Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

* * *

Оглушённый прикладом пулевого ружья во время предварительного разбирательства моего дела у судьи Хамера, я вновь оказался на уступе исполинской отвесной скалы, в заброшенной башне, где и оставил Джали.

Несказанно обрадовавшись – теперь-то найти её и вернуть к спящему телу не составит труда! – я обыскал башню снизу доверху, обнаружил множество странных приспособлений и запертую дверь, похоже, ведущую в недра скалы сквозь какую-нибудь расщелину… однако Джали нигде не нашёл и, наконец, вынужден был признать, что, просидев здесь какое-то время одна, она утратила надежду на спасение, покинула башню – выбралась наружу через округлый люк (его я описывал много выше) и полетела вниз, к окутанным туманом болотам, где родилась.

Разговаривал с Оревом, успевшим несколько оправиться после утомительного перелёта. Вчера он выглядел жутко уставшим, обессилевшим, и, как только поел, спрятал голову под крыло, но уж сегодня-то я расспросил его о судьбе своего письма во всех подробностях.

– Птичка – взять. Нести.

– Орев, я прекрасно помню, что ты взял и понёс его, но передал ли Крапиве? Доставил ли письмо, как я просил?

– Да… да! Нести девочка. Девочка – плакать.

– Вот как…

Поднявшись, я зашагал по комнате, останавливаясь то у одного, то у другого (всего их здесь семь) окна, щурясь, чтоб выглянуть наружу между свинцовым переплётом и «бычьим глазом» в центре каждого из ромбовидных листов синеватого стекла. Дом этот великолепно венчает небольшой холмик, а посему отсюда превосходно виден весь Дорп, однако я не смог бы рассказать тебе о том, что видел хотя бы секунд пять назад. Встань на месте Дорпа наш Квартал Солнечной Улицы в прежнем виде, как до приснопамятного пожара, я, пожалуй, и этого бы не заметил.

Орев всё это время скакал взад-вперёд, щёлкал клювом, негромко посвистывал, словно изрядно нервничая, и, наконец, я вновь повернулся к нему.

– Скажи, Орев, что она просила передать мне? Уверен, без этого не обошлось.

– Пер-редать – нет.

– Нет? Как же так? Ведь сказала же она хоть что-то… наверняка сказала! Не могла она отправить тебя обратно, даже слова не вымолвив!

– Пер-редать – нет, – упорно повторил Орев.

– Постой. Речь о Крапиве, так? О женщине из бревенчатого домика на южной оконечности Ящерицы, у самого хвоста?

– Так… так! – подтвердил Орев, по обыкновению часто закивав головой.

На всякий случай я описал Крапиву.

– Так… так! – повторил Орев.

– Когда ты нашёл её? Днём или ночью? Помнишь?

– Солнце… сиять.

– Выходит, днём. Что она делала? То есть до того, как ты отдал ей письмо?

– Смотр-реть.

– «Смотреть…» На что же она смотрела?

– Смотр-реть… сыр-рость. Большая сыр-рость. Мор-ре смотр-реть.

– А-а, теперь вижу… вернее сказать, понимаю! Из окна смотрела или стоя на берегу?

Возможно, выглядит всё это глупо, бессмысленно, однако подробности подобного рода казались мне крайне важными: уж очень хотелось представить себе Крапиву во время появления Орева.

– Стоять – нет. Девочка сидеть.

– Где же? Хочешь сказать, на берегу? У моря сидела, на галечнике?

Будучи много моложе, мы расстилали у берега одеяло и подолгу сидели на нём вдвоём, любуясь звёздами, но не предпринимали ничего подобного очень, очень давно.

– Сидеть… кр-ресло! – с заметным раздражением (похоже, расспросы ему начали надоедать) отвечал Орев.

– Стало быть, она вынесла из дому кресло и, сидя на нём, смотрела вдаль, в море. Пожалуй, это вполне естественно: ведь оба мы, и я, и Жила, отправились в путь по морю. Ясное дело, с моря она нас и ждёт. Ждёт нашего возвращения. Скажи, Орев, ещё кто-нибудь рядом с ней был?

– Нет… нет.

– То есть одна сидела? Не было с ней никого?

– Никого, – подхватив от меня, как нередко случается, новое слово, подтвердил Орев.

– На плечо к ней усаживаться ты наверняка не рискнул, а если так, каким образом передал ей письмо? Не заговорил ли с ней для начала, не рассказал ли, кто ты таков и кто таков я?

Орев с задумчивым видом склонил голову вправо, влево, до половины прикрыв глянцевито-чёрные глазки.

– Впрочем, это, пожалуй, не так уж важно. Не вспомнил ли ты, что она тебе говорила?

– Птичка – бр-росить!

– То есть ты, пролетая над ней, бросил моё письмо? Надеюсь, не в море?

– Нет… нет! Сыр-рость – нет!

– Ну, как бы там ни было, письмо моё она получила и прочла. Прочла, не иначе: ты ведь сказал, что она плакала.

– Так… так.

– Но в таком случае, Орев, она должна была дать тебе какой-то ответ, – погрозив ему пальцем, заметил я. – Не улетел же ты сразу, как только доставил письмо, верно? Тем более что изрядно устал и… ну, напиться ты, полагаю, вполне мог из ручья, вращающего колесо нашей мельницы, а вот поесть, ручаюсь, у неё попросил.

– Р-рыбьи головы.

– Да-да, именно так и попросил.

– Птичка – сказать. Р-рыбьи головы?

Я кивнул.

– Крапива всю жизнь славилась великодушием и наверняка должна была вспомнить прежнего Орева, ручную птицу Шёлка.

Орев, взлетев на подоконник, постучал о стекло клювом в знак того, что ему требуется лететь по делам.

– Пр-рощай! До скор-рого!

– Как пожелаешь. Только там холодно, так что остерегись.

Отперев задвижку, я распахнул перед ним оконную раму.

– Девочка… писать. Дать птичка.

С этим он вылетел за окно.

Ну а мне настала пора завершить рассказ о поисках Джали. Убедившись, что в башне, где мы расстались, её больше нет, я направился к округлому проёму в стене, но, сколько ни убеждал себя, что сюда перенёсся только мой дух, а духу падение с высоты повредить не может, никак не мог забыть о случившемся с дюко в Круговороте Красного Солнца и о лишённом разума существе, разбуженном нами по возвращении на Синий.

(Снова ошибка. Здесь следовало написать «о лишённом духа существе» или ещё что-либо в этом роде. Как-никак дюко покинула навсегда та самая сущность, что надеется, грезит… Нет, вымарывать ничего не буду, хотя соблазн и велик.)

Возможно, когда кто-либо из людей умирает, духи умерших отправляются в Майнфрейм, как верили некогда мы. Возможно, за ними, дабы призвать их к служению, присылает слуг Иносущий или ещё кто-нибудь из богов, как учат в Бланко. Но если уж умирает человеческий дух… да, вот это – смерть страшней самой смерти!

Не меньше дюжины раз велел я себе прыгать, не меньше дюжины раз убеждал себя, что ничего страшного со мной не случится, и всякий раз отступал. Да, написал-то я, что причиной тому послужила судьба, постигшая дюко Ригольо, но, если честно, обнаружил её – если не причину, то хотя бы логичное объяснение, оправдание страха – уже после того, как испугался, подумав: Джали, дескать, умеет летать, а я нет…

Однако, едва сознание облекло эту мысль в слова, я понял, что ошибаюсь: ведь здесь Джали вовсе не ингума, притворяющаяся человеческим существом, но в самом деле человеческое существо, и как таковое умеет летать нисколько не лучше, чем я. Тем не менее спрыгнуть вниз она вполне могла бы – в этом я был уверен, полагая, что её боязнь высоты куда слабее моей.

Всё это напомнило мне о белоглавом – о белоголовом сипе с подрезанными, чтобы не улетел, крыльями. Во время боя с Шёлком на крыше особняка Крови он попытался взлететь, но рухнул вниз и разбился насмерть… Стоя в округлом проёме, я неосознанно засучил рукав, обнажая шрамы, оставленные на плече Шёлка его клювом, но… Не стоило бы и говорить, что никаких шрамов на плече не оказалось: ведь с белоглавым сражался Шёлк, а не я, и вовсе не я, а Шёлк покончил с Кровью, когда Кровь отрубил руку собственной матери, сколь бы отчётливо, ярко ни представлялись мне обе эти сцены.

Как ни страшно было, стоя в округлом проёме, глядеть на джунгли далеко-далеко внизу, спуск с отвесного склона оказался куда как хуже, поскольку продолжался намного, намного дольше. Поначалу я решил выбраться наружу через сам проём, но тут же увидел, что серая каменная стена башни чересчур гладка для спуска. Будь я мальчишкой, или, к примеру, Шёлком, однажды обмолвившимся, что в детстве он умел лазать не хуже обезьяны, возможно, и справился бы… но и разбиться насмерть мог бы вполне. Спустившись по лестницам к основанию башни и рассудив, что добрался до подножия внешней стены, я принялся разбирать кладку при помощи длинного остроконечного инструмента, подобранного в одной из мастерских. Кладка не поддавалась, однако спустя некоторое время я закрыл глаза, прислонился к стене, думая, что должен, непременно должен каким-то образом с нею справиться… и почувствовал, как камень размягчается под нажимом.

Карабкаться вниз по растрескавшемуся, изобиловавшему выступами склону обрыва оказалось не так уж трудно. Проделав немалый – по собственному разумению – путь, я рискнул бросить взгляд под ноги.

Рискнул и тут же пожалел о сделанной глупости. Отсюда, с обрыва, колышущаяся зелёная равнина (а на самом деле – верхушки деревьев гораздо выше покинутой башни) казалась столь же далёкой, как и из округлого лючного проёма в стене, а головокружительная пустота, отделявшая меня от неё, внушала подлинный ужас. Зажмурившись, я что было сил вцепился в каменный выступ, за который держался, и строго-настрого запретил себе глядеть вниз, когда снова открою глаза.

Минуту-другую мне это как-то удавалось, однако зелёная равнина завораживала, притягивала к себе взгляд. Не могу утверждать, что снова оцепенел, поскольку так и не сдвинулся с места, но ужас сковал меня по рукам и ногам много сильнее прежнего.

Но вот над равниной возникло тёмное, быстро растущее пятнышко. Поначалу я принял его за дым – дым костра, разведённого кем-то далеко внизу, под волнами пышной листвы, из сырого хвороста, как нередко приходилось поступать в скитаниях по тамошним джунглям нам, и уставился на него невидящим взглядом (точно так же приговорённый к казни, глядя в сторону расстрельной команды, видит перед собою лишь дула пулевых ружей). Клубясь, кружа над деревьями, тёмные пятнышки устремились ко мне. На миг-другой мне подумалось, будто с дымом уносится в небо весь этот отсыревший, прогнивший круговорот, подожжённый кем-то от края до края, но тут я понял, что вижу, и полез наверх, надеясь укрыться в башне.

Полез, но далеко уйти, прежде чем они поравнялись со мной, не успел. Какое-то время тому назад я описывал, как ингуми, бившиеся на моей стороне в войне против ханьцев, обложили нас со всех сторон, когда мы с Вечерней бежали из Гаона вниз по Нади. Там дела наши обстояли из рук вон плохо, тем более что настигли нас в темноте… но сейчас, при ярком свете дня, озарявшем всю эту картину, тысячи ингуми казались гораздо страшнее. В большинстве они оставались всего лишь животными наподобие чешуйчатых, точно ящерицы, нетопырей с длинными клыками, с ужасающими, искажёнными яростью мордами. Однако нашлись среди них и те, чьим родителям довелось вкусить человеческой крови, нагие, исхудавшие, сверкающие глазами, с подобными нашим лицами, болтающиеся позади ножки не больше детских, крылья – не что иное, как уплощённые, страшно растянутые в ширину руки… Эти заговорили со мной и между собою, кто с жестокой насмешкой, кто с показным, притворным добросердечием куда хуже любой жестокости – не сомневаюсь, слова их будут преследовать меня в сновидениях всю жизнь, вплоть до спасительной смерти. Я лез, лез наверх, а их крылья хлестали меня в лицо, клыки, при помощи коих они сосут кровь, вонзались в шею и в плечи, в спину и в ноги, и в скором времени ладони и ступни сделались скользкими от крови, хотя я, когда удавалось освободить руку либо ногу, отбивался, отбрыкивался как мог. Долго ли продолжался подъём, сказать не могу – несомненно, для меня он тянулся целую вечность, и хотя временами я вынужден был, нащупав новую опору, подтягиваться на руках, порой удавалось одолевать крутые осыпи ползком, не на шутку рискуя соскользнуть вместе с осыпью вниз, однако довольно быстро продвигаясь вперёд.

Со временем я, наконец, сообразил, что впопыхах, в пылу бегства, проскочил мимо башни и нахожусь не под, а над ней, но всё равно продолжал лезть наверх, так как поиски башни (я ведь даже не знал, справа она или слева), вне всяких сомнений, означали бы верную гибель. Между тем на вершине утёса вполне могло найтись какое-никакое ровное место, где я надеялся отбиться от мучителей, вспомнив, как они при всей своей многочисленности воздерживались от прямого нападения на нас с Вечерней, пока мы бодрствовали.

Всё это наконец-то напомнило мне об азоте, а азот – о мече, заново сотворённом для себя в Круговороте Красного Солнца, о мече, брошенном злополучному омофагу в львиную яму, да так и растаявшем в его руках. Тогда я сотворил иглострел и, как только он, увесистый, осязаемый, лёг в ладонь, принялся палить по ингуми.

Последствия оказались просто-таки поразительными. Одни, кувыркаясь в воздухе, падали навстречу гибели. Другие, похоже, просто пугались, сознавая, что подбиты, ранены, но не понимая, каким образом. Третьи казались совершенно неуязвимыми для игл и продолжали атаки, пока я не начал колотить их рукоятью. Набросься они на меня всем скопом, я, вне всяких сомнений, упал бы и расшибся насмерть, однако им требовалась моя кровь, а не гибель, а много ли крови отыщется в изувеченном трупе у подножья утёса? В итоге это меня и спасло.

Здесь очень велик соблазн написать, что вершина утёса возникла надо мною внезапно, поскольку, с моей точки зрения, именно так и вышло. Разумеется, истина куда прозаичнее: я просто полз к ней кубит за кубитом, не зная, сколько ещё предстоит проползти, мало-помалу одолел подъём, примерно втрое превышавший высоту башни, и выбрался наверх. Уверен, в теле, распростёртом на полу посреди селларии судьи Хамера, проделать подобного мне не удалось бы ни за что. По счастью, и не понадобилось, благо вес, который мне пришлось поднимать, цепляясь окровавленными пальцами за тёмно-красный камень громадной скалы, пусть и вполне ощутимый, оказался существенно меньше моего истинного веса.

Таким образом, наверх я взобрался, и для начала этого было вполне довольно. Какое-то время я, дрожа, с трудом переводя дух, просто лежал на спине да палил из иглострела по всем ингуми, рисковавшим приблизиться. Раздавшийся неподалёку женский голос наверняка принадлежал одной из ингум, дразнивших меня всевозможными выдумками во время подъёма, а посему слушать её я не стал, но тут…

Щёку защекотали тёмно-рыжие волосы, и в поле зрения возникло нежное, прекрасное лицо склонившейся надо мною Джали.

– Вернулся! А я уж отчаялась…

Осознав, что ингуми больше не пробуют броситься на меня, я с её помощью сел.

– Меня держали в неволе, – пояснил я. – Вспомни: во время твоего ухода мы уже сидели под арестом.

– Так это твоя мужская половина, о Туманная? – осведомился кто-то ещё. – Его кровь не наполняет желудков.

Оглянувшись на голос, я обнаружил поблизости ингума в облике безволосого, тощего, точно скелет, человекоподобного карлика.

– Да, он – мой отец, – кивнув, подтвердила Джали.

Ингум снова заговорил, однако о чём, не припомню: больше двух-трёх слов он сказать не успел. Я выстрелил, и ингум, корчась в предсмертных судорогах, рухнул наземь с иглой в груди.

– Зачем?! – ужаснулась Джали.

– Мне весьма живо напомнили, кто таковы мы и кто таковы они.

– Эти… Они поклоняются мне, раджан. Сами, конечно, так не выражаются, но, по сути, вправду боготворят меня. Мы… они приносят мне пищу, только есть я её не могу. Детишек… а я ни на минуту не могу забыть, что моё тело там, наверху, голодает.

Я хотел было поинтересоваться дальнейшей судьбой детишек, кровью которых она не способна насытиться (хотя и опасался, что ответ мне известен заранее), но тут моё внимание привлёк некто новый – высокий, плотно закутанный в бесцветный плащ, приближавшийся к нам «деревянными», птичьими шагами. Увидев его, я понял, что до сих пор принимал за огромный чёрный валун приземистое куполообразное строение без окон.

Между тем Джали продолжала (вне всяких сомнений, вполне справедливо) втолковывать мне, что я напрасно лишил жизни её друга.

– Неужели ты не простишь меня? – спросил я в ответ. – Сам я простил тебе многое и вдобавок назвал тебя, некогда – свою рабыню, дочерью.

* * *

Сколько дней уже не брался за перо… нерадивость, конечно, ужасная, однако за это время мне пришлось переделать великое множество дел. Описание встречи с Соседом, пожалуй, пропущу: о чём мы разговаривали, и без того вскорости станет ясно. Завтра мы поднимаем якорь и отбываем домой, и если мне вообще хочется описать суд надо мной, заняться этим лучше всего сегодня.

Устроили разбирательство в так называемом Дворце Правосудия, просторном, добротном здании о пяти залах суда, по одному на каждого из судей. За несколько часов до начала меня забрали из дома Анваген и заперли в камере с окошком, выходившим на задний двор. Там меня навестил Орев. Без труда проскользнув между прутьев решётки, он нанёс мне недолгий визит, а после, вернувшись, привёл к окну Малыша.

Как же я рад был вновь его видеть!

– Вырос-то, вырос, – заговорил я. – Ну и ну… ты только глянь! А ведь когда я выпустил тебя на волю, не больше крупного пса был!

«Ты вправду мой прежний хозяин?»

(Вопрос сей был задан взглядом: разговаривать иначе Малыш не умеет, но этого, как правило, вполне довольно.)

Я высунул за решётку руку, и он, поднявшись на обе пары задних лап и опершись о стену обеими парами передних, обнюхал мою ладонь. На ощупь его меховая одёжка (назвать её шкурой не поворачивается язык) оказалась жёсткой, словно щётка для волос.

«Да! Да, точно!»

– В самом деле, Малыш, я и есть он, и очень рад тебя видеть. Послушай, сейчас мне крайне нужна твоя помощь. Поможешь? Только знай, дело может оказаться не на шутку опасным.

– Птичка – помочь!

Малыш согласился прийти мне на помощь тоже.

Написав об Ореве, не сумел совладать с желанием распахнуть окно в надежде на его возвращение. Увы, поблизости его не оказалось. Высунувшись наружу, я углядел в небе с полдюжины птиц, однако Орева среди них не нашёл.

В зал суда меня привели со скованными кандалами запястьями – очевидно, с тем, чтобы я чувствовал себя посрамлённым, но тут мои недоброжелатели просчитались. Охваченный своего рода радостным нетерпением, я не испытывал никакого стыда. Либо мы победим и все мои здешние злоключения завершатся (правда, по обыкновению, лишь затем, чтоб уступить место новым), либо проиграем и, по крайней мере, со мною на сём будет покончено. Весьма вероятно, вместе со мной погибнет и дочь, и оба сына… но что поделаешь, смерть уготована всем и каждому. Нет, разумеется, смерти им я отнюдь не желал – напротив, очень обрадовался, увидев всех троих в зале суда, рядом с моим адвокатом.

Ну вот, упомянул о нём и сообразил, что про него следовало рассказать прежде, чем приниматься за описание судебного разбирательства, но исправлять оплошность уже поздно. Защитником моим стал плешивый, с изрядным брюшком, средних лет человек по имени Вент. Я его, кстати заметить, назначил судьёй.

Приветствуя меня, Вент поднялся, а следом за ним поднялись на ноги Шкура с Копытом. Затем в зал вошёл Хамер, облачённый в чёрную мантию наподобие риз авгура, и тут уж пришлось встать всем собравшимся. По-моему, только в этот момент я осознал, какая уйма народу собралась на слушание моего дела, – а между тем снаружи гомонила, громогласно требуя впустить в зал всех желающих, нешуточная толпа. Тут-то мой взгляд и остановился на Сейфер, а та, указав на краснолицего человека рядом с нею, проговорила что-то одними губами. Разобрать сказанного мне не удалось, однако Сейфер, необычайно взволнованная, так сияла от радости, что означать всё это могло лишь некие добрые вести. Оставалось одно – улыбнуться да принять как можно более уверенный вид, втихомолку гадая, кто таков этот краснолицый и отчего мне кажется, будто я должен его узнать.

– Немножко уже осталось, браток, – прервав свист, сообщил Свин. – Снова взглянуть не терпится, а?

– То есть вновь навестить родной город? – с трудом избежав каких-либо упоминаний о зрении, переспросил он. – Говоря откровенно, страшно мне туда возвращаться. Он ведь наверняка изменился, и, боюсь, вовсе не в лучшую сторону. Откуда бы переменам к лучшему взяться? Выжлец, ты, помнится, говорил, что Шёлк там больше не кальд…

Ехавший на спине второго из вьючных осликов Орев перепорхнул к нему на плечо, полыхнув чёрными с алым перьями в лучах яркого солнца.

– Шёлк… Хор-роший!

– А если так, кто его заменил?

– Кто нынче кальд-то? – оглянувшись, уточнил Выжлец, ехавший впереди. – Известно кто – муж генералиссимы Мяты, а звать его Бизон. Кальд Бизон.

– Вот это прекрасно: с ним я, пусть самую малость, знаком.

– Так ты с ним говорить собираешься?

– Говор-рить Шёлк, – пробормотал Орев.

– Да, при возможности.

На этом он замолчал, задумчиво разглядывая опустевшие дома по обе стороны от дороги и дома (очевидно, в большинстве своём также пустые), видневшиеся впереди. Именно этой дорогой Шёлк выехал из города с Чистиком, а после летел назад в пневмоглиссере, пилотируемом Улитом, но о сём он распространяться не стал. Ходил ли он когда-нибудь этой дорогой сам? Вроде бы нет… однако при виде тесного старого домика (розовая краска поблёкла, выцвела до белизны, крылокамень сплошь в трещинах) воспоминания нахлынули, захлестнули его неудержимой волной. Крапива, пулевое ружьё на плече, майтера Мрамор… и разношёрстная толпа добровольцев, для пущей храбрости распевающих на ходу:

 
Прочь из города бреду я —
Вслед не глянет, не махнёт…
Что ж я? Думаешь, тоскую?
Ну уж нет! Наоборот!
Им, красоткам, веры нету,
Горький опыт не соврёт.
 

Пели они и другое, множество разного пели, но тех, прочих песен он припомнить не смог. Вот Крапива – Крапива наверняка вспомнила бы все до единой!

Обернувшись, он снова взглянул на оставшийся позади домик, но домик исчез за деревьями. Давно ли он пустует? Двадцать лет, пятнадцать, десять? Прохудившаяся – подлатать-то некому – крыша течёт, вода заполняет трещины в крылокамне, а зимой замерзает, отчего стены каждый год трескаются всё сильнее…

– Говор-рить… говор-рить, – посоветовал Орев. – Р-разговор-р – хор-рошо!

– Ну как пожелаешь, – с улыбкой ответил он. – Вот ты, Свин, спрашивал, рад ли я возвращению в родной город. Я ответил, что опечален мыслями обо всём, наверняка случившемся с ним в моё отсутствие, а сейчас вспомнил домик, который мы проехали.

– Хозяев, стал-быть, знал?

– Нет. Однако когда-то, ещё мальчишкой, шёл мимо маршем, и на ходу мы хором пели песню о домике с яблонькой в саду. И вот гляжу я на этот, а вокруг него вправду сад небольшой, с яблоней за оградой. Помнится, на верхних ветвях вроде бы даже парочка яблок виднелась, хотя в этом я не уверен. В то время такое совпадение казалось просто чудесным. Волшебным совпадением, доброй приметой… а мы, необстрелянные, считавшие себя опытными штурмовиками, готовы были видеть добрые приметы во всём.

– Хо, эт да!

– Каменщики да плотники с пулевыми ружьями, едва выучившиеся стрелять, колени в извёстке, в опилках… Я, тоже разжившись ружьём и иглострелом в придачу, гордился тем и другим – словами не передать как. Вот ты, Свин, служил в штурмовиках. Надеюсь, вас-то выучили получше?

– Не шибко.

– Говор-рить – нет, – встревожился Орев, явно уловив нечто в голосе Свина.

– Интересно… надеюсь, ты не сочтёшь всё это назойливым любопытством, хотя, возможно, так оно и есть… интересно, не устраивали ли для вас какой-либо церемонии? Посвящения? Жертвоприношения Сфинге в каком-нибудь мантейоне, дабы возвести вас с товарищами в воинское звание?

Свин не ответил ни слова.

– Знаешь, ты кое в чём очень похож на одного человека по имени Чистик, а Чистик, несмотря на бесцеремонность и буйный нрав, в богов веровал истово.

– Слышь, браток, а твои боги позволили бы тем-то гляделки Свиновы вынуть? Кабы Свин молился им по всей форме и прочее, а?

Он лишь пожал плечами.

– Думаю, боги могли бы вступиться, воспрепятствовать подобному зверству, но, похоже, они нечасто вступаются за людей. Ты, Свин, на богослужении в последний раз когда был?

– Мы с Пижмой на службы, можно сказать, больше не ходим, – признался Выжлец, дабы нарушить последовавшее за его вопросом молчание, – однако, если она на сносях, придётся начать, иначе с омовением новорождённого трудностей всевозможных возникнет куча, так ведь?

– Дык… дай им чо-нить, и все дела.

– Так я ж не богат, – виновато потупился Выжлец. – Не богат, как ни жаль…

«А вот мне жаль, что здесь нет огромной горы, – подумал он. – Огромной горы… а мы ехали бы всё утро извилистой горной тропой, а потом обогнули бы очередной уступ – и вот он, Вирон, распростёршийся перед нами внизу, будто ковёр. Улицы тянутся к северо-востоку и к юго-западу, к северо-западу и к юго-востоку, и все их с востока на запад пересекает широкая полоса нашей Солнечной улицы, делящая надвое древнейшую часть города. Часть ту, подобно старому розовому домику, выстроил сам Пас, позаботившийся и о домах, и о лавках ещё до появления в Круговороте первых людей – первых домохозяев, покупателей, купцов… Нам бы объявить их священными, содержать в полной исправности, но нет, мы отыскали сотни причин для жалоб, бросили старые дома на погибель и разрушение, выстроив новые – новые, дескать, лучше, пусть даже это совсем не так!»

Яблонька, разумеется, тоже исчезла, срубленная на дрова, так как свечи нынче стоят огромных денег, а масла для ламп не сыскать днём с огнём. Может, и её посадил сам Пас? Нет, вряд ли: яблони ведь живут не дольше человека. Вот только теперь, когда её не стало, когда она, срубленная, распиленная на поленья длиною в кубит, сгорела в печах, посадит ли хоть кто-нибудь новую?

– По-моему, тогда-то я и услышал эту песню впервые, – сказал он вслух. – И, разумеется, знать не знал, что эта новая песня так много будет для меня значить со временем…

– Ты в Хузгадо пойдёшь, Бивень? – полюбопытствовал Выжлец. – Ну, ежели с кальдом поговорить собираешься.

– Да, именно. Именно, – рассеянно подтвердил он, захлёстнутый новой волной мыслей.

Выжлец откашлялся.

– А я направлюсь в ту самую гостиницу, о которой рассказывал. А раз уж комнату нанимать буду, там же могу и поесть – кормят у них замечательно. И вас со Свином могу угостить, если со мной пойдёте. Нет, вправду, идём! Хоть будешь знать, где она: мало ли, не найдёшь другого ночлега…

Однако решение он уже принял и отрицательно покачал головой.

– Весьма любезно с твоей стороны, но я знаю, где её искать. А сейчас, для начала, хочу заглянуть в Квартал Солнечной Улицы, где сам жил когда-то, а не в Хузгадо. Если Вирон не изменился ещё сильней, чем мне думается, разговора с кальдом придётся дожидаться большую часть дня, а придя после полудня, я, скорее всего, проторчу там до ночи и к кальду не попаду вовсе. Стало быть, с Хузгадо подожду до утра. А ты, Свин, что собираешься делать?

– С тобой пойду, браток. Ты ж не против, если Свин по пути насчёт гляделок народ поспрошает?

– Разумеется, нет. Значит, в Квартал Солнечной Улицы?

– Да куда б ты ни пошёл.

– Птичка – идти, – объявил Орев. – Идти Шёлк.

Зданий вокруг становилось всё больше, причём некоторые даже не пустовали, и вскоре дома плотно обступили улицу с обеих сторон. Выжлец то и дело указывал на те, что принадлежали его друзьям и знакомцам, вспоминал забавные случаи, происходившие с кем-то из них, описывал чьи-то чудачества.

– А вон мантейон этого квартала. Куда мы ходили, пока жили здесь.

– Ты ж вроде по мантейонам не ходишь, – негромко возразил Свин.

– Ну, иногда-то бывает. Порой мы и сейчас ходим на службы с матушкой Пижмы, только она, известное дело, втихомолку жалеет, что редко. А в те времена, когда её мать с отцом приезжали в гости, ходили всякий раз. По-моему, я рассказывал, что обратно в Тупик мы уехали, после того как отец её умер и оставил нам лавку. А вообще… – Тут Выжлец слегка замялся. – Сдаётся мне, сейчас он заброшен. Народу здесь осталось – всего ничего. Если так, дверь, наверное, заперта… но если нет, вы не против на минутку заглянуть внутрь?

– А чо б нет? – с удовольствием откликнулся Свин. – Заглянуть-то Свин может? Не может. Однако со всем удовольствием поглядел бы. Ты, браток, что скажешь?

– Если мы не задержимся там надолго…

– О, он не из больших. Совсем не из больших. Мантейон как мантейон, самый обыкновенный, но мне почему-то подумалось: может, вам любопытно будет.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев.

Свин склонил голову набок.

– О чём эт Горев наш, а?

– Что он говорит? Он говорит: «Резать – нет», повторяет обычную присказку настоящего Орева, принадлежавшего патере Шёлку. Возможно, он и впрямь настоящий, тот самый?

– Р-резать – нет! – куда громче, отчётливее повторил Орев.

– А не знаешь ли ты, отчего он так говорит? – заинтересовался Выжлец.

– Он знает, что там, в мантейонах, приносят в жертву богам всевозможную живность, и опасается, как бы не угодить под жертвенный нож самому. Понимай мы, что говорят другие звери и птицы, вне всяких сомнений, услышали бы то же самое и от них.

В этот миг над их головами с карканьем закружила стая ворон.

– А они что говорят, браток? – полюбопытствовал, услышав их крики, Свин. – Горева – вон, всякий раз понимаешь, а как насчёт этих?

Подняв взгляд к небесной тверди, он словно бы на минуту забыл и о спутниках, и о самом себе.

– «Завтр-ра, завтр-ра, завтр-ра»… по-моему, они имеют в виду, что завтра я разыщу Шёлка, хотя уже разыскал его, но также это вполне может значить, что завтра ты найдёшь себе новые глаза. Надеюсь, так оно и случится.

Охваченный любопытством, Выжлец оглянулся назад.

– Стало быть, ты уже разыскал Шёлка? Странно… а нам отчего не сказал?

– Минувшей ночью я отыскал того самого бога, услышав о нём от тебя, Выжлец… однако мне даже об этом не следовало болтать. Будь добр, считай, что я не говорил ничего.

Выжлец умолк. В молчании путники миновали немало пустовавших домов, и, наконец, Выжлец заговорил снова:

– Выходит, ты можешь угадывать будущее по полёту птиц? Слышал я о такой премудрости, только забыл, как её называют.

– Если тебе требуется мудрёное словцо, чтоб удивлять друзей, это ауспиции. Если же ты ищешь знания для себя самого, это попросту авгурство, авгурство в изначальной, ныне, как сие ни прискорбно, почти позабытой форме.

– Шёлк – знать! – заверил Свина с Выжлецем Орев.

– Шёлк-то, может, и знает, а вот я – нет, – возразил он.

Вскоре они подъехали к мантейону и обнаружили, что парадные двери его накрепко заперты, однако боковую дверь Свин, нащупав и выдернув из доски пробой навесного замка, отворил без труда.

– До нас подломил ктой-то, – объяснил он. – Шурупы обратно впихнул, а деревяшка-то не держит.

После залитой солнечным светом улицы зал мантейона казался тёмным, сумрачным, точно пещера. Постукивая ножнами о скамьи, Свин углубился внутрь, отыскал алтарь и, отложив меч в сторонку, ощупал его края и углы.