Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 193 (всего у книги 369 страниц)

– Оно, видишь ли, многие годы лежало в кладовой…

Немыслимым образом изогнувшись назад, Потто почесал кончик носа извергающим пар носиком чайника.

– Известно ли тебе, дражайшая генералиссима, что я – младший из членов Аюнтамьенто?

Майтера Мята отрицательно покачала головой.

– Неважно. Остальные сочли, что это лицо выглядит чересчур молодо, и попросили меня заменить его, – сообщил Потто, ухитрившись еще сильнее изогнуться назад.

Из носика чайника струйкой потек кипяток.

– Об орде рани тебе тоже ничего не известно, или как?

– Да, но что с ним?

– С моим лицом? – переспросил Потто, ткнув себя в нос носиком чайника. – Ты меня вовсе не слушаешь? Я же сказал: оно долго хранилось в кладовых. И теперь я вижу не так ясно, как прежде. Возможно, глаза запылились.

С этими словами он поднял и накренил чайник, обильно обдав собственные глаза и нос крутым кипятком.

– О боги! – воскликнул Ремора.

Бросившаяся было на помощь советнику майтера Мята едва успела отпрянуть прочь от обжигающих брызг.

– Вот так. Вот это должно помочь.

Выпрямившись, Потто вновь уставился на нее, энергично заморгал, прочищая огромные ярко-голубые глаза от последних капель кипящей воды.

– Да, совсем, совсем другое дело. Теперь я вижу все. Надеюсь, ты, дорогая моя юная генералиссима, видишь не хуже. Орда рани уже идет к нам, а это, как-никак, шестьдесят тысяч пеших и пятнадцать тысяч конных. Роскоши в виде воздушного корабля, дабы присматривать с высоты за врагами Вирона, у меня нет, однако я делаю все, что могу. Семьдесят пять тысяч прекрасно обученных, закаленных в сражениях бойцов с вспомогательными частями – обозом из пятнадцати тысяч верблюдов и трудовым батальоном числом в десять тысяч человек. Исключительно мужчин, а тривигантские мужчины – создания твоего, патера, пошиба, – бросив взгляд на Ремору, пояснил он. – В смысле, из тех, кому оружие в руки брать не положено.

Ремора мало-помалу овладел собой.

– Если сия великая… э-э… грозная сила… э-э… выступила в поход? Идет к нам, как ты выразился, а? Тогда, на мой взгляд, она идет никак не сюда, иначе ты… мм… или, если уж держаться официального тона, Аюнтамьенто… Условия капитуляции, э?

Потто захихикал.

Майтера Мята расправила плечи.

– Мне бы на твоем месте, советник, было совсем не до смеха. Его Высокопреосвященство абсолютно прав. Если рани направила нам на помощь силы такой величины, твоя сторона обречена.

– Чего я и опасался, – откликнулся Потто и вновь поднял вверх чайник. – Как по-твоему, вода не слишком остыла?

Майтера Мята невольно отступила назад.

– Чтоб заварить чаю? Вряд ли.

– Чтобы промыть глаза для улучшения зрения. Думаю, ты права. Кипяток остается горячим довольно долгое время.

– Я пришла сюда под флагом перемирия!

Потто с невероятным для столь толстого человека проворством потянулся к ней. Майтера Мята, развернувшись, сорвалась с места, почувствовала, как кончики его пальцев скользнули по облачению, дернула дверную ручку и, опережая советника разве что на ширину ладони, выбежала из кухни. Увы, за порогом ее, словно ягненка, подхватила чья-то рука, а другая рука крепко прижала ее руки к туловищу, и майтера Мята с разбегу, едва не расквасив носа, уткнулась лицом в грубую, пропахшую кислым потом ткань.

– Веди ее обратно, – распорядился Потто где-то неподалеку.

Ремора (судя по голосу, несколько дальше) задохнулся от возмущения.

– Как ты можешь… то есть это же просто непозволительно… она ведь – сибилла! Ты… ты…

– А-а, помолчи, – отмахнулся от него Потто. – Паук, через колено ее перегни. Сильней. Чтоб сюда, вверх глядела.

В глаза тут же ударил свет, в грудь хлынул воздух. Изловивший майтеру Мяту оказался так же высок, как Ремора, а шириной плеч не уступал Потто. Удерживая ее за волосы, он опустился на колено, а пленницу рывком перегнул через другое, лицом кверху.

– Сын мой… – Глядя на нависший над нею массивный щетинистый подбородок, сдерживать дрожь в голосе оказалось делом ужасно нелегким. – Сознаешь ли ты, что творишь?

Схвативший ее (следовало полагать, Паук) бросил взгляд вбок (следовало полагать, на Потто).

– Как насчет этого, советник?

Майтера Мята покосилась в стороны, но отыскать взглядом Потто не смогла, а повернуть голову не позволяли толстые, сильные пальцы Паука.

– Сейчас снова чайник поставлю, – донесся издали голос Потто. – Не то остынет, пока я тебе правила объясняю, а нам это ни к чему.

Склонившись над майтерой Мятой, появившийся в поле зрения Ремора показался ей исполином ростом с добрую башню.

– Чем я… э-э… майтера… генералиссима… чем я могу помочь?

– Будь добр, сообщи о случившемся Бизону, – попросила майтера Мята.

– Вернись на место, – велел Потто Реморе.

Ремора исчез из виду.

– Не интересно ли тебе, дражайшая моя генералиссима…

Напротив лица Паука возникла округлая, жизнерадостная физиономия Потто.

– Не интересно ли тебе, каким образом я оказался совсем рядом с собственным трупом? Или, скажем, что сталось с трупом Крови? Крови, заколотого твоим дружком, Шелком? Не будем именовать его кальдом: время подобной учтивости прошло.

– Позволь встать, и я с радостью тебя расспрошу.

– В этом нет надобности. Тело Крови, как видишь, отсюда уже утащили. Ты ведь видишь? Пока что. В данный момент. Ну а собственное тело я приказал не трогать, поскольку подумал, что мы, возможно, сумеем его починить. И сам, лично явился за ним в компании нескольких охотников за шпионами из самых доверенных, а Паук – их хефе. Взял бы солдат, да только они крайне болезненно реагируют на упоминания о кальде, хотя, глядя на них, и не подумаешь…

– Советник? Советник! – воскликнул Ремора в некотором отдалении.

Майтера Мята закрыла глаза. Если уж ей суждено навеки лишиться зрения, пускай последним, что она увидит, станет не этот высокий, потемневший от копоти потолок в кухне разоренной виллы. Пусть лучше это будет лик Эхидны, заполнивший Священное Окно снизу доверху. Или лицо матери. Или лицо быстроглазого Бизона в обрамлении вьющейся черной бороды. Или ее спальня в киновии. Или ребятишки за игрой – класс майтеры Мрамор (ей ведь постоянно хотелось учить их, а не старших девчонок, как в этом году, и не старших мальчишек, как при жизни патеры Щуки). Или лицо Чистика – столь устрашающее и серьезное, драгоценнее любой стопки карточек. А вот снова Бизон. Бизон, Решетчатая, пневмоглиссеры, палящие очередями навстречу белому жеребцу, что, грохоча копытами, несется к ним…

– Ты это слышала, дражайшая моя генералиссима?

Майтера Мята открыла глаза и лишь после, с немалым запозданием вспомнила, что в них может немедля хлынуть крутой кипяток.

– Слышала… что?

– Расскажи ей, патера! Расскажи!

Прыснув, Потто залился смехом, будто девчонка лет этак двенадцати, захихикал так, что на время лишился дара речи.

– Я… э-э… мм… предложил… э-э… замену.

– Он хочет занять твое место! Нет, правда, животики надорвешь!

Раскрыв рот, майтера Мята почувствовала, что глаза ее полны жгучих слез. Как нестерпимо плоско, как очевидно шутит порою жизнь!

– Не нужно, Твое Высокопреосвященство, но… но благодарю тебя.

– Он… мм… Потто. Советник. Желает… мм… заручиться твоим… э-э… сотрудничеством, а? Я… мм… попытался подчеркнуть, что… э-э… дабы уберечь меня от… э-э… ты пойдешь ему навстречу. Чего бы он ни хотел.

– Я и так могу заставить тебя сделать все, чего ни захочу, – заметил вернувшийся Потто, качнув над майтерой Мятой чайником. – Сейчас я возьмусь за то самое, чем многие годы занималась она. За просвещение.

С этим он, захихикав, прикрыл свободной рукой рот.

– Смоем же пыль! Обострим ее зрение! Правила я объяснил?

– Э-э… нет.

– Тогда объясняю. Без этого нам никак. Хочешь спасти ее, патера?

Тут майтера Мята действительно услышала, как застучали зубы Реморы. До этого ей всю жизнь казалось, что поговорка насчет стука зубов – всего-навсего устоявшееся выражение наподобие «волос дыбом».

– Ты предложение высказал, я ответил «нет». Однако избавить меня от хлопот с промыванием ей глаз ты вполне можешь.

– Приложу… э-э… максимум усилий.

– Сейчас я начну задавать вопросы. Обучающие. В просветительских целях. Если ее либо твой ответ верен, промывание глаз откладывается. Готовы? А ты, Паук?.. Увидишь, как я наклоняю чайник, держи ее крепче, а сам береги руки.

– Всегда готов, советник.

– Начнем с самого легкого. Так оно лучше всего, согласны? Ну, если действительно хочешь чему-то выучить ребятишек. Не просто держишь фасон. Знаешь ли ты друга Шелка, доктора Журавля?

Внезапно обнаружив, как трудно ей стало мыслить, майтера Мята снова смежила веки.

– Знаю ли? Нет. Майтера Мрамор однажды упоминала о нем… о любезном докторе, подвезшем ее в паланкине. Сама я его, кажется, даже не видела и уж точно с ним не знакома.

– И уже не познакомишься. Он мертв, – с явным удовольствием пояснил Потто. – Твой черед, патера. Что скажешь ты?

– Журавль… э-э… доктор? Не припомню такого.

– Доктор, а также шпион. Шпион, отдадим бедолаге должное, высшего разбора. Говорят, лучший из шпионов рани. У Тривиганта в Вироне куда больше шпионов, чем у любого из других городов. До сих пор, хотя они и остались без хефе. Как полагаешь, майтера, отчего так? Отчего Тривигант засылает к нам больше шпионов, чем тот же Урбс, или, скажем, Палюстрия?

Попытка сглотнуть закончилась полной неудачей: слишком уж у нее пересохло во рту.

– Могу только догадываться. Рани – женщина, тогда как всеми прочими городами, соседствующими с нашим, правят мужчины. Возможно, она острее воспринимает угрозу, исходящую от тебя и твоих кузенов.

– Неплохо! Сумеешь ли ты, патера, дополнить ответ?

– Тут я… э-э… словчу.

Потто захихикал.

– Такое достойно удвоения баллов! Выкладывай.

– Его Высокомудрие, э? Он объяснял мне. Не слишком пространно, э? Отсутствие гор. Первый… м-м… э-э…

– Фактор, – подсказал Потто.

– В самом деле. Далее… э-э… новый год. Весна. До весны ведь всего ничего, а, советник? Зима, наконец… мм… наступила.

– Генералиссима, это уже твоя сфера. Допустим, твоим силам противостоят другие, более многочисленные. Что ты предпочла бы одолевать с боем, горную цепь или пустыню?

– Взглянуть бы вначале, что это за пустыня, – уклончиво ответила майтера Мята.

– Увидеть то либо другое у тебя возможности нет, а если не дашь ответа, больше не увидишь ничего вообще.

Чайник в руке Потто слегка накренился книзу.

– Тогда я предпочту пустыню.

– Отчего?

– Поскольку воевать в горах – все равно что воевать в подземельях. Множество узостей, где нам придется идти на врага лоб в лоб. В пустыне же его можно обойти.

– Верно. Патера, тебе шансов выпало меньше, а значит, на сей раз твоя очередь первая. Два города – назовем их Вироном и Тривигантом – разделены озером и пустыней. Озеро велико, хотя неуклонно уменьшается и засоляется все сильней. Таково положение, а вопрос вот в чем. Если Вирону проще всего ударить по Тривиганту, куда проще всего направить удар последнему? Подумай как следует.

– То есть… э-э… куда проще всего ударить им? – Голос Реморы дрогнул. – Полагаю, по нам. По Вирону.

– А ты, дражайшая моя генералиссима, с ним согласна?

Как только Ремора заговорил, майтера Мята начала краткую молитву Эхидне и, дошептав ее до конца, рассудила:

– Возможно, этот ответ не единственный, но наиболее вероятный. Да, по Вирону.

– Поставлю-ка я чайник снова, – пробормотал Потто. – Нет, не потому, что ты справилась со всеми задачами. Ты вполне можешь провалиться на следующей же, а тогда мне потребуется вода погорячее. Слушай внимательно, поскольку мы переходим от географии к арифметике. Слушай и думай. Ты готова?

Майтера Мята с трудом привела к повиновению мысли и язык.

– Полагаю, да.

Потто захихикал.

– А ты, патера?

– Э-э… советник, мне хотелось бы…

– Пожелания оставим на будущее. Сейчас у нас урок арифметики. У тривигантской рани в Вироне семьдесят пять тысяч отборных бойцов. Так называемая генералиссима кальда располагает пятьюдесятью тысячами необученных обывателей, а изменник, командующий стражей кальда – примерно восемнадцатью тысячами штурмовиков, годных к службе, но сомнительных в смысле лояльности. Если все эти числа сбили тебя с толку – не страшно, генералиссима, не страшно. Хочешь, здесь я прервусь и повторю их?

– Я предпочту выслушать остальное.

– Вот тут мы и подходим вплотную к самому главному. У рани семьдесят пять тысяч. У тебя пятьдесят. У Оозика восемнадцать. Все это – штурмовики, вооруженные био. Далее: в распоряжении Аюнтамьенто, противостоящего всем трем названным силам, восемь тысяч двести солдат и тысяча штурмовиков в подземельях и еще пять тысяч на поверхности. Внимание, вопрос: кто правит Вироном? Отвечай, патера.

– Э-э… мм… вы? Аюнтамьенто?

– Первая капелька! – объявил Потто. – Пойду, принесу чайник.

Удар обжигающей капли в лоб заставил майтеру Мяту крепко зажмуриться и стиснуть зубы. Происходящее казалось бесконечным, исполненным страха и боли кошмарным сном – даже стук распахнувшейся двери донесся до ее ушей, как будто откуда-то издали, преодолев расстояние длиною во множество лиг.

– Что это значит?

В голосе заговорившего явственно слышалась дребезжащая старческая хрипотца.

– Твое Высокомудрие!!! – вне себя от радости, вскричал Ремора.

– Вот сюрприз так сюрприз, – небрежно, на грани равнодушия заметил Потто. – Я ведь караульных выставил… но тем не менее новому пленнику искренне рад.

Майтера Мята, сощурившись, устремила взгляд вверх. Прежде ей доводилось видеть сухое, увядшее, морщинистое лицо, нависшее прямо над ней, только издалека, и этого необычайного блеска в глазах она, разумеется, не замечала…

– Отпусти ее! – рявкнул Кетцаль. – Отпусти немедля!

Попытка улыбнуться майтере Мяте, по-видимому, не удалась.

– Советник? – осведомился Паук.

– Урок окончен… пока. Но вскоре может возобновиться, так что подумайте, хорошенько подумайте над материалом.

Теперь в голосе Потто слышалась искренняя злость.

Паук поднялся на ноги, и майтера Мята без сил соскользнула на пол.

– Я имел разговор с твоим кузеном, Лори, – сообщил Кетцаль Потто, – и теперь пришел с теми же новостями к тебе. Если ты после этого решишь задержать меня здесь… что ж, я знал, чем рискую.

– Этот старый лис – Пролокутор собственной персоной, – негромко сообщил Потто Пауку. – Если это может тебе помешать, скажи сразу.

– Командуй, советник. Что надо, все сделаю.

– Тогда прежде всего крепко запомни: стоит он двух вот таких вот генералиссим, а мясников вроде этого – целой дюжины. Ну, старик, каких еще каверз ты напридумывал?

Майтера Мята, стараясь не запутаться в подоле облачения, поднялась на ноги.

– Никаких, советник. Никаких каверз. Отправляя обряд жертвоприношения в Великом Мантейоне, я удостоился теофании.

У майтеры Мяты тотчас же создалось впечатление, будто Кетцаль, отроду не подверженный волнению, взволнован, причем всерьез.

Потто, пренебрежительно фыркнув, опустил курящийся паром чайник на стол.

– Еще одна? Кто на сей раз? Сфинга?

Кетцаль отрицательно покачал головой.

– Пас.

– Пас мертв!

Кетцаль, отвернувшись от Потто, устремил взгляд на нее.

– Да, да, майтера. Всевеликий Пас. Владыка Пас, Отец Семерых… а если не он, то его дух. Призрак. О чем, по сути, и сообщил нам сам бог.

II
«Имя его – Госсан»

Дверь эту он собственными руками затворил изнутри и запер на засов, завершая обряд экзорцизма. Однако, если этой дверью (неприметной боковой дверью бывшего, а на взгляд случайных прохожих, несомненно, до сих пор действующего мантейона) внутрь впускают гостей, которым не хочется, чтобы их видели входящими к Орхидее, на стук должен кто-то откликнуться. По летней привычке сощурившись, он поднял взгляд, оценивая ширину сужавшегося солнца, но солнце оказалось затянутым темными, набрякшими дождем либо снегом тучами, не говоря уж о повергающей в трепет изжелта-бурой громаде тривигантского воздушного корабля.

Не дождавшись отклика, он постучал снова. Тем временем носильщики опустили паланкин наземь и устроились отдохнуть. Стоит ли рисковать, на глазах у них колотя в дверь, которую не открывают? Что скажет комиссар Тритон насчет воздействия подобных вещей на его престиж и популярность? Что скажет Оозик? Не начнет ли весь город судачить об этом, позабыв недавние битвы?

Стоило улыбнуться этой мысли, из-за распахнувшейся двери наружу выглянула невысокая, на удивление непривлекательная женщина с выцветшим лоскутом ткани поверх седеющих волос.

– Входи… ох… патера, здесь это… уже не…

– Я – духовный наставник Орхидеи, – отрезал Шелк. – Впусти меня.

Женщина отступила назад. Переступив порог, Шелк запер дверь на засов.

– Проводи меня к ней.

Женщина неприязненно покосилась на Орева.

– Я прибираюсь тут.

«Да уж, уборка бывшему мантейону не помешает», – мысленно согласился Шелк.

Бросив взгляд в сторону сцены, он неожиданно, противу всякой логики обрадовался, обнаружив, что новый задник вовсе не столь кощунственен, как прежний, недавно разрубленный им, а всего-навсего непристоен.

– У себя она, в комнатах. Может, и не поднималась еще.

– Проводи меня к ней, – повторил Шелк. – Немедля!

– Только стучаться не буду! – со страхом в голосе предупредила его служанка.

– Ладно, неважно. Как к ней пройти, я помню.

Отстранив с дороги служанку, Шелк твердым шагом двинулся через бывший мантейон. Лодыжка слегка заныла, но и только.

Вот и ступенька, на которой он сидел во время разговора с Мускусом. Ныне Мускуса уже нет в живых… однако как прочно засело в памяти его искаженное мукой лицо!

Внутренний дворик позади мантейона оказался безлюдным, однако отнюдь не пустовал: среди лужиц спиртного, порожних бутылок и осколков стекла увлеченно рылись в разбросанных всюду объедках вороны и голуби. Превосходивший величиной самую крупную из ворон, Орев уставился на этакое изобилие во все глаза, склоняя голову то вправо, то влево.

А вот на этой дощатой лестнице лежал обнаженный труп Дриадели… но, разумеется, сейчас высматривать на ней пятна крови и уж тем более стараться не наступить на них, буде таковые еще сохранились, не имело ни малейшего смысла. Не сводя взгляда с окаймлявшей второй этаж галереи, Шелк твердым шагом взошел наверх.

Как же крепка была тогда его вера! Тот, прежний Шелк, в эту минуту молился бы, исполненный детской уверенности в том, что боги слышат каждое его слово; помолился бы Мольпе, покровительнице нынешнего дня, а после – Пасу, усопшему, ушедшему из жизни подобно Журавлю, Дриадели и Мускусу. Но главным образом, горячее, истовее всего тот Шелк молился бы Иносущему, хотя Иносущий и предупреждал, что помощи не пошлет…

Предупреждал, но тем не менее позаботился исцелить его, лежавшего при последнем издыхании. И, кстати, если уж на то пошло (тут Шелк приостановился, припоминая все в точности), на самом деле Иносущий не говорил, что он не получит помощи, но велел не рассчитывать на нее, а это ведь вовсе, вовсе не одно и то же!

Окрыленный этими мыслями, он прошел вдоль скрипучей галереи к двери, отворенной доктором Журавлем, вышедшим осмотреть тело Дриадели, и только собрался отворить ее сам, как дверь распахнули изнутри.

Негромко ахнув от неожиданности, Шелк в недоумении заморгал.

– Глянь… девочка! – присвистнув, объявил редко чему-либо удивлявшийся Орев.

– Привет, Орев. Привет, патера. Да благословят вас сим днем бессмертные боги… и все такое.

Улыбнувшись, Шелк обнаружил, что улыбка далась ему легче, чем ожидалось: обрушившись на распахнувшую дверь с руганью, он уж точно ничего не выигрывал.

– Синель? Рад тебя видеть. А я-то гадал, куда ты могла пропасть. Даже людей на поиски вас с Чистиком отрядил.

– Ты думал, я с этим покончила…

Точно оценить выражение ее грубоватого, осунувшегося лица оказалось задачей отнюдь не из легких, однако в голосе Синели явственно слышались нотки уныния.

– Надеялся, – сдержанно откликнулся Шелк. – И до сих пор надеюсь, что так оно и есть… что прошлая ночь была последней.

А впрочем, если богам все равно, ему-то что за забота? Хотя нет – прочь, прочь подобные мысли!

– Не было у меня никого прошлой ночью, патера. Гостей и на других-то девах не хватило. Теперь ты небось думаешь: а как насчет ржави, ага? Думаешь, думаешь, по глазам вижу. С тех самых похорон – ни понюшки. Входи, – пригласила она, отступив назад.

Шелк боком, старательно избегая прикосновения к ее далеко выдающейся вперед груди, протиснулся в комнату.

– А теперь ты гадаешь, надолго ли меня хватит. Я тоже. Не думал небось, что я мысли читать умею?

Синель улыбнулась, да так, что Шелку захотелось обнять ее, однако он ограничился согласным кивком.

– Действительно, так и есть. Ты весьма проницательна.

– Где Чистик? – каркнул Орев, решивший, что ему самое время вступить в разговор.

– Не знаю. Хочешь, патера, пойдем ко мне? Присядешь, поговорим, совсем как в тот, прошлый, раз.

– Мне нужно поговорить с Орхидеей, но если хочешь…

– Да ладно, это я так просто. Проходи. Она, наверное, уже оделась. Ее комната там.

Указанный Синелью коридорчик запомнился Шелку в лучшем случае смутно.

– Может, я завтра к тебе поговорить загляну? – спросила Синель на ходу. – Только ты ведь, надо думать, из того домика на Солнечной съехал?

– Съехал, – подтвердил Шелк, – но отсюда как раз направлюсь туда. Хочешь со мной?

Этот вопрос Синель оставила без ответа.

– Меня паланкин ждет у входа, – добавил Шелк. – Лодыжку стараюсь беречь.

– Ты что?! – ужаснулась Синель. – Тебя же люди со мной увидят!

– А мы занавески задернем.

– Тогда в нем и поговорить можно будет? Хорошо. Ладно.

К этому времени Шелк принял решение тоже.

– Мне бы хотелось, чтоб при разговоре с Орхидеей присутствовала и ты. Не откажешься?

– Конечно, нет, если надо, – подтвердила Синель, остановившись у двери в комнату Орхидеи. – Только… ты злить ее, надеюсь, не собираешься?

Вспомнив испуг служанки, Шелк постучал в дверь сам.

– Впрочем, Синель, ты ведь, кажется, по делам шла? Можем договориться и встретиться после, если так будет удобнее.

Синель отрицательно покачала головой.

– Нет, я просто тебя увидала в окно, вот и надела платье.

Тем временем дверь в комнату Орхидеи отворилась. Одетая в черный пеньюар, живо напомнивший Шелку другой, розовый, в котором она принимала их с Журавлем, Орхидея замерла на пороге, изумленно разинув рот.

– Орхидея, могу я поговорить с тобой, когда ты закончишь одеваться? – осведомился Шелк, с трудом оторвав взгляд от ее распахнувшегося одеяния. – Дело спешное, иначе я даже не подумал бы тебя беспокоить.

Толстуха, не в силах вымолвить хоть слово, отступила назад.

– Идем, патера, – сказала Синель, шагнув в комнату первой. – Сейчас она еще что-нибудь из тряпья на себя накинет, и все будет в порядке. Орхидея, он хром, помнишь? Может, хоть сесть его пригласишь?

Слегка опомнившись, Орхидея затянула шнуровку отделанного кружевом декольте пеньюара, прикрыв обильную плоть, вновь ринувшуюся на волю, стоило ей отпустить шнурки.

– Я… ты ведь теперь кальд. Новый кальд. В городе только о тебе и говорят.

– Говор-рить… Шелк! – подтвердил ее правоту Орев.

– Боюсь, что да. Однако человеком остался прежним, и мне нужна твоя помощь.

– Присаживайся, патера, – твердо сказала Синель.

– Ага… верно, садись, садись. Как тебя называть-то? Кальдом или патерой?

– Я предпочту постоять, пока не сядете вы с Синелью. А пока, с твоего позволения, замечу, что очень рад тебя видеть. Рад видеть вас обеих. Синель я, как уже говорил ей, пробовал отыскать, а еще познакомился с таким множеством новых людей – комиссаров из Хузгадо и так далее – что вы кажетесь просто-таки старинными друзьями.

– Так и есть, – подтвердила Синель, опустившись на диван зеленого бархата, – и еще какими! В жизни не забуду, как ты там, у Крови, советников взял за рога! Я ж тебе рассказывала, так? – добавила она, повернувшись к Орхидее.

– Ага… но я, кальд, сроду бы не подумала, что еще когда-нибудь с тобой встречусь… да еще чтоб ты сам приехал со мной говорить.

– Ты, – начал Шелк, не упуская представившейся возможности, – видела, как мы с Гиацинт ехали через город, а мы оба видели тебя. Скажи, не виделась ли ты с Гиацинт после этого?

Орхидея, отрицательно покачав головой, уселась рядом с Синелью.

Шелк, мысленно поблагодарив ее, сел тоже.

– Я вовсе не желаю ей ничего дурного… ни в коей мере. Мне просто нужно найти ее.

– Ясное дело, кальд, не желаешь. Я б помогла, да только не знаю, где она может быть.

– Еще минута, и ты меня о ней расспрашивать начнешь, – подала голос Синель. – Я лично даже не помню, когда в последний раз с Ги виделась. Пару месяцев назад, а может, даже больше.

– Девочка – нет? – осведомился Орев.

Шелк оглянулся на него.

– В действительности Синель – только одна из тех, кого мы стараемся отыскать. Теперь я надеюсь выяснить что-нибудь об остальных.

– Точно, впредь буду тебя кальдом звать, – объявила Орхидея. – Так оно проще. К нам сюда один из лягв заходил, насчет Ги спрашивал. Ты знал об этом?

– Я его и послал… если не лично, то опосредованно.

– Он и о Сини тоже расспрашивал. И о Чистике, – добавила Орхидея, но тут же бросила взгляд на Синель, опасаясь, не разболтала ли чего лишнего.

– Однако ты ничего ему не сказала. Что ж, вполне тебя понимаю. Сам на твоем месте, вероятнее всего, поступил бы так же.

Орхидея грузно поднялась на ноги.

– Что-то я совсем о манерах забыла. Может, вина бокальчик? Помню, как ты в тот раз извинялся, жалел, что у тебя в запасе имеется только вода, а мне именно вода и требовалась. Ты сходил, принес – хорошей, свежей… Колодец у тебя замечательный.

– Спасибо, вина не нужно. Итак, ты ответила приходившему сюда стражнику, что где искать Гиацинт, либо Синель, либо Чистика, тебе неизвестно. Это я знаю наверняка, поскольку любые сведения, полученные им от тебя, непременно передали бы мне, указав их источник. Сам я, о чем уже говорил, оказавшись на твоем месте, действовал бы точно так же. Однако сегодня около полудня меня осенило: быть может, со мной ты поговоришь откровеннее, чем с людьми незнакомыми либо не заслуживающими доверия. Посему я и решил заглянуть к тебе лично. Насколько я понимаю, во время визита стражника Синель уже была здесь. Когда он сюда заходил? Вчера?

Орхидея кивнула.

– Это все из-за меня, патера, – призналась Синель. – Это я ее попросила не говорить про меня никому.

Секунд на пять она умолкла, задумалась, пощипывая нижнюю губу.

– Просто тот, другой, человек… понимаешь, о ком я, патера? Он тоже был там, у Крови. Рослый такой. И его не пристрелили, как жирного. Он меня видел, и имя мое мог запомнить.

Указательный палец Шелка начал один за другим вычерчивать кружки на щеке.

– Думаешь, он знает о тебе достаточно, чтобы искать тебя здесь?

– Кто его разберет! Вспоминаю, вспоминаю все, что Кровь говорил, и насчет этого ничего не помню. Но он же мог проболтаться и до, и после, а может, даже при мне, только у меня память дырявая. Одно ясно: он меня видел и знал, кто я такая есть.

– В таком случае, – задумчиво проговорил Шелк, – я весьма удивлен твоим возвращением сюда.

Орхидея налила себе стопочку бренди.

– Не думай, кальд, не такая уж это глупость. Явится кто, мы ее загодя предупредим, чтоб спрятаться успела. Как с тем лягвой проделали, верно, Синь?

– В точности так, патера. И вообще: куда мне еще было деваться? Совсем без денег…

– Кстати, об этом мне тоже нужно с тобой поговорить. Напомни, когда уходить будем.

– Кроме той малости, что здесь оставалась припрятана. И украшения мои тоже все здесь остались, кроме вот этого перстня.

Стоило ей поднять руку, показывая Шелку перстень, рубин в золотой оправе замерцал, словно уголь в кузнечном горне.

– По-моему, он уйму карточек стоит, и Орхидея говорит то же самое.

Орхидея категорически закивала.

– Только его мне Чистик подарил, а я сказала, что в жизни этого перстня не продам. И не продам ни за какие богатства. Помнишь, патера, как мы с тобой в передней твоего домика разговаривали?

– Разумеется, помню, однако не думал, что об этом помнишь ты.

– А я вначале и не помнила, но потом, со временем, само как-то вспомнилось. Я о чем сказать собиралась: на мне тогда лучшие украшения были – гагатовые сережки и ожерелье, только пропали они вместе с лучшим шерстяным платьем.

Шелк понимающе кивнул.

– Патера Наковальня рассказывал, как майтера Мрамор заставила Кровь пожертвовать тебе синелевое, в котором я тебя там видел.

– Ага. А как потеряла шерстяное с сережками и ожерельем, я тебе лучше после, в другой раз расскажу. Суть в том, что там, под землей, от них уши болели жутко. Я их сняла, отдала Чистику, а он в карман спрятал.

Умолкнув, Синель театрально всколыхнула грудью.

– Отыщу Чистика – непременно напомню, чтобы вернул.

– Насчет его я тоже тебе кое-что рассказать должна. Ты в это наверняка не поверишь, но все равно расскажу. Обязательно… только не сейчас.

– Хорошо. Будешь готова, тогда и расскажешь, – успокоил ее Шелк и повернулся к Орхидее. – Позволь, я повторю вопрос. Не знаешь ли ты, где сейчас Гиацинт? Не имеешь ли хоть каких-нибудь соображений, где можно ее найти?

Орхидея, отрицательно покачав головой, передала бренди Синели.

– Выпей-ка. Выпей. Сразу же полегчает.

Освободившись от стопки, унизанные перстнями и кольцами пальцы Орхидеи тут же сжались в кулак.

– Патера, мне нужна кой-какая помощь. Смерть как нужна. Позарез. И я с тех самых пор, как увидела тебя в коридоре, все думаю, как бы лучше о ней попросить. Знала б хоть что-то, могла бы хоть намекнуть, где искать Ги, сразу же рассказала бы и попросила. Нет, сейчас-то я ничего для тебя полезного сказать не могу, но у меня есть знакомцы, а им известны такие места, о которых лягвы в жизни не слыхивали, и я их привлеку к делу как можно быстрее.

Орев перепорхнул с плеча Шелка к Синели.

– Где Чистик?

– Вот и я о том же, – откликнулся Шелк. – Итак, отвечая стражнику, что не знаешь, где искать Гиацинт, ты говорила чистую правду. Сказав, что не знаешь, где Синель, солгала. А как насчет Чистика?

Орхидея покачала головой.

– Спрашивала я о нем пару шпанюков. Сам слышал, у него ж цацки Сини остались. Говорят, где-то здесь, поблизости ошивается – сами-де видели, верно, Синь?

Синель кивнула, подтверждая ее правоту.

– Только, похоже, где у него берлога, не знает никто. Один мой друг передал ему, что я хочу его видеть, и он ответил: может, зайдет как-нибудь после, но до сих пор не заглядывал. А еще говорят, сбрендил он, – добавила Орхидея, постучав пальцем по лбу. – Несет не пойми что.

– Если заглянет, дай мне знать, хорошо? Как можно скорее.

– Обязательно, кальд. Можешь не сомневаться. Хочешь, задержу его здесь, пока ты до нас не доберешься?

– Он не уйдет, – вмешалась в разговор Синель. – У меня в комнате будет.

– Да, и еще как, – ответил Шелк Орхидее. – Ты предложила мне многое, и я воспользуюсь всем. Мне очень нужно узнать, где сейчас Гиацинт. И где сейчас Чистик – тоже. И чтоб ты задержала его, если он вдруг придет. Насколько я знаю, раньше он здесь бывал часто. Далее. Тебе тоже требуется моя помощь, и я помогу, если только сумею. В чем дело?