Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Брось ребячиться!

В ответ Мускус плюнул ему в лицо, и…

Увесистый резной набалдашник трости со звонким, резким, точно удар кирочки каменщика, стуком угодил Мускусу в подбородок. Невольно запрокинувший голову, Мускус рухнул навзничь, сокрушив в падении небольшой шаткий столик.

– Ах! – возбужденно сверкнув глазами, вмиг оживившись, выдохнула Синель.

Секунду-другую (хотя Шелку пауза показалась гораздо продолжительнее) Мускус не двигался, а после открыл глаза, долгое время бессмысленно таращился в потолок и, наконец, сел.

Шелк поднял трость кверху.

– Если у тебя есть иглострел, самое время его выхватить.

Мускус, полоснув его испепеляющим взглядом, отрицательно покачал головой.

– Ладно. Что там тебе было велено передать? Что на уплату Крови двадцати шести тысяч карточек мне дается неделя?

Свободной рукой вытащив из кармана носовой платок, Шелк утер со щеки плевок Мускуса.

– А то и меньше, – прохрипел Мускус, едва раскрыв рот.

Шелк, опустив трость, навалился на рукоять всей тяжестью тела.

– И это все?

С трудом поднявшись, Мускус поспешил опереться ладонью о стену.

– Все.

– Тогда послушай, что скажу я. Сегодня мы провожали в последний путь Дриадель. Ты ее, ясное дело, знал: оба вы – прямо ли, косвенно – работали на Кровь. О ее гибели ты знал тоже. Знал, но не почтил присутствием прощальную службу и даже не прислал какого-либо животного в жертву богам. После того как гроб ее был предан земле, я спросил Орхидею, не получала ли она каких-либо соболезнований от тебя или от Крови. Орхидея весьма неохотно ответила: нет. Станешь ли ты с этим спорить?

Мускус, не ответив ни слова, стрельнул взглядом в сторону двери на Солнечную.

– Посылал ли ты ей что-нибудь? Говорил ли? Уйти без ответа даже не думай. Не советую.

Мускус взглянул Шелку в глаза.

– Возможно, ты полагал, что Кровь сказал или сделал что-либо от имени вас обоих?

Мускус отрицательно покачал головой. Обильно смазанные маслом, его волосы заблестели в неярком сиянии светочей под потолком селларии.

– Что ж, ладно. Принадлежащий к нам, к человечеству, ты уклонился от исполнения человеческого долга. Мой долг – напомнить тебе о сем, научить тебя, как надлежит поступать человеку, если ты этому еще не научен. Предупреждаю: следующий урок будет далеко не столь легок.

Обогнув Мускуса, Шелк распахнул дверь на Солнечную.

– Ступай с миром.

Уходя, Мускус не проронил ни слова и даже не оглянулся, а Шелк затворил за ним дверь.

Прилаживая на место засов, он почувствовал быстрое прикосновение губ Синели к собственной шее, чуть ниже затылка.

– Не смей! – запротестовал Шелк.

– Понимаешь, мне страшно захотелось поцеловать тебя, а в щеку ты, дело ясное, не позволил бы. Кстати, иглострел у него вправду имелся.

– Как я и подозревал. У меня тоже. Не будешь ли ты так любезна сесть? Куда пожелаешь. Нога болит, а прежде тебя я сесть не могу.

Синель опустилась в жесткое деревянное кресло – то самое, где накануне вечером сидел Бивень, и Шелк с облегчением занял обычное место. Повязка Журавля стала совсем холодной. Размотав ее, Шелк несколько раз хлестнул ею о генуфлекторий.

– Пробовал я проделывать это чаще, – заметил он, – да что-то не помогает. Очевидно, эта штука не нагревается как следует, пока окончательно не остынет.

Синель согласно кивнула.

– Итак, ты хотела со мною поговорить. Могу я вначале спросить тебя кое о чем?

– Спросить – сколько угодно, только не знаю, смогу ли ответить, – предупредила Синель. – В чем вопрос?

– В мантейоне, пока я завинчивал крышку гроба Дриадели, ты объявила ее шпионкой, но в объяснения вдаваться наотрез отказалась. А минут десять назад одна из наших сибилл предупреждала, что мне угрожает опасность, поскольку кто-то из нашего квартала, похоже, старается втянуть меня в политику. Как только станет известно, что я свершил погребальный обряд над шпионкой, опасность существенно усилится, а следовательно…

– Я так не говорила, патера! Дриадель ни за кем не шпионила. Я себя, себя имела в виду… только выразилась, как будто речь о ком-то другом. Есть у меня такая дурная привычка.

– Себя?!

Синель истово закивала.

– Понимаешь, патера, я ведь до той самой минуты не соображала, что происходит… что я такое делаю. А пока прощальную службу отсиживала, вдруг – будто молнией меня поразило… только объяснять, если честно, жуть как нелегко.

Шелк заново обернул голень повязкой.

– То есть ты шпионила здесь, в нашем городе? Тайны Вирона выведывала? Только, дочь моя, будь любезна, не увиливай от ответа и не лукавь. Дело предельно серьезно.

Синель надолго умолкла, устремив взгляд на его ботинки.

Затянувшуюся паузу прервал Орев, свесивший голову с верхушки шкафа для всевозможных вещей:

– Человек… ушел?

– Ушел, ушел, – заверила его Синель. – Ушел, но может и возвратиться, так что гляди в оба.

Ночная клушица часто закивала, выгнула шею и затеяла борьбу с ножом Мускуса: раз-другой дернула нож к себе, а после, вскочив на рукоять, с силой уперлась ярко-красной лапой в стенную панель, поднажала…

Синель, наблюдая за потугами Орева, заулыбалась, но, на взгляд Шелка, не столько забавляясь, сколько радуясь хоть какому-то поводу отвлечься.

– Я, – откашлявшись, заговорил Шелк, – сказал, что хочу задать всего один вопрос, но уже задал добрых полдюжины, за что и прошу извинения. По-видимому, ты хотела просить у меня совета, и я согласился… либо как минимум намекнул на согласие дать его. Что именно тебе требуется обсудить?

– Дело тут вот какое, – начала Синель, отведя взгляд от занятой делом птицы и повернувшись к Шелку. – В беду я влипла, верно ты говоришь. Не знаю, глубоко ли вляпался ты, но я, лохмать его, увязла по самые уши. Пронюхает о моих делах стража – пристрелят, это как пить дать. Для начала надо найти местечко, где он меня не найдет, иначе увязну куда глубже прежнего. Где искать крышу, не знаю, но к Орхидее ночевать не вернусь.

– «Он»?

На миг Шелк прикрыл глаза.

– То есть доктор Журавль? – уточнил он, вновь устремив взгляд на Синель.

Синель в изумлении подняла брови.

– Да… а как ты узнал?

– Никак. Всего лишь высказал предположение и теперь, очевидно, могу радоваться тому, что не ошибся. Могу, но не стану.

– Это из-за того, что вчера он заглянул ко мне в комнату, пока мы разговаривали?

– Да, – кивнул Шелк, – и из иных соображений. Во-первых, он подарил тебе кинжал, о чем ты вчера рассказывала. Во-вторых, осматривал тебя первой из всех девушек в заведении Орхидеи и порой угощал ржавью. Возможно, занимаясь тобой прежде остальных, он просто оказывал тебе небольшую любезность, дабы ты смогла уйти по делам пораньше, на что ты и намекала вчера, отвечая на мой вопрос. Однако, по-моему, причиной вполне мог быть также расчет получить от тебя нечто ценное. К примеру, как вариант, некую информацию.

Сделав паузу, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Вдобавок в момент столкновения с Дриаделью при тебе имелся кинжал, спрятанный под одеждой. Однако большинство девушек, носящих оружие, носят его по вечерам – по крайней мере, так мне рассказывали, – но Кровь ожидал твоего возвращения к Орхидее до ужина. А позже ты сама жаловалась, что вечером тебе предстоит нелегкий труд все там же, у Орхидеи.

– Ты уж, патера, поверь: девушкам вроде меня, из тех, кому приходится разгуливать по ночной стороне, без оружия – никуда.

– Охотно верю. Но ты не собиралась на улицу после того как стемнеет, а значит, тебе угрожала – либо ты думала, будто угрожает, – еще какая-то опасность. Резонно предположить, что на опасное дело тебя послал тот же, кто подарил кинжал. Не хочешь ли рассказать, куда ты направлялась?

– Отнести… Нет. Пока нет, не хочу, а дальше – посмотрим, – с бесхитростным, весьма встревоженным выражением на лице, подавшись вперед, пробормотала Синель, и в этот миг Шелк мог бы поклясться, что она даже не подозревает о собственной красоте. – Все не так, совсем не так. То есть по отдельности у тебя все верно, а вот картина складывается не такая, как есть. Как будто я вправду из другого города. Нет, я – виронка, как и ты сам. И родилась здесь, и торговала возле рынка жерухой… с тех пор как подросла чуть выше вон той табуретки, на которую ты уложил ногу.

Шелк машинально кивнул, гадая, сознает ли она, насколько ему хочется прикоснуться к ней.

– Верю, дочь моя, верю. Однако если хочешь, чтоб я увидел истинную картину, рассказывай обо всем. Как она в свое время выглядела с твоей точки зрения?

– Журавль, как я вчера и рассказывала, другом мне стал. Милый такой, обходительный. Бывало, дарил кое-что – просто так, без корысти. Помнишь насчет букета синели? Вот в таком роде. Мелочи, но приятно. Многим девчонкам он нравился, и я порой… денег с него не брала. Имелась у него слабость насчет рослых девчонок. Он над ней даже сам вроде как иногда посмеивался.

– Действительно, он изрядно переживает из-за собственного роста, в чем мне признался при первой же встрече, – вставил Шелк, – а с высокими женщинами, может статься, сам себе кажется выше… но это не так уж важно. Продолжай, продолжай.

– Вот так, значит, у нас и пошло с тех самых пор, как я поселилась в заведении Орхидеи. Нет, ничего этакого, вроде «надо, понимаешь, пошпионить тут кой за кем, так что дай слово продать родной город и получай мундир», он мне не говорил. Просто болтали мы как-то вчетвером или впятером в большом зале, и Журавль там был тоже. Шутили насчет его занятия… ну, что он проделывает во время осмотров. Что да как проверяет. Ты в таких делах что-нибудь смыслишь?

– Нет, – устало признался Шелк, – но вполне могу себе представить.

– Потом кто-то из наших сболтнул, что к нам комиссар заглядывал, а Журавль этак, знаешь, присвистнул и спрашивает: кто ж его подцепил? Я, говорю. Тут Журавль начал интересоваться, много ли мне тот комиссар «на булавки» оставил, а потом, уже за осмотром, спросил, не поминал ли комиссар между делом о кальде.

Брови Шелка сами собой взвились вверх.

– О кальде?!

– Вот и я, патера, тоже здорово удивилась. Нет, говорю, не поминал, а кальд же вроде бы давно умер. А Журавль мне: ага, ясное дело, умер. Только когда мы закончили и начала я одеваться, он говорит: если, мол, этот комиссар или еще кто-нибудь когда-нибудь скажет чего о кальде или о Хартии и, кстати, о ком-нибудь из советников, сделай одолжение, запомни и мне потом расскажи. Ну а про советников он как раз кое-что говорил…

– И что же? – осведомился Шелк.

– В общем, ничего особенного. Просто сказал, что к озеру ездил, повидать из них парочку, Долгопята с Лори. Ну, я, конечно: ах да ох, как от нас в таких случаях требуется, но мне это, если честно, важным не показалось… зато Журавль, как услышал, будто бы онемел! Понимаешь, о чем я?

– Разумеется.

– А потом – я уж оделась, на улицу собралась, а он выходит из Фиалкиной комнаты и сует мне вот эту сложенную бумажку. Прямо сюда вот – понимаешь, патера? – сует. Осталась я одна, бумажку вытащила, развернула, а это чек, по которому всякому предъявившему пять карточек следует, за подписью какого-то олуха, о котором я в жизни не слышала. Ну, думаю, липа, наверное, но мне все равно мимо надо было идти, так что зашла я с ним в фиск, а там мне безо всяких «кто такая, где взяла» и прочего на пять карточек его обменяли. Вот так, запросто, пять карточек на конторку и выложили.

Тут Синель перевела дух и ненадолго умолкла, ожидая реакции Шелка.

– Как по-твоему, патера, часто мне такие козырные гостинчики, по пять карточек зараз, на карман оставляют?

Шелк только пожал плечами.

– Ну, поскольку тебе довелось развлекать комиссара, наверное, раз в месяц.

– Ага, как же! Не считая этого, только два раза за всю мою жизнь, вот слово-лилия! У Орхидеи с гостя за вход да за погляд на девок по десять долек дерут, а после он должен заплатить мне карточку, а мне еще с Орхидеей ее делить… ну, если это, конечно, не кто-нибудь вроде того комиссара. Такому и вход, и все остальное – задаром: неприятности-то никому не нужны. Все самолучшее, а ты его знай нахваливай, какой он, мол, лапушка, хотя «на булавки» такие обычно тоже не оставляют. Ну а с тех, кто платит, я, как уже говорила, получаю карточку. За карточку он может остаться со мной хоть на всю ночь, если захочет. То есть, если первый на ночь останется и «на булавки» не даст, я за ночь только полкарточки чистыми и заработаю.

– Я знаю немало людей, не получающих по полкарточки даже за неделю тяжелой работы, – заметил Шелк.

– Ну да, а как же! Отчего мы, по-твоему, всем этим занимаемся? Нам-то грех жаловаться: в удачную неделю, да с «булавошными», я могу чистыми получить и четыре, и пять. Может, даже все шесть. Только на следующей неделе в таком разе больше двух или трех не выйдет, это уж как закон. Выходит, в тот день я получила столько же, сколько зарабатываю за удачную неделю, всего-то навсего рассказав Журавлю, что слышала от этого комиссара. Леденчик в сахаре, а? Да, ты, конечно, сейчас начнешь толковать: дескать, надо же было подумать, с чего вдруг такая щедрость, но, знаешь, мне – вот слово-лилия – даже в голову ничего этакого не пришло.

Умолкнув, Синель вновь сделала паузу, словно бы в ожидании попреков.

– Стало быть, так оно все и началось, – пробормотал Шелк. – Ну а потом, дочь моя? Что было дальше?

– С тех пор я еще семь-восемь раз пересказывала ему, что слышала от гостей, и кой-какие штучки по его просьбе паре человек относила… люди как люди, с дневной стороны. И если приходит к нам комиссар или, может, полковник – ну, кто-нибудь этакий, понимаешь? – обхаживаю его, как могу, от души, и вовсе не ради «булавошных», подарков или еще чего, как другие девки. Чтобы они в следующий раз меня спрашивали, если я отошла куда.

Ночная клушица на шкафу беспокойно встрепенулась, вопросительно склонила голову на сторону, приоткрыла длинный багровый клюв.

– А теперь я, как увидела Дриадель на льду, все думаю… – Придвинув кресло поближе к Шелку, Синель понизила голос: – Тебе ведь, чтоб тут остаться, надо для Крови двадцать шесть тысяч добыть? Мускус так говорил.

Голова Шелка качнулась, склонившись книзу менее чем на толщину пальца.

– Ага, хорошо. Тогда отчего бы тебе… отчего б нам с тобой, патера, из Журавля их не выжать, а?

– Человек… там, – предостерег их Орев. – Там… под двер-рью.

Синель встревоженно повернулась к птице.

– Там, – подтвердил Орев. – Стоять. Стучать – нет.

Как можно бесшумнее поднявшись на ноги, Шелк поневоле вспомнил о прискорбно неудачной попытке застать врасплох Синель с Мускусом, оставил трость Крови у кресла, подошел к двери на Солнечную, сдернул со скоб тяжелый засов и (перехватив засов в левую руку, дабы, если потребуется, воспользоваться им как оружием) рывком распахнул дверь.

Казалось, рослый человек в черных ризах, ожидавший на улице, у ступеней крыльца, нимало не удивился.

– Выходит, мое появление все-таки… э-э… потревожило тебя, патера? – звучно, чуточку в нос, осведомился он. – Как ни старался я проявить такт и… м-м… не оказаться сверх меры назойливым, понимаешь, патера? Остаться… э-э… в тени. Увы, очевидно, я в сем не слишком искусен. Видишь ли, подойдя к твоей двери, я услышал… э-э… голос дамы.

Шелк прислонил засов к стенке.

– Я понимаю, Твое Высокопреосвященство, все это несколько противоречит канонам, но…

– О нет-нет-нет! Уверен, патера, всему этому имеются веские причины, – с поясным поклоном прервал его человек в черных ризах. – Добрый вечер, моя драгоценнейшая. Добрый вечер, и да будут все боги к тебе благосклонны! – С этим он одарил Шелка широкой улыбкой, сверкнув белизною зубов даже в неверных отсветах небесной тверди. – Я всеми силами постарался остаться далеко вне… э-э… пределов слышимости… внятности… одним словом, ясности слуха. И, таким образом, признаться, слышал голос сей дамы и еще голоса – ну, если мимо не проезжали повозки, однако не разобрал ничего. Ни словца не расслышал, Сладчайшая Сцилла тому свидетельница, – вновь улыбнувшись, пояснил он.

Покинув стены обители, Шелк вышел к нему на крыльцо.

– Покорнейше прошу простить мою резкость, Твое Высокопреосвященство. Мы услышали… вернее сказать, нас предупредили…

– Полно, патера, все в рамках приличий, – вновь перебил его нежданный гость, успокаивающе вскинув ладонь. – Вполне… э-э… вполне.

– …предупредили, что за дверьми кто-то есть, но кто это… – Осекшись, Шелк шумно перевел дух. – Должно быть, у тебя весьма срочное дело – ничто иное не привело бы сюда Твое Высокопреосвященство в столь поздний час. Не соизволишь ли войти?

Придержав дверь, он впустил человека в черных ризах внутрь и вновь запер дверь на засов.

– Вот это наша селлария… боюсь, лучшая комната из имеющихся. Если угодно, могу предложить воды и… и бананов. А может, и еще каких-либо фруктов, – добавил он, вспомнив, что так и не успел исследовать принесенный Лисенком мешок.

Однако от фруктов гость в черных ризах решительно отмахнулся.

– Очевидно, ты наставлял на путь истинный эту юную даму, патера? Надеюсь, не исповедовал… по крайней мере, пока? Да, я не расслышал ни слова, однако ритм… э-э… Прощения Паса, пожалуй, узнал бы, ибо многажды, многажды читал его сам! Литания Священных Имен, а? «Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы» и так далее. Ничего подобного, пусть даже отдаленно похожего, я не слышал.

– Ты тоже авгур, патера? – спросила Синель, последовавшая за Шелком к двери и остановившаяся за его спиною, в дверном проеме.

Человек в черных ризах, вновь поклонившись, поднял наперсный пустотелый крест. Золотая цепочка, свисавшая с его шеи, сверкнула в полутемной, тесной селларии, словно сама Златая Стезя.

– В самом деле, моя драгоценнейшая, в самом деле! Причем авгур весьма тактичный и благоразумный – иным на моем сегодняшнем посту не место, а? Посему тебе нечего опасаться: из сказанного тобою я не подслушал ни слова.

– Полагаю, тебе, патера, можно довериться безоговорочно. Я только хотела сказать, что нам с патерой Шелком, весьма возможно, потребуется немало времени. Посему я могу пойти куда-либо еще и вернуться спустя час, или два, или… сколько, вы полагаете, продлится ваш разговор?

Шелк, пораженный до глубины души, повернулся к ней.

– Такая дама, как ты, моя драгоценнейшая? В этом квартале? Нет-нет, об этом я не хочу даже слышать. Только через мой труп! Но, может статься, ты позволишь мне переговорить с патерой кое о чем, а? А после я отбуду восвояси.

– Разумеется, – отвечала Синель. – Не смею препятствовать. Будь добр, Твое Высокопреосвященство, не обращай на меня внимания.

Более чем на полголовы выше Шелка (хотя Шелк почти не уступал ростом Чистику), как минимум пятнадцатью годами старше, нежданный гость в черных ризах встряхнул головой, откидывая со лба поредевшие, жидкие пряди длинных угольно-черных волос.

– Вот это и есть патера Шелк, а? По-моему, патера, прежде я не имел удовольствия… да. Можно сказать, мы совершенно незнакомы… либо почти незнакомы, а «почти», как известно, не в счет. Досадное, досадное упущение! Как мне хотелось бы встретиться с тобою сейчас на правах старого знакомого! Однако некогда, пару лет назад, я оказал тебе прескверную услугу. Согласен. Признаю без околичностей. Каюсь, мой грех… но ведь главный мой долг – забота о благе Капитула, а? В конце концов, Капитул нам – отец и мать, а значит, превыше всякого человека. Мое имя – Ремора.

С этим он одарил лучезарной улыбкой Синель.

– Ну а сия юная красавица, вероятно, сочтет разумным сохранить… э-э… инкогнито? Остаться… э-э… безымянной? Весьма, весьма предусмотрительно, а? Что ж, поступай как знаешь: я не в претензии.

– Если ты не возражаешь, патера, – кивнула Синель.

– Нет-нет, ни в коей мере не возражаю, – подтвердил Ремора, небрежно махнув рукой. – Ни в коей мере. Мало этого… э-э… рекомендую так и поступить!

– Ты присутствовал на церемонии в честь завершения моего обучения, Твое Высокопреосвященство, – напомнил Шелк. – Стоял на помосте, справа от Прелата схолы, и меня, вне всяких сомнений, запомнить не мог.

– Однако ж запомнил, запомнил, и еще как! Не будешь ли ты так любезна сесть, моя драгоценнейшая? В самом деле, Шелк, я прекрасно тебя запомнил. Ты, как-никак, закончил учебу с отличием, а мелюзга, удостоенная оного, западает в память надолго, если не навсегда. Тем более что ты был самым здоровым, дюжим из всех щенят, какими в тот год могла похвастать наша старая добрая схола. Помнится, я сразу заметил Кетцалю… то есть Пролокутору, моя драгоценнейшая, а еще вернее, «Его Высокомудрию Пролокутору»… сразу после заметил, что тебя надо бы отправить прямиком на ристалище, э? Посему мы тебя… э-э-э… туда и отправили. Да, отправили прямиком в бой! Ну, это, разумеется, попросту шутка, но виноват во всем я. Э-э… да, я. Каюсь, грешен. Послан сюда – в сей квартал и сей мантейон – ты из-за меня. По моему предложению.

Искоса глянув на останки столика, сокрушенного сбитым с ног Мускусом, сухощавый, долговязый Ремора не без опаски опустился в кресло, где Шелк обычно читал.

– Я настоял на сем… присаживайся, патера… и наш драгоценный Кетцаль со мной вполне согласился.

– Благодарю, Твое Высокопреосвященство, – усаживаясь, откликнулся Шелк. – Благодарю тебя от всего сердца. Лучшего места для меня было бы не найти.

– О, это, конечно же, сказано не всерьез… но тебя не в чем винить. Вовсе не в чем, э? Вовсе не в чем! Сколько мытарств претерпел… уж мне-то… э-э… уж нам-то с Кетцалем известно все! Мы все понимаем. Однако тот несчастный старик… э-э… твой предшественник… как бишь его звали?

– Щука, Твое Высокопреосвященство. Патера Щука.

– Совершенно верно. Патера Щука. Что, если б мы отправили к несчастному старому Щуке одного из тех робких, несмышленых мальчишек? Такого в этом квартале прирезали, съели бы в первый же день и не поморщились, э? Теперь сие понимаешь и ты, патера, а я понимал еще в те времена. Посему и предложил Кетцалю направить сюда тебя, а он в одно мгновение понял ход моих мыслей. И вот ты здесь, э? Абсолютно один. С тех самых пор, как Щука, покинув нас, отправился в… э-э… в пределы более благодатные? Но тем не менее ты, патера, тоже прекрасно, прекрасно здесь поработал. Поработал… э-э… просто на славу, просто неподражаемо, и это, по-моему, отнюдь не преувеличение!

– Хотел бы я согласиться с Твоим Высокопреосвященством, – не без труда (слова слетали с языка по одному, с заметными паузами, тяжко, точно придорожные камни) проговорил Шелк. – Однако наш мантейон продан, и ты должен об этом знать. Мы не смогли даже уплатить в срок налоги, и город изъял в свою пользу землю с постройками. И, полагаю, уведомил о том Капитул, но не меня. Ну а новый владелец, вне всяких сомнений, закроет и мантейон, и палестру, а может, даже сроет то и другое до основания.

– Трудился он не покладая рук, моя драгоценнейшая, – сообщил Ремора Синели. – Ты, надо думать, живешь не здесь, не в этом квартале, а значит, не можешь сего оценить, но это правда. Святая истина.

– Благодарю тебя, Твое Высокопреосвященство, – откликнулся Шелк. – Ты весьма, весьма великодушен, но мне больше всего на свете хотелось бы не нуждаться в твоей доброте. Не нуждаться, так или иначе приведя наш мантейон к славе и процветанию. Нет, я благодарил тебя за назначение сюда отнюдь не из вежливости. Сказать откровенно, я не питаю любви к этим старым, давным-давно обветшавшим стенам, сколько бы ни убеждал себя в обратном, но люди, живущие здесь… Что говорить, скверных людей здесь множество – так говорят все, и это чистая правда. Но люди добрые, испытанные огнем и сохранившие доброту сердец, невзирая на все напасти, обрушенные на их головы круговоротом… подобных им во всем круговороте не сыщешь! И даже скверные, как ты ни удивишься…

В этот миг на колени к Синели спорхнул со шкафа Орев с ножом Мускуса в клюве.

– Э-э?.. Экстраординарно! Что это?

– У Орева вывихнуто крыло, – объяснил Шелк. – Мной вывихнуто, Твое Высокопреосвященство. Случайно. Кость в сустав лекарь вчера вправил, но зажить крыло еще не успело.

Однако невзгоды Орева Ремора отмел прочь небрежным взмахом руки.

– Ну а кинжал, э? Кинжал твой, моя драгоценнейшая?

Синель без тени улыбки кивнула:

– Да. Я метнула его, дабы проиллюстрировать мысль, высказанную в беседе с патерой Шелком, Твое Высокопреосвященство, а Орев любезно вернул мне кинжал. Кажется, я ему нравлюсь.

Орев присвистнул.

– Метнула? Ты? Не хотел бы… э-э… показаться излишне скептичным, моя драгоценнейшая…

Рука Синели едва уловимо для глаза мелькнула в воздухе. Стенная панель над шкафом громыхнула, словно литавра, а нож Мускуса, даже не задрожав, вонзился в дубовую доску до половины.

– Ах! О боги!

Поднявшись на ноги, Ремора подошел к шкафу и осмотрел нож.

– Ну и ну, в жизни бы не… Действительно, весьма… э-э… м-м… весьма…

Попросту выдернуть нож, дотянувшись до рукояти, он не сумел; хочешь не хочешь, пришлось раскачать клинок из стороны в сторону.

– Но ведь отметина здесь, на доске… м-м… всего одна. Других пробоин нет.

– Зачем же лишний раз портить патере Шелку стену? – скромно потупившись, пояснила Синель.

– Ха! – Победно крякнув, Ремора наконец выдернул нож из дерева и с низким поклоном вернул Синели. – Твое оружие, драгоценнейшая. Да, я знал: по слухам, квартал этот крайне… э-э… суров? Жесток. Беззаконен. И сломанный столик отметил сразу же, но даже не думал… Патера, мое… э-э… наше восхищение тобою уже весьма велико. Но мое восхищение теперь… м-м… не знает… э-э… м-да.

Оборвав фразу, он уселся на место.

– Вот об этом-то я, патера, и хотел сообщить. Возможно, ты представляешь себе, как… э-э… как мы с Кетцалем…

С этим он перевел взгляд на Синель.

– Как известно сему благочинному авгуру, я… э-э… близкий друг и заступник, так сказать, «прошен ами» Его Высокомудрия, моя драгоценнейшая. Несомненно, с сим… э-э… оборотом речи ты уже знакома. В страже меня именовали бы его адъютантом, но, как лицо духовного звания, я называюсь его коадъютором, э? Таков уж наш формальный, официальный слог, самое точное выражение. И я как раз собирался отметить, что мы пристально следим за успехами патеры и не устаем ими восхищаться. Легко ли ему служилось? О нет, ничуть! Препон на его пути оказалось немало: ведь поле ему досталось отнюдь не из легких для вспашки! Сей нищий, но столь дорогой бессмертным богам мантейон, знаешь ли… э-э… вовсе не мирное пастбище!

– Совершенно с тобою согласна, Твое Высокопреосвященство, – кивнула Синель.

– Он должен был прийти к нам за… э-э… за помощью, а? Следовало обратиться… прямо, откровенно, без обиняков воззвать к Его Высокомудрию и ко мне. Изложить, как говорится, дело. Понимаешь, к чему я веду? Однако мы-то тем более, э?.. Тем более должны были сами, не дожидаясь всего упомянутого, предложить помощь! Да, в самом деле! Обеспечить незамедлительную помощь Капитула и… э-э… и не только! И много более! Много более и гораздо скорее!

– Мне не удалось добиться разговора с тобой, – несколько суховато пояснил Шелк. – Твой протонотарий любезно сообщил, что все твое внимание поглощено неким кризисом.

Ремора досадливо крякнул:

– Вне всяких сомнений, так оно и было, патера. Сколь часто мне кажется, что единственная моя задача, вся моя… э-э… служба состоит единственно из противоборства с нескончаемой… м-м… лавиной неумолимых кризисных ситуаций одна серьезней другой!

С запада донесся нарастающий, набирающий силу рев воздушных сопел: вдоль Солнечной мчался на полном ходу вооруженный, бронированный пневмоглиссер городской стражи. Ремора, ненадолго умолкнув, прислушался к вою двигателей.

– Такова, – выдержав паузу, продолжал он, – наша… э-э… неизменная политика в отношении юных авгуров. Пойми, патера: им нужно дать… э-э… как говорится, опробовать крылья. Наблюдая за первыми их полетами этак, со стороны. Без церемоний, если можно так выразиться, выталкивая птенцов из гнезда. Понимаешь, о чем я? Все это – экзамен, испытание, и ты выдержал его весьма… э-э… достойно.

Шелк склонил голову.

– Безмерно польщен, Твое Высокопреосвященство, хотя вполне сознаю, что не заслуживаю таких похвал. Однако сейчас мне, пожалуй, представилась лучшая возможность доложить – доложить неофициально – о величайшей чести, коей не далее как сегодня удостоила наш злополучный мантейон сама…

– «Злополучный»? Я не ослышался, патера? Вот этот ваш мантейон?.. – Улыбка Реморы обратила все возможные трудности в сущие пустяки. – Да, он… м-м… э-э… как ты и говоришь, продан с торгов. Однако продажа – всего лишь юридический ход, э? Формальность чистой воды. Понимаешь, к чему я? Попросту хитрость… э-э… стратагема старика Кетцаля. Новый владелец… э-э… м-м… как бишь его по имени…

– Кровь, – подсказал Шелк.

– Нет, нет, не то. Что-то куда более обычное, э?

– Мускус, – негромко пробормотала Синель.

– Совершенно, совершенно верно. Действительно, Мускус. Довольно нелепое имечко, э? С позволения заметить, младенцы, как правило, не пахнут и вполовину столь же… э-э… благоуханно. Однако этот Мускус погасил за вас налоговые недоимки. Так владельцем недвижимости и стал. Понимаешь, о чем речь? Уплатив налоги и прибавив еще чуточку сверху. А здания здесь настоятельно нуждаются в… э-э… обновлении, а? Как ты, патера, заметил сам. Вот он этим пусть и займется, э? Отчего б нет? Пускай возьмет на себя издержки, но барыши оставит для нас, э? А в итоге пожертвует все это нам безвозмездно. Вернет всю собственность Капитулу, э? В порядке благого деяния.

Синель покачала головой:

– Сомневаюсь, что…

– У нас имеются методы убеждения, моя драгоценнейшая, вот увидишь. Особенно у дорогого старины Кетцаля. Что-что, а убеждать он умеет великолепно. Власть… э-э… Пролокутора Капитула, а также влияние на Аюнтамьенто, э? Немалое… э-э… должен заметить, влияние, даже сейчас. Целый арсенал средств убеждения, каковые он… э-э… каковыми мы можем – и не преминем! – воспользоваться в любом случае наподобие… э-э… сего, нынешнего. Случая с твоим мантейоном на Солнечной улице, патера.

– Мускус – всего-навсего владелец согласно купчей, – заметил Шелк. – Настоящий хозяин – Кровь, и именно Кровь грозится сровнять здесь все с землей.

– Несущественно. Несущественно. Видишь ли, патера… – Хмыкнув, Ремора вновь сверкнул широкой улыбкой. – Видишь ли, патера, этому не бывать. Бояться нечего. Вовсе нечего. А если что, старые постройки просто заменят новыми, лучшими. По-моему, варианта предпочтительнее не придумаешь, э? Перестроить все, стиль улучшить, да и простор тут… э-э… отнюдь не помешает. Не забыть бы поговорить о сем с Кетцалем завтра же поутру, за его обычным говяжьим бульоном…

Склонив голову, Ремора повернулся к Синели:

– Наш старина Кетцаль весьма, весьма лаком до говяжьего бульона. Несомненно, патере об этом известно. О подобных вещах у нас, знаешь ли, судачат на все лады. Будто в артели… м-м… прачек. Слухи, сплетни… Однако старине Кетцалю неплохо бы питаться обильнее, э? Я постоянно ему об этом твержу. Одним говяжьим бульоном да воздухом не насытишься, э? Правда, Кетцалю удается… хотя он крайне слаб. Тщедушен.