Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– И мне тоже. От всего сердца благодарю тебя, Выжлец. И за предложенный приют – возможно, сим щедрым предложением я ещё воспользуюсь – благодарю, но более всего за доверие.

Выжлец сглотнул.

– Если хочешь, приводи и Свина.

– И вновь благодарю тебя, на этот раз от его имени. Твоё великодушие просто-таки беспримерно.

– Помнится, ты говорил: то, что я собирался сказать, да так и не сказал, важным оказаться может… Да, понимаю, важного тут ни крохи, однако это всё. Всё, что я сказать хотел.

– Ошибаешься, Выжлец. Всё это, как я и думал, многое, многое значит. Не сделаешь ли ты мне ещё одно одолжение? Конечно, ты уже сделал для меня столькое, что неудобно просить, однако я всё-таки попрошу. Сделаешь?

– Можешь не сомневаться! Какое?

– Ложись спать.

– Так ведь я думал… Свин что-то не возвращается. По-моему, ты тоже заметил… вот я и подумал: может, надо сходить поглядеть, самому заняться тем, ради чего он ушёл, – мебель старую на дрова поискать или отодрать где-нибудь пару досок.

– Огонь… кор-рм, – объяснил Орев.

– Не нужно. Будь добр, ложись спать.

– Холодает же.

– Придётся потерпеть. Ложись. Будь добр, ложись.

* * *

Лёжа на спине, заложив руки за голову, он принялся разговаривать с самим собой, пересказывать самому себе, как Иносущий, воспользовавшись отделяющим мгновение от мгновения мигом, коснулся патеры Шёлка во дворике для игры в мяч, и как он сам продолжал играть, ни сном ни духом не ведая о только что происшедшем судьбоносном событии, не подозревая ни о чём, кроме продолжающейся игры, ни о чём, кроме выхваченного из его руки перед самым броском мяча, ни о чём, кроме того, что ему никогда не сравниться в мастерстве с патерой Шёлком, ни о чём, кроме ясного неба да одинокого летуна, распростёрши крылья, парящего на фоне солнца чёрным крестом, знаком сложения, означающим, что к круговороту прибавилось нечто, изменившее его отныне и навсегда, что бог богов, столь долгое время пребывавший вовне, витает теперь и здесь, внутри, тихим, еле заметным бризом много сильнее ревущей, свищущей на сто голосов бури Паса…

А также, что сам он – раскрашенная деревянная кукла в синем плаще, марионетка на ниточках, облачённая в синюю краску вместо плаща фигурка на крышке музыкальной шкатулки, не ведавшая о происходившем, пока шкатулка безмолвствовала, пока хитроумная, блестящая сталью пружина не раскручивала кольца, приводя их с партнёршей в движение, заставляя кружиться, откалывать безумные коленца, предписанные для мелодии, наигрываемой зубцами стального гребня, поющего себе самому о девице, заплетающей косы при свете свечи, о девице, примеченной из-за окна бродягой, воришкой, забравшимся в отцовский сад поужинать, подкрепиться яблоками, тем более драгоценными, что именно в этот миг он увидел её, сидевшую на кровати в камизе, а она оказалась прекрасней всех прочих девиц круговорота, Кипридой и Гиацинт, ибо ещё не ведала о собственной красоте и о власти своей улыбки.

 
Прочь из города бреду я —
Вслед не глянет, не махнёт…
Что ж я? Думаешь, тоскую?
Ну уж нет! Наоборот!
Им, красоткам, веры нету,
Горький опыт не соврёт.
 

Тёмные волосы, заплетённые в уложенные венцом косы, вмиг разбивающая сердце улыбка. Мандола играет не слишком-то хорошо, а нежный, негромкий голос не блещет богатством нот, и всё же… и всё же…

 
Вон фонтан и садик милый,
За окном девчонка шьёт,
Ну, дерзай! Собраться с силой,
Да на яблоньку! Вперёд!..
А красоткам веры нету,
Горький опыт не соврёт.
 

– Петь – нет, – пробормотал Орев, тоже отнюдь не певец. – Плакать – нет.

 
Стар уже я, в путь пора мне,
Расставание грядёт,
Не горюй: тебя прекрасней
Не видал круговорот!
А красоткам веры нету,
Горький опыт не соврёт.
 

– Бедный Шёлк!

Сев, он тихонько поднялся на ноги, сдвинул в огонь огарыши сухих веток, прислушался к дыханию Выжлеца, рассудил, что тот ещё не уснул, и снова улёгся на одеяло.

– Патера? Патера, ты уже встал?

(Это он – Бивень, зовущий Шёлка снизу, из-под окна спальни.)

– Да, но патера Щука, по-моему, ещё спит. Говори тише.

(А теперь он – Шёлк, ответивший из окна.)

– …Мать говорит, умирает. За тобой меня прислала.

Преклонив колени возле кровати, он начал молитву, а Шёлк, взмахнув чётками, начертал в воздухе символ сложения, опустился на колени рядом с молящимся мальчишкой, забормотал над серолицей старухой в постели слова Прощения Паса:

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рёкшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей…

– Придите ко мне доброй волей…

Придите ко мне доброй волей…

Умирающая, не отрывая головы от подушки, поворачивается к ним лицом.

– Крапива? Где Крапива? Крапива…

Крапива, поднявшись, берёт умирающую за руку.

– Здесь. Здесь, бабушка, здесь, с тобой.

– Я любила тебя, Крапива…

– Знаю, бабушка. Я тебя тоже люблю.

Как странно видеть всё это разом двумя парами глаз!

– Крапива… Хочу, чтоб ты знала: тебя любили. Помни об этом, не забывай. Помни, Крапива: если кто-то когда-то тебя любил… может, полюбит и ещё кто-нибудь.

Слова эти эхом, снова и снова, зазвучали в ушах: «Может, полюбит и ещё кто-нибудь…»

Тут он моргнул, проснулся… но, может, это лишь продолжение сна? Совладав с сомнениями, он, наконец, поднял голову, сел и немедля затрясся от холода.

Огонь в камине почти угас. Укутавшийся одеялом Выжлец дышал глубоко, мерно. Орев куда-то пропал.

– Ты что, патера, пешим ходом отсюда собирался идти? – заговорил Кровь. – Мой глиссер доставит тебя обратно. Расскажешь кому о нашем соглашеньице…

Через этот самый приёмный зал они, препровождаемые Мускусом к пневмоглиссеру с тривигантским шпионом по имени Улит за штурвалом, брели бок о бок, покачиваясь на ходу, причём он – да нет же, патера Шёлк! – изо всех сил старался держаться рядом с Кровью, чтоб Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого за брючной пояс у поясницы и прикрытого рубашкой.

А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры…

Оглядывал, прижимаясь спиной к белокаменному изваянию Фионы. Сощурившись, он постарался разглядеть статую в темноте и, наконец, разглядев, шагнул к ней, но тут статуя встрепенулась, сдвинулась с места. Перегнувшаяся через перила Фиона превратилась в Мукор, а после исчезла, рассеялась, точно туман.

Кивнув себе самому, он извлёк из кармана фонарь, подаренный Выжлецем, и запалил свечу от вынутой из огня головни.

Приглушённое восклицание Свина он услышал немедля, как только свернул в комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт, и негромко, невольно подражая Ореву, позвал:

– Шёлк? Шёлк? Шёлк, где ты?

– Смерти ищешь, а?

В голосе Свина не слышалось ни намёка на дружелюбие.

– Шёлк, я же знаю, ты здесь. В его голове. Мне очень нужно поговорить с тобой, Шёлк!

Длинный клинок выскользнул из окованных бронзой ножен. Направленный в спальню сквозь дверной проём, луч фонаря выхватил из мрака и ужасное, искажённое яростью лицо Свина, и острие меча, словно стальное жало громадной железной змеи, пробующее на вкус воздух.

– У меня есть свет. Знаю, тебе он не виден, но тем не менее. Без него…

Свин двинулся к двери, на звук голоса, нащупывая его смертоносным клинком.

– Без него мне не хватило бы мужества. Подумай, прежде всего, вот о чём: убьёшь меня – мой призрак останется здесь, с Гиацинт.

Свин в неуверенности переступил с ноги на ногу.

– И ты, когда б ни пришёл сюда, к ней, найдёшь здесь и меня.

– Браток…

– Да, Свин, ты мне по сердцу, но сейчас мне не хочется говорить с тобой. Я поднялся сюда, рискнув жизнью, ради разговора с твоим… седоком. Откликнись, патера, либо покончи со мною сейчас же. Я безоружен, а иного выбора у тебя нет.

– Что ж, в таком случае поговорим, – согласился Свин и вложил меч в ножны. – Ты обо всём догадался, заметив, как меня тянет сюда, не так ли? И фонарь у тебя, говоришь, есть?

– Да, – с невероятным (точно гора с плеч свалилась!) облегчением выдохнул он. – Вернее сказать, насчёт фонаря – да. Насчёт догадки – нет. Будь дело только в том, что Свину страсть как захотелось побыть в этих комнатах одному, я не поверил бы в собственную догадливость. Рассудил бы: дескать, божественный Шёлк, Шёлк Среброблещущий, как величают тебя авгуры, с Кипридой, и догадку отверг. Однако сейчас ты, ясное дело, не с нею. Покуда Свин слеп, тебе к ней не возвратиться.

– Совершенно верно. Хотя я постарался бы вернуть ему зрение в любом случае. Кстати, твои старания вернуть зрение нашей майтере весьма похвальны.

– Ты даже говоришь на прежний манер, патера, совсем как раньше, – заметил он и поднял фонарь, осветив унылую, пустую комнату целиком. – Странно только, до жути странно: губы, язык, глотка – Свина, а голос – твой. Очевидно, голос куда крепче связан с духом, чем я думал. Должно быть, Синель, когда в неё вселялась Киприда, вправду говорила совсем не по-своему.

– Действительно. Итак, Бивень, ты сказал, что дело не только в моём визите сюда. Каким образом ты обо всём догадался?

– Жаль, я не знал об этом, когда мы с Крапивой писали книгу, – со вздохом посетовал он. – Кабы знал, уделил бы изменению голосов куда больше внимания. Не будь при мне фонаря, я готов был бы поклясться, что со мной говорит лично патера Шёлк.

– Именно он с тобой, Бивень, и разговаривает, и, мало этого, задал тебе вопрос. Каким образом ты обо всём догадался? Разумеется, принуждать тебя к ответу я не стану, хотя, вероятно, мог бы, однако очень хотел бы его услышать.

– Да если б у меня был внятный, разумный ответ… Прошлой ночью мне снилось, будто Свин снял с глаз повязку, а лицо его оказалось твоим. Выходит, почувствовал я что-то этакое. Конечно, мы зовём его Свином, точно Свин и есть его настоящее имя, однако это просто имя на виронский манер, выбранное им не далее как вчера.

– Помню, помню.

– Ещё бы тебе не помнить! Сегодня Выжлец обмолвился, что имена наши подходят одно к другому – Выжлец и Бивень, будто название для охотничьей гостиницы. Его слова натолкнули меня на размышления об имени Свина, поскольку Свин мне как-то ближе, чем Выжлец, хотя Выжлец многим помог нам, и вспомнил я старую поговорку: из свиного-де уха шёлковый кошелёк не сошьёшь. Обычно «шёлковый кошелёк» означает кошелёк, сшитый из шёлка, но с некоторой натяжкой может означать и кошелёк для хранения шёлка!

Свин хмыкнул.

– Возможно, Свин… вернее, ты, обитающий в Свине, решил смеху ради обратить эту поговорку в ложь – по крайней мере, мне именно так и подумалось. Кроме того, людям нечасто нравятся те, кого они боятся, однако Свин пришёлся Выжлецу по сердцу, хотя боится его Выжлец изрядно. Из всех, кого я знал в жизни, таким бессознательным обаянием обладал только ты, но Свин наделён им тоже. И напоследок, Свин, о чём уже поминалось, отыскал эту спальню, когда-то принадлежавшую Гиацинт, и здорово разозлился, поняв, что его вот-вот потревожат.

– Но рассердился-то именно Свин, – заметил Свин.

– Знаю. С одной стороны, ты – Шёлк, но в действительности, в конечном счёте – всё-таки Свин, тот, кем кажешься с виду. Свин, получивший некие новые указания.

– Чо ты такое говоришь, браток?

– Я сказал, что вовсе не хотел нарушать твоё уединение, что крайне благодарен тебе за позволение побыть в этой комнате хоть пару минут и что сейчас я вернусь вниз, к Выжлецу, а тебя оставлю размышлять в одиночестве.

– Э-э, какое там «размышлять», браток! – вновь хмыкнув, откликнулся Свин. – Лучше с тобой пойду, ежели ты не против моей компании.

– Наоборот, буду рад ей, а по пути нам, возможно, удастся отыскать хоть немного дров. Как по-твоему, осталось тут хоть что-ни…

Осёкшись, он ахнул от неожиданности.

– С чего у тя дух этак перехватило, браток?

– В этой комнате несколько окон. Не сомневаюсь, ты их уже обнаружил.

– Свин-то? Ага, а как же ж иначе!

– Так вот, не успел я задать вопрос, тучи на миг разомкнулись, и между ними вспыхнуло сияние небесной тверди. Выходит, солнце снова зажглось, и дальше мы двинемся при свете дня. Я… да, я понимаю, для тебя-то, Свин, разницы никакой, но для нас с Выжлецем, и даже, надо думать, для его осликов, разница есть, и ещё какая!

– Ха! Хотелось бы, браток, чтобы и для меня была! Ты ж собирался помочь мне гляделки сыскать, верно?

– Сделаю всё, что в моих силах, Свин, – подтвердил он. – Сделаю, ручаюсь словом.

Пройти в неширокую дверь рука об руку им, при всём желании, не удалось. Пришлось ему задержаться внутри, пока Свин, опустившись на четвереньки, не выбрался за порог первым. Стоило Свину просунуть в дверь голову, ему на миг показалось, будто и голый пол, и заплесневелые стены исчезли, как не бывало, уступив место прежней роскоши и великолепию – ворсистому узорчатому ковру, розовым с золотом фигурам красавиц, громадной кровати из драгоценной душистой энтадрофрагмы, устланной чёрными с алым простынями. В воздухе повеяло вином и шоколадом, по потолку, мерцая, поползли светочи куда ярче его фонаря, только разгореться вовсю им не позволяла сдержанность шёпота пары в постели.

Затем сапоги Свина скрылись во тьме за порогом, и в спальне осталась лишь тишина, разруха да он сам. Вздохнув, он тоже шагнул к двери, преследуемый беззвучным глумливым хохотом Гиацинт.

Описать всё, случившееся с тех пор, как я в последний раз брался за перо, попросту невозможно. Там, в Круговороте, как только Шёлк заговорил со мною посредством моего друга Свина, мне тут же захотелось узнать обо всём, что приключилось с ним после того самого полёта в Майнфрейм. Отвечать на вопросы он так и не согласился, хотя кое-что всё-таки рассказал, и теперь я понимаю отчего. Некоторые истории настолько длинны, что скорее Круговорот вновь отправится в полёт через бездну, чем рассказчик покончит хотя бы с началом. Вот и здесь примерно то же самое, однако я сделаю, что смогу.

Но прежде чем приступить к рассказу, необходимо отметить, что все мы сейчас со всеми мыслимыми удобствами живём в доме, принадлежавшем судье Хамеру. Ныне он, полученный в дар от поселения, принадлежит мне. Перед отъездом надеюсь продать, так как деньги нам с Крапивой придутся весьма кстати: Шкура с Вадсиг хотят построить не только лодку, но и дом, а Копыто, похоже, тоже в скором времени женится. Сколько раз уже замечал: как только один из близнецов что-либо сделает, второй от него отстаёт разве что самую малость.

К слову о Вадсиг: нужно сказать, в преддверии суда надо мной я долго расспрашивал её, поскольку во время предварительных слушаний заметил, что она одержима… но кем? Полагал – вернее сказать, надеялся, – что овладела ею Джали, но тут меня постигло жестокое разочарование.

– Кто ты? В действительности – вовсе не Вадсиг, я вижу. Хочешь, чтоб мы полагали, будто это она, выучись сперва её говору.

Вадсиг взглянула на меня с тем же вызовом, с каким описывала ссору со Стряпухой.

– Мы на помощь пришли. Тебе бы спасибо сказать!

– Действительно, помощь мне очень не помешает. Спасибо. Спасибо.

– Вот так-то лучше, – с улыбкой заметила Вадсиг.

– Однако ты говоришь «мы». Сколько же вас здесь?

Вадсиг захихикала.

– А зачем тебе знать?

– Затем, чтоб я понял, когда вы все уберётесь и вернёте мне Вадсиг, – ответил вместо меня Шкура.

– Так она тоже здесь. – Тут тон её голоса изменился. – Нам вскоре придётся уйти. Онорифика вот-вот меня будить явится. – И вновь её голос сделался прежним (дальше отмечать эти перемены тона не стану: слишком уж они часты). – Впрочем, хорошее во всём этом тоже имеется. Я есть могу.

– В таком случае, вы – не Мукор, – дабы потешить их, сказал я. – Я думал, возможно, это она, но Мукор, полагаю, явилась бы в одиночку.

Вадсиг вновь захихикала.

– А вот мы ничего смешного во всём этом не видим, верно, отец? – буркнул Шкура. – Кто такая Онорифика? Не та ли девчонка, думавшая, будто ты можешь заставить свой посох говорить?

– Так ведь он может! – снова залившись смехом, объявила Вадсиг.

– Онорифика жила в прислугах у генерала Инклито, – пояснил я Шкуре, – а значит, в Вадсиг вселилась дочь Инклито, Мора – уверен, её ты помнишь – с подругой, Фавой.

– Но ты ж говорил, Фавы в живых больше нет. И как-то раз мы, по твоим же словам, сидели на её могиле, и…

– Вот так-так! Хорошенькое дельце! – перебила его Вадсиг.

– Надеюсь, ты, Фава, помнишь, что без меня твоё тело осталось бы непогребённым и, надо думать, той же ночью пошло бы на корм диким зверям. А хоронил я тебя без чьей-либо помощи, копая каменистую землю в лютую стужу. Интересно, сделала бы ты для меня то же самое, а?

Вадсиг не ответила ни слова.

– Не пойму никак насчёт Фавы, – посетовал Шкура. – Она что ж, выходит, не умерла?

– Смерть – вовсе не твёрдая, намертво закреплённая на месте граница вроде края стола. Смерть есть процесс, и прежде, чем умерший оставит нас окончательно, может пройти довольно долгое время… а может, этот процесс вообще не завершается полным распадом. Фава с Морой были весьма близки, так стоит ли удивляться, что Мора видит Фаву во сне? Меня гораздо сильней удивляет, что обе они снятся тебе.

Шкура в изумлении разинул рот, и я положил руку ему на плечо.

– Любой из трёх круговоротов куда удивительней, чем тебе, сынок, представляется. С годами, взрослея, ты будешь сталкиваться с такими дивными вещами всё реже и реже – главное, держись ближе к дому, богов почитай разве что для виду, а жизнь посвяти прозаическим, повседневным делам… вот тогда и глумись над подобными чудесами, сколько угодно.

– Жесток с ним ты есть, мессир, – упрекнула меня Вадсиг.

– Нет, Вадсиг, я просто причиняю ему боль. Разницы между жестокостью и воспитанием не видят только малые дети.

– Что они, убрались? – оживился Шкура.

Вадсиг захихикала.

– Нет, сынок, нет. Просто Вадсиг крепко любит тебя и, почувствовав, что ты озадачен, расстроен сказанным мной, вырвалась из их власти, бросилась на помощь. Представь: едешь ты на кобыле, а кобыла услышала крик собственного жеребёнка! Конечно, ты можешь с ней совладать, удержать её, но тут придётся постараться. Власть над ней ты, пусть ненадолго, утратишь… вот и Мора с Фавой, сам видишь, не смогли удержать власть над Вадсиг.

– Пускай уберутся, отец! – сжав кулаки, прорычал Шкура.

– Мне бы спросить, кого ты собрался ударить, но это наверняка бессмысленно, – заметил я. – Хочешь, ударь меня, но, если попробуешь ударить Вадсиг, я тебя удержу… по возможности. Только бы справиться. Вселившихся в неё таким образом не прогонишь, а сама она не виновата ни в чём.

– Да не стану я тебя бить…

– Благодарю. Ну а изгнать Мору с Фавой нам, полагаю, удастся, но пробовать смысла не вижу. Во-первых, Мора уже говорила, что они уйдут сами, как только Онорифика явится будить Мору к завтраку. Во-вторых, до этого нам нужно посоветоваться и с ними обеими, и с Вадсиг. Мора, Фава, будьте любезны, дайте ей слово. Час уже поздний, обговорить нам необходимо многое, а если Фава желает поесть и Вадсиг согласится, я распоряжусь насчёт пищи и…

– Р-рыбьи головы?

В изумлении подняв взгляд, я обнаружил Орева на обычном месте, в углу возле дымохода.

– Птичка… тут!

– Говорить с тобой теперь я есть, мессир, – сказала Вадсиг. – Чего ты есть хотеть?

– Прежде всего, Вадсиг, мне нужно твоё согласие на… одержимость. Не возражаешь ли ты, если Мора и Фава останутся у тебя в голове до рассвета? Уверен, в итоге это пойдёт вам со Шкурой на пользу.

Вадсиг не ответила ни слова.

– Птичка – найти, – объявил Орев. – Найти гус.

– Действительно, я ведь посылал тебя за Малышом. Благодарю, Орев. Правда, сейчас не время спрашивать, где он, но позже мы непременно поговорим и об этом. Только, будь добр, не забудь ничего.

– Гус… Хор-роший!

– Если это на польза пойти быть, пусть. Ладно. Подруги мы есть.

– Прекрасно. Благодарю, Вадсиг. Это пойдёт на пользу не только вам со Шкурой: меня ты тоже здорово выручишь. Теперь я должен спросить кое о чём ещё. Фаве – по-моему, Фаве – очень хотелось бы, чтоб ты поужинала. Возможно, тут я ошибаюсь, но, думаю, есть она тебя заставит с великой жадностью. Что скажешь? Не возражаешь против обильной трапезы?

– Нет, мессир.

– Боюсь, тебе придётся высказаться пространнее. Как я могу быть уверен, кто мне ответил, услышав всего два слова?

– Прощения я просить, мессир. Глупо я себя чувствовать есть.

– Точно, она, – подтвердил Шкура. – Меня им не провести.

– Говорить я есть, кандей. Час поздний есть, мы голодны быть. Если я чересчур много есть, ты меня остановить мочь. Не думай, Инканто, я её ни зло самой себе чинить, ни кровь пить, как привыкла, не заставлю. А я не позволю Фаве заставить её объесться.

– Замечательно. Спасибо вам, всем троим. Я сам проголодался изрядно…

– Птичка… кор-рм? – каркнул Орев из уголка у дымоходной трубы.

– Да, Орев, разумеется.

Вновь повернувшись к Вадсиг, я невольно принялся гадать, кому принадлежит выражение её лица.

– Не сомневаюсь, Шкура голоден тоже – стало быть, за едой и поговорим. Шкура, не спустишься ли ты вниз, не договоришься ли с Анваген насчёт позднего ужина, если она ещё не легла?

– Я мигом, отец.

Послав Вадсиг воздушный поцелуй, Шкура двинулся к двери.

– О чём же ты хочешь поговорить, Инканто?

– О низвержении судей, управляющих Дорпом.

Орев резко присвистнул.

– Похоже, другого выхода у меня нет. Нат крайне злопамятен, связями располагает обширными, так что, представ перед судом, я наверняка буду признан виновным и сурово наказан. Возможно, казнён, а плетьми выдран уж точно. Вдобавок нас с Джали и Шкурой лишат всего достояния. А обнаружив пропажу наших богатств – я их забрал и продал, – дотла разорят Берупа с Анваген, как уже поступили со Стриком.

– Хороший человек он есть, мессир, – заверила меня Вадсиг. – Хозяин часто так говорить. И Парел так говорить тоже. Купец он есть жадный, упрямый, но товар его всегда быть, как он говорить. Инканто, ты вправду считаешь, что мы с этим справимся? Да, дюко мы свергли, и мне хотелось бы думать, что в этом и наша с Эко заслуга есть, но за нами ж стояла орда Бланко. Они куда как больше нашего сделали.

– Прежде всего, – заговорил я, – позвольте сказать, что, победив, мы сумеем вернуть капитану Стрику его имущество. Он помог мне, когда я только-только отправился в путь, и я, разумеется, не оставлю его в беде, и, мало этого, постараюсь вернуть неправедно конфискованное имущество всем до единого. До сих пор судьи пользовались высотой положения, дабы обогатиться; мы же, если сумеем, лишим их и положения, и богатств. Во-вторых, эти судьи изрядно смахивают на Аюнтамьенто, правительственный совет, свергнутый нами в Вироне. «Нами» – то есть не только майтерой Мятой, патерой Шёлком и мною со Взморник, но и несколькими сотнями прочих виронцев, сделавшихся ядром восстания. Советники – а было их также пятеро: Лемур, Лори, Потто, Галаго и Долгопят – имели в подчинении армию с городской стражей, однако местные судьи сих колоссальных преимуществ лишены. Орда Дорпа состоит по большей части из резервистов…

На лице Вадсиг отразилось сомнение.

– Эти имена я не знать есть, мессир. А вот что я есть знать. Легерманы тут быть. Пулевые ружья они иметь.

– Оружие, Вадсиг, имеется и у нас. Куда труднее найти людей, мужчин и женщин, готовых без колебаний, храбро пустить его в ход.

– Инканто, биться за Шкуру и собственный дом она готова хоть сию минуту. Мы с Морой тоже, но для нас-то опасность совсем не так велика.

– Мальчик – идти! – объявил Орев.

Пару секунд спустя с лестницы донеслись шаги Шкуры.

– Хозяйка… Анваген, так ведь её зовут, да?

Мы дружно кивнули.

– Они с мужем, и тот малый, Стрик, отправились к Стрику за кой-какими вещами, чтобы устроить его поудобнее, но я сказал стряпухе, что нам требуется, и она согласилась всё приготовить, если я сам наверх отнесу. Будет готово, она нам крикнет.

– Вниз, помочь ей, я пойти быть, – предложила Вадсиг.

Я отрицательно покачал головой.

– Нам нужно очень многое обсудить. Я начал с виронского восстания, в котором принял участие сам. Был одним из посыльных при генералиссиме Мяте, получил рану в грудь и так далее и тому подобное… во всё это углубляться сейчас ни к чему. Суть в том, что восстание завершилось успехом, хотя столкнулось с серьёзнейшим сопротивлением, в отличие от мятежа, который мы разожжём здесь, в Дорпе. Там первой искоркой стала теофания, появление Сциллы в Священном Окне моего мантейона. Из вас-то Священных Окон, полагаю, никто не видел?

Шкура с Вадсиг покачали головами.

– Птичка… видеть? – не слишком решительно пискнул Орев.

– И вправду, ты ведь был со мной в Великом Мантейоне, а значит, действительно видел. Однако придётся тебе, Орев, потерпеть, пока я объясняю всё молодым.

– Я о них слышала, – сказала Вадсиг – то есть, скорее всего, Мора. – А в них можно лазать, как в настоящие? – добавила (вне всяких сомнений) Фава.

– Мысль интересная! Боги, в определённом смысле, могут. Могут покидать Священное Окно в виде незримых сполохов света и вселяться в нас, в точности как вы с Морой вселились в Вадсиг. Вот только вы проделали это не так, верно?

– Не знаю, Инканто. По-моему, вряд ли. В меня они войти быть, мессир, как в этот дом войти человек мочь. Меня спросить нет, но подруги мы стать.

– Так вот, что я хочу сказать. Казалось бы, для всякого, кто не воспитывался с детства в почтении к богам, а таковы даже многие из виронцев, бог, появившийся в Священном Окне, – всего-навсего огромная говорящая картина. Тем не менее та самая, одна-единственная теофания положила начало восстанию, которого с нетерпением ожидало множество горожан, однако никто не был к нему готов. Полагаю, нечто в этом же роде при некоторой подготовке может возыметь тот же самый эффект и здесь.

– Вправду, отец? Ты уверен? – переспросил Шкура.

Нет, сими простыми словами не передать ни его тона, ни выражения лица ни за что: столь твёрдую уверенность в его сыновней любви мне доводилось испытывать отнюдь не часто.

– Нет, – отвечал я, – однако жизнью рискнуть готов. Выбора нет, понимаешь?

Вот что произошло до того, как Шкура, сходив к Стрику в надежде вновь занять прежнюю кровать, получил от Стрика с супругой изрядную трёпку; до того, как к нам присоединился Копыто; и до того, как Джали отыскала меня в кабаке. Теперь я хотел бы пару минут помолиться, а после этого должен буду отправиться в суд. Надо заметить, исправление должности Верховного Судьи начинает всё сильнее и сильнее напоминать Гаон, вот только жён у меня здесь нет… и не надо.

* * *

Перечитывая написанное, обнаружил, что обещал описать поиски Джали. Пожалуй, момент для этого сейчас вполне подходящий, но прежде нужно рассказать, насколько озадачен я был довольно долгое время по возвращении, не в силах даже представить себе, каким образом перенёсся из селларии судьи Хамера на Зелёный: ведь прежде для путешествий подобного рода всякий раз требовалось присутствие рядом ингумы. Поначалу пережитое казалось мне невозможным, из чего следовало, что в действительности на Зелёном я вовсе не был, что всё это попросту сон либо галлюцинация, продолжавшаяся, может, час, может, два – одним словом, не затянувшаяся надолго.

Впоследствии возможных объяснений случившемуся отыскалось по меньшей мере три. Первое, и, разумеется, самое привлекательное, – вселившаяся в Вадсиг Фава. Одна беда: «Фава», вселившаяся в Вадсиг, вполне может оказаться не более чем сном Моры о Фаве, а если так, хитросплетение сложностей становится хуже некуда.

Второе (которое мне отчаянно не хочется принимать, хотя оно и выглядит самым правдоподобным из трёх) – присутствие некоего неизвестного мне ингума. Пишу «ингума», несмотря на принадлежность прежних моих спутниц к женскому роду: вполне возможно, ингум подходит для этого ничуть не хуже ингумы. Если именно это объяснение окажется истинным, интересно – и, может статься, небесполезно – узнать, кто же он таков. Шкура, Вадсиг, Анваген, Беруп и Азейин отпадают: их я так часто подолгу видел вблизи, что обмануться не мог. Сейфер, на мой взгляд, отпадает тоже. Кто остаётся? Сам судья Хамер (безусловно, кандидатура самая интересная), всевозможные штурмовики и прочие поселенцы, любой из которых может оказаться ингумой либо ингумом.

Третье объяснение – помощь Соседей: от кого, как не от них, ингуми могли перенять сей дар? Соседей я видел и разговаривал с ними, однако сейчас писать об этом не время. По всей видимости, колечко Взморник не просто означает, что я друг, но прямо-таки влечёт их ко мне… однако к друзьям влечёт всякого, хоть с колечком, хоть без (и вообще я, может статься, придаю всему этому слишком много значения).

Обладает колечко этакой силой или же нет, Соседи вполне могли отыскать меня прежде, чем дали о себе знать, – то есть уже после того, как мы со Шкурой расспрашивали Вадсиг, и, разумеется, после того, как я и Копыто познакомились с Вапеном в заведении его отца. Они охотно пришли нам на помощь, и их свидетельство оказалось для нас сущим кладом во время суда надо мной, о коем я расскажу спустя минуту-другую.

А вот об этом мне крайне не хочется упоминать, но, кроме первых трёх объяснений, существует четвёртое…

Орев вернулся. Только что услышал, как он стучится снаружи, и распахнул окно. Впущенный в комнату, он поприветствовал меня с обычной бодростью духа, хотя изрядно замёрз и проголодался. Согласно расхожей поговорке, чёрная птица жиреет в стужу, однако Орева это, по всей видимости, не касается: поговорки поговорками, но расклевать промёрзший насквозь труп настолько, чтобы насытиться, ему явно не под силу.

А посылал я его к Крапиве с письмом, что следовало сделать гораздо, гораздо раньше. Крапива наверняка беспокоится о Шкуре с Копытом и, разумеется, обо мне, а больше, сильнее всего волнуется насчёт Жилы. Памятуя обо всём этом, я мелким почерком, на половинке листа вот этой бумаги рассказал, что Жила счастливо живёт на Зелёном, растит нам двух внуков и вдобавок сделался кальдом растущей, процветающей деревни. Ещё я заверил её, что близнецы при мне, живы-здоровы, что у нас теперь есть приёмная дочь, а Крайт, также усыновлённый мною, погиб. (Возможно, последнее не слишком разумно, и, кроме того, если Джали доводится Крайту матерью, он мне вовсе не сын, а внук… однако усыновлять внуков, ясное дело, никому не заказано.)

Вижу, колечки-то я перепутал. Перстень на моём пальце – совсем не тот, что подарила мне Взморник, хотя похож на подаренное ею колечко очень. Перстень же принёс мне Орев, а камень в нём, если носишь на пальце, вроде бы меняет цвет: изначально он, вне всяких сомнений, был гораздо темнее. Пожалуй, надо бы вернуться назад и вычеркнуть допущенную ошибку, однако я страсть как не люблю вымарывать что-либо из написанного: уж очень неприглядный вид после этого принимает страница. Кроме того, вымарав пару слов или фраз, словно бы ручаешься за верность всего оставленного. Исправив эту или любую другую неточность, я (надеюсь, ты уже вскоре прочтёшь сию повесть) дам тебе повод спросить, что помешало мне исправить какую-либо ещё. Между тем исправить все ошибки и неточности, или хотя бы большую их часть, попросту невозможно – ну разве что разорвав всё написанное в клочья и начав повесть сызнова. Что только ухудшит дело, поскольку я ведь наверняка не удержусь, наверняка припишу себе все суждения, все знания, которыми не обладал во время описываемых событий. Нет, нет, вправду: случаются в жизни непреднамеренные ошибки – вот и в сей повести таковых полным-полно, и пусть всё остаётся как есть.