать, этого быть, потому как наслушалась от него всякого…

Отступив на шаг, майтера Мята коснулась лопатками холодной крылокаменной стены коридора.

– Я ничего не говорила ему, Паук, и он не сказал мне ни единого подобного слова. Ни единого! Однако я видела… а может, мне просто почудилось… и он, Бизон, несомненно, тоже. Тоже видел меня. Видел и слышал мой голос. Тем же манером.

К немалому ее удивлению, Паук прислонился к стене рядом с нею, так что взгляд его ее больше не смущал.

– Ага, понимаю. Понимаю, генералиссима. Тебе годков сколько?

– А это уж не твое дело, – как можно тверже ответила майтера Мята.

– Может, и не мое, а может, как раз мое. Ну а мне сколько, по-твоему, лет?

Майтера Мята покачала головой.

– Поскольку я отказалась раскрыть секрет собственного возраста, строить догадки о твоем в высшей степени неприлично.

– Мне сорок восемь, слово-лилия, а тебе бы я на глаз дал года так тридцать три… может, тридцать четыре. Извиняй, если что: ты ж сама сказать не пожелала.

– И теперь не скажу.

– Да я это только к тому, что летят годы жуть как быстро. Моргнуть не успеешь, глядь – вся жизнь прошла. Ты ж, лохмать твою, думаешь, будто все о ней уже знаешь, ан не тут-то было! Я столько всякого помню еще с тех пор, как мелюзгой числился…

– Понимаю, Паук. Вполне понимаю, о чем ты.

– Это тебе только кажется. Баб у меня перебывало, наверное, с сотню… жаль, счета не вел: не догадался вовремя. И только двум из них не приходилось платить, причем с одной, стоило только познакомиться ближе, сразу же ясно делалось: трёхнутая.

– Ну, считать женщин… – Слегка запнувшись, майтера Мята задумалась в поисках наиболее дипломатического выражения. – Считать женщин существами иррациональными для мужчин совершенно естественно. Как и для женщин – считать иррациональными существами мужчин.

– Вообще, если уж чисто лилейно, второй тоже платить приходилось. Не гельтухами, нет, но обходилась она, лохмать ее, куда как дороже всех остальных. Куда дороже, чем стоила, – искоса глянув на майтеру Мяту, продолжил Паук. – И вот тут я хочу сказать кое-что серьезное, важное, только не знаю, как бы… ты ж наверняка не поверишь.

– А это правда, Паук?

– Еще какая, лохмать ее! Каждое слово.

– Тогда поверю, пусть даже ты не веришь мне насчет богов. Что ты хотел сказать?

– Да нет, я не про то. Сказать это я должен был не сейчас, давным-давно, смекаешь? Выпал мне раз случай найти себе женщину вроде тебя, да не срослось. Миновало, вишь, и быльем поросло, и назад ничего не воротишь. В прошлом году познакомился я с одной, которая могла бы прийтись мне по сердцу, малость за ней приударил, и она вроде тоже давай меня охмурять, а после видит: я дело всерьез веду, и приморозилась. Глядит на меня, а в глазах: стар чересчур, стар чересчур… Вот как она, жизнь, пролетает-то. Я ж вовсе не чувствовал, что состарился, да и сейчас стариком себя не чувствую.

Вздохнув, Паук надолго умолк. Пауза затянулась на добрых полминуты, если не больше.

– Ладно. Теперь насчет этого мужика, Бизона.

Майтера Мята с трудом заставила себя кивнуть.

– Я, понимаешь, долго прожить не рассчитываю. По-моему, жить мне осталось всего ничего. Там, в тупике, где мы моих хоронили, надеялся, что меня подстрелят, а я, пока остыть не успел, все и скажу: уж тогда-то ты б точно поверила. Только они же стреляют наверняка. Моих шпанюков – вон, наповал уложили, а значит, сказать надо прямо сейчас. Он был одним из моих. Бизон. Фартовым подручным мне был…

Сказала она хоть что-нибудь или нет? В этом майтера Мята сомневалась сама. Наверное, все-таки промолчала.

– Ему полагалось докладываться каждую ночь. Встречаться со мной, понимаешь, как раз вот здесь. Однако ж явился он только на первую встречу. В первую ночь. С тех пор – как отрезало.

Майтера Мята вновь обрела способность дышать.

– Пришлось послать к нему человечка. Этого самого шпана, Аплодонта, за которым мы с тобой идем. А Бизон – он сказал ему, выхожу, мол, из дела. Тебе о нас обещал ни слова не говорить, но и нам о тебе хоть что-нибудь сообщать отказался. Слово-лилия, генералиссима. Вот так оно все и вышло. Не поверишь – обижаться не стану: наверное, сам бы на твоем месте не поверил… однако прекрасно знаю: сегодня мне крышка, и очень хотел бы, чтоб ты замолвила за меня словцо, когда остывать буду.

– То есть чтоб я помолилась о твоем духе?

Осмыслить происходящее майтере Мяте при всех стараниях не удалось до сих пор.

– Ага. Так что – слово-лилия… Я, конечно, предупреждал, что своих среди ваших, которых ты считаешь за свойских, не назову, но он-то больше не мой. Такие дела.

Вновь входя в караулку, майтера Мята обнаружила, что не помнит, как дошла до нее.

– Не вернуться ли мне в тупик за куском полимера? – спохватилась она. – Совершенно вылетело из головы, что нам понадобится новый: ведь если ты понесешь Аплодонта на плечах, то весь перепачкаешься в крови.

– У меня он с собой, – успокоил ее Паук, продемонстрировав свернутое полотнище.

– Но ведь твой нож у меня… ты сам отдал его мне, чтоб…

Паук улыбнулся. Легкая, скорбная улыбка казалась противоестественно, душераздирающе чужой на его грубом, точно наскоро вытесанном из куска дерева лице.

– А я Краксовым ножом воспользовался, прежде чем про него писать. Тут, вишь, трое-то ни к чему. Даже двоих не требуется. Пару раз мне одному своих здесь хоронить доводилось, и оба раза я первым делом нож убитого олуха принимался искать.

– Да, – вздохнула майтера Мята. – Да… уверена, тебе не раз приходилось оплакивать этих людей в одиночестве…

Сунув руки в карманы, она нащупала четки, иглострел и, наконец, нож Паука.

– Будь добр, возьми. Я не хочу хоронить тебя, Паук. Не хочу и не стану. Мне хочется спасти твою жизнь, и я приложу к этому все усилия. Постараюсь, как только могу, и добьюсь своего обязательно.

Паук отрицательно покачал головой, однако майтера Мята едва ли не силой вложила грубоватый складной нож в его ладонь.

– Будь добр, затвори дверь. По-моему, пугать Его Высокопреосвященство вовсе ни к чему.

Уверенно двинувшись вперед, она пересекла караулку и вошла в кладовую.

– Мне следовало заглянуть сюда раньше, – пояснила она, оглянувшись на Паука, – но я, проявив трусость, оба раза предоставила сие Его Высокопреосвященству. Вот этот рундук… полагаю, у вас он называется так?.. с красным знаком сложения посреди дверцы. Носилки хранятся в нем?

– Ага, так и есть, – ответил сзади Паук.

Майтера Мята, развернувшись, направила на него иглострел.

– Подними руки, Паук. Ты – мой пленник.

Паук в изумлении вытаращил глаза.

– Возможно, он видит нас – тут я ни в чем быть уверена не могу. Подними же руки! Подними повыше, не то он убьет тебя!

Едва Паук поднял руки, дверца рундука распахнулась, и выступивший наружу солдат, лязгнув стальными каблуками, отсалютовал майтере Мяте поднятым вертикально ружьем.

– Нет, ты не сержант Песок, – отметила майтера Мята. – Как тебя зовут?

– Рядовой Шихта, твое превосходительство!

– Благодарю тебя. В комнате за дверью лежит убитый. Насколько я понимаю, убил его ты?

– Так точно, твое превосходительство!

– Возьми у этого человека полимер и оберни его… то есть убитого, лежащего за дверью. Оберни полимером тело убитого. Я покажу, куда его отнести.

Шихта вновь отсалютовал ей ружьем.

– Так ты с самого начала знала, что он здесь? – подал голос Паук.

Внезапно ослабшая от невероятного облегчения, майтера Мята отрицательно покачала головой.

– Хотелось бы мне вправду быть… не знаю даже, как выразиться… настолько богоподобной. Люди уверены, будто я в самом деле… но это же вовсе не так! Тут нужно думать и думать…

Сделав паузу, она бросила взгляд в дверной проем, на Шихту, присевшего возле мертвого тела Аплодонта.

– Я же постоянно советовалась обо всем с Бизоном и тем капитаном… и зачастую обнаруживала, что они понимают задачу гораздо лучше, чем я. Полагаю, спрашивать, рассказал ли ты о Бизоне всю правду, теперь уже бесполезно… а руки ты, думаю, вполне можешь опустить.

Судя по выражению лица, Пауку тоже сделалось гораздо легче на сердце.

– Ага, точно так. Но как ты догадалась, что он там, внутри?

– По земле на лопате. Точнее, по лезвию лопаты, перепачканному свежей землей. Разве ты ничего не заметил?

Паук покачал головой.

– Готово, твое превосходительство! – доложил Шихта из караулки.

– Прекрасно. Паук, тебе лучше пойти впереди и снова поднять руки. Он, видишь ли, не один. Тебя давным-давно могли бы застать врасплох, но, видимо, опасались, как бы ты не убил нас с Его Высокопреосвященством.

Голову майтеры Мяты переполнили сотни мыслей.

– Кроме того, следуя позади нас, ты можешь решить, что долг перед советником Потто призывает тебя бежать. Тогда этот солдат откроет огонь…

– И попаду, – закончил за нее Шихта. – Промахи я даю редко.

В доказательство он легонько хлопнул по спине укутанное в полимер тело Аплодонта, переброшенное через левое плечо.

– Ну чтоб дверь-то открыть, руку опустить можно?

– Разумеется, – ответила майтера Мята.

– Ясное дело, – поддержал ее Шихта.

– Следует объяснить, – продолжила майтера Мята, как только все трое вышли из караулки, – что не далее как в сфингицу, на следующий день после спасения нашего кальда, я имела разговор с сержантом рядового Шихты. Зовут его Песок, и он перешел на нашу сторону, на сторону кальда, со всем своим взводом… вернее, с остатками взвода, так как несколько его солдат погибли в бою с талосом.

– Понимаю, каково ему…

– Не сомневаюсь, Паук. Война придумана не тобой, и не мной, и не сержантом Песком. Но я собиралась сказать, что после этого наш кальд, я, сам сержант Песок, генералиссимо Оозик и генерал Саба начали совещаться, как лучше использовать Шихту и остальных. Горстку солдат, оказавшихся в нашем распоряжении. Надолго дискуссия не затянулась, поскольку ответ все нашли вполне очевидным. Солдаты знают эти подземелья, а мы – нет, хотя наш кальд и провел здесь какое-то время. К тому же здесь, под землей, они могут встретиться с другими солдатами и привлечь их на нашу сторону. Таким образом, наибольшую пользу они принесут, будучи снова отправлены сюда, дабы разведать расположение вражеских сил и при случае пополнить свои ряды.

– Ладно, но как ты по земле на лопате смогла догадаться, что он там?

– Я же сказала: земля была совсем свежей. До сих пор несколько влажной. Тогда я заинтересовалась последним из захоронений, прочла на бумажке дату и выяснила, что последняя могила выкопана довольно давно. Таким образом, лопатой воспользовался кто-то другой. Прежде всего мне подумалось, что в тупике закопано так называемое «ухо» или еще что-либо в этом роде. Но у Песка, насколько мне известно, таковых не имелось…

Умолкнув, майтера Мята прислушалась к отзвукам их шагов.

– А дальше? – поторопил ее Паук.

– Со временем мне сделалось ясно: та задняя комната – место намного лучшее. Несомненно, столь проницательный солдат, как Песок, должен был предвидеть, что мы остановимся там подкрепиться и посоветоваться, и, разумеется, пожелал бы узнать, о чем у нас пойдет разговор: ты ведь вполне мог бы сказать нечто для него ценное. Действительно, стоило нам войти, я начала задавать вопросы… словом, как бы там ни было, Песок приказал Шихте укрыться и слушать, а покинув караулку, мы направились сюда.

Казалось, путь к тупику завершился необычайно быстро. Один за другим все трое миновали громадную железную дверь, и Ремора уставился на Шихту, вытаращив глаза.

– Все в порядке, Твое Высокопреосвященство! – успокоила его майтера Мята. – Мы спасены, а Паук – наш пленник!

Земля вокруг Реморы вздыбилась, брызнула в стороны, выпуская на волю еще двух солдат.