Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

* * *

Сегодня я впервые с тех пор, как Хари Мау привел меня сюда, отправился на охоту. Вернее сказать, сам-то я не охотился, только наблюдал, как охотятся остальные, поскольку не подстрелил ни единого зверя… но и они не убили ни одного зверя тоже.

Местные жители (о чем я, возможно, упоминал выше) почитают священными животными быков и коров, видя в быках воплощение Всевеликого Паса, а в коровах – Эхидны. Из уважения к сим божествам они не едят говядины, а также намеренно избегают носить и не держат дома никаких кожаных изделий из бычьих и коровьих шкур. Когда же они приносят корову либо быка в жертву (а происходит это почти каждый день), всю тушу целиком пожирает алтарный огонь.

Вследствие всего этого коров здесь разводят исключительно для культовых надобностей, и, хотя некогда, пока на посадочных шлюпках не иссякли запасы замороженных эмбрионов для вживления, их здесь имелось множество, в последнее время стремительная убыль поголовья беспокоит жрецов всерьез. Поскольку увидеть богов, как в Священных Окнах Круговорота Длинного Солнца, здесь невозможно, жрецы полагают совершенно необходимым, чтоб люди как можно чаще видели всюду вокруг их символы. Посему, как только какие-то крестьяне сообщили о замеченном неподалеку от поселения стаде диких коров, партия добровольцев, охотно вызвавшихся ехать на ловлю, набралась вмиг. Тут еще нужно заметить, что ловля диких коров – дело весьма деликатное, поскольку священным животным нельзя причинять какого-либо вреда и даже подвергать их хоть сколько-нибудь непочтительному обращению.

Выступив с ростенью, мы ехали около часа, без особых хлопот отыскали стадо, окружили его и погнали назад бросившихся было в бегство коров, преследуя их по пятам и размахивая желтыми флагами с вышитыми на них алой нитью цитатами из Писания… точнее выразиться, из, как их здесь называют, Священных Книг: должен отметить, на мой взгляд, они значительно отличаются от Хресмологического Писания, знакомого нам по Старому Вирону.

Как бы там ни было, должное действие они, в общем и целом, возымели, хотя одной нетели удалось улизнуть, а один из коней погиб, поднятый на рога. После того как мы утомили скачкой самых строптивых животных и согнали стадо в кучу, один из священнослужителей приблизился к нему пешим, украсил каждую из коров венком, каждой накинул на шею красную с желтым веревку и повел их за собой – общим счетом девять голов плюс три теленка. С этих пор их будут держать при храме, пока они не привыкнут к людям в достаточной мере, чтобы позволить им разгуливать где угодно. Жрецы говорят, долго ждать с этим не придется.

* * *

Перед тем как описывать нашу коровью охоту, мне следовало объяснить, по какой причине она включена сюда, но, если уж начистоту, по-моему, в то время никаких причин для этого у меня не имелось. Просто в тот день, когда это произошло, все мои мысли были заняты только охотой, но, вспоминая, как мы с Малышом возвращались к шлюпу, я вижу, что сцена охоты здесь, в общем, на месте. Подобно коровам, Малыш начал возвращаться к дикой жизни, а я, подобно тому священнослужителю, сумел вновь приручить его, так как не желал ему зла.

* * *

Пожевав перо Орева минуту-другую, я решил развить сию аналогию далее. Итог наверняка окажется забавным и, может статься, даже поучительным.

По словам ингума, для его сородичей мы, род человеческий, – дойный скот. Нашу кровь они пьют охотнее, чем кровь животных, просто потому, что она (опять-таки, по словам ингума) больше им нравится: в силу тех же точно причин мы предпочитаем коровье молоко козьему. Мало этого, молоко дают и многие другие животные – к примеру, свиньи, собаки, овцы… однако доить их мы даже не пробуем.

Чем разумнее зверь, тем труднее его приручить. Высказываю сие не в качестве личного мнения, так как уверен: это факт. Рассмотрим последовательный ряд, начиная с гуса. Гусы разумнее гнидомнихов, гнидомнихи разумнее собак, а собаки разумнее коров. Для приручения изловленной в джунглях взрослой коровы достаточно двух-трех недель. Рожденные в дикости взрослые псы не приручаются почти никогда и, если только не воспитывались среди людей, практически не поддаются обучению. Молодого гнидомниха приручить можно, но обучить чему-либо – разве что с огромным трудом, и полагаться на них крайне рискованно.

Ну а чтоб приручить и выдрессировать гуса, изловить его нужно совсем маленьким, как, вне всяких сомнений, и произошло с Малышом, а во времена жизни на Ящерице я бы, наверное, не на шутку удивился, услышав, что его вообще удалось чему-то выучить. Однако, владея им, я мало-помалу понял: дело не в дрессировке. Повиновался мне Малыш вовсе не механически, как, например, мой конь, нет, он старался сотрудничать, уживаться со мной к обоюдной пользе. Конечно, я уступал Малышу в силе и во многих других отношениях, зато обладал способностями, должно быть, казавшимися ему чистой воды чародейством. Как понимал, чем полагал он пулевое ружье? Как он вообще мог его себе объяснить? Ясное дело, изловленному гусу лучше всего уживаться с пленителями, охранять их имущество, помогать в охоте (в конце концов, ему тоже достанется доля добычи) и во всем прочем.

Все это кажется самоочевидным. В таком случае каким образом ингуми удается дрессировать людей? Каким образом Крайт приручил меня, будто гуса, хотя изловлен я был вовсе не молодым? Говоря со всей откровенностью, удовлетворительного ответа у меня нет. Он проявил себя как ценный, надежный друг, вызволив меня из ямы, и после. И вдобавок, кажется, полюбил меня в том же смысле, в каком я любил беднягу Малыша. Перед тем как погибнуть, Крайт определенно любил меня, а я его. Я, ставший отцом гениального, непутевого, чудовищного сына…

До шлюпа мы добрались уже в полной темноте. Прежде чем оставить лодку, отправившись с Малышом и Взморник в охотничью экспедицию, я привязал ее к дереву, и, по всему судя, ничего дурного с ней за время моего отсутствия не стряслось. Ни Взморник, ни ингума поблизости не оказалось. Щедро поделившись с Малышом яблоками и остатками ветчины, я лег спать.

Промокший, дрожащий от холода, проснулся я еще до ростени… по крайней мере, так уж мне показалось с первого взгляда. Сушу и море затянуло промозглым сырым туманом, настолько плотным, что я, сидя на корме, в буквальном смысле слова не мог разглядеть бушприта. Делать нечего, пришлось развести в ящике с песком костерок, и мы с Малышом подсели к огню, чтоб по возможности обогреться и высушиться.

– Надо было теплой одежды с собой прихватить, – сказал я ему. – Вот знал же прекрасно, что собираюсь в дальние края, однако мне даже в голову не пришло, что климат здесь окажется не таким, как у нас!

Малыш лишь шумно понюхал угли, дабы окончательно убедиться, что я не жарю на костерке рыбы.

Укладываясь спать, я решил отправиться на поиски Взморник прямо с утра. Утро, по всему судя, настало, однако поди отыщи Взморник или еще что-либо в таком тумане! Подумал я было, не послать ли на ее поиски Малыша, но не нашел причин полагать, что ему известно, где она, а отправившись обыскивать весь остров, он того и гляди потеряется тоже.

– Этот туман, Малыш, может продержаться весь день до вечера, – наконец сказал я, – и завтра день, полагаю, вполне может выдаться точно таким же… но ведь когда-нибудь он рассеется наверняка!

Малыш, подняв на меня взгляд, с опаской пошуровал в углях передними лапами.

– Как только его унесет, – приняв его молчание за знак согласия, продолжил я, – поднимем паруса и обойдем весь остров кругом. Наверное, она заплутала… а кто б тут не заплутал? А если так, самый естественный выход – идти вниз, под гору, пока не спустишься к морю, а дальше искать путь обратно вдоль берега.

– Конечно, таким образом ты ее непременно найдешь, но, если хочешь, я могу отвести тебя прямо к ней.

Лишенный плотской оболочки, этот голос казался мальчишечьим, и – на сей счет лучше сразу же внести полную ясность – вполне мог принадлежать одному из наших близнецов.

Я огляделся кругом, но никого не увидел.

– Я здесь, наверху.

С изяществом, живо напомнившим о зеленой змейке, однажды попавшейся мне на глаза, соскользнув вниз по бакштагу, Крайт спрыгнул на корму. Малыш, немедля вскочив, ощетинился, точно еж.

– Хочешь, Бивень? Правда, то, что мы там найдем, изрядно тебя удивит… и не говори после, будто я не предупреждал!

Ложась спать, я положил пулевое ружье рядом с собой, а проснувшись, оставил его под фордеком. Не нащупав ружья, рука моя легла на рукоять ножа Жилы.

Крайт поспешил отступить на шаг, но, по-моему, вряд ли встревожился всерьез.

– Что с тобой? Я ведь помощь тебе предлагаю.

– Ты убил ее?

Ингум вскинул кверху ладони в точности так же, как сделал бы это мальчишка, защищаясь от более рослого, сильного человека.

– Ничего подобного! Не помню точно, что обещал тебе, когда ты сидел в той дыре…

– Ты обещал не пить ни моей крови, ни ее крови, ни крови Малыша. Что оставляет тебе возможность натворить множество другого зла, хотя в то время я об этом не подумал.

Ингум отвел взгляд в сторону.

– Но так же нечестно, – не глядя мне в глаза, возразил он. – Ты меня жуликом назовешь.

Я так разозлился, так испугался за Взморник, что потребовал ясного ответа на свой вопрос, хотя на вопрос он уже ответил.

– Я даже пальцем ее не тронул. Она жива, здорова и, на мой взгляд, вполне счастлива.

– Тогда веди меня к ней!

– Сию минуту? Послушай, Бивень, я обещал не питаться твоей кровью, но это далеко не все. Я обещал помочь тебе добраться до Пахароку и еще многое, многое…

С этими словами он вынул из кармана и показал мне ключ от нашего дома:

– Помнишь?

Я кивнул.

– Нет, я им не пользовался. Возможно, когда-нибудь еще воспользуюсь, но пока – нет. Ты, сам говоришь, человек разумный… вернее, стараешься таковым быть, и знаешь, что я хочу отыскать Пахароку не меньше, чем ты. На мой взгляд, даже более. Разумно ли с моей стороны чинить ей зло, если я не сделал ничего дурного ни тебе, ни твоим родным, ни твоему ручному гусу? Разумно ли после этого вести тебя к ней?

Я несколько успокоился. Сам факт его страха передо мной (возможно, показного, но все-таки) сделал его не таким страшным в моих глазах, хотя подобные ощущения неизменно обманчивы.

– Прошу прощения. Но отчего ты сказал, что я изрядно удивлюсь, отыскав ее?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Не скажу. Ты мне не поверишь, мы снова затеем ссору, а это нам обоим во вред. Хочешь отправиться немедля – пожалуйста, дорогу я покажу, только лодку придется отвязать.

Отшвартовавшись, мы подняли якорь, и лишь после того, как шлюп, точно призрак, заскользил сквозь промозглую серую тишь, я спросил, вправду ли он, несмотря на туман, видит, куда идти.

– Да, вижу. Мы все так умеем… а ты теперь знаешь то, что известно считаным единицам.

Запрокинув голову, он устремил взгляд примерно в сторону блока на верхушке мачты.

– Скажи, Бивень, какого цвета небо?

Разумеется, я ответил, что в таком тумане не только неба – верхушки мачты разглядеть не могу.

– Тогда понятно, отчего ты меня там не заметил. Но все равно, погляди. Какого оно цвета?

– Серого. Туман всегда сер, если только не освещен сверху солнцем. В этом случае он делается белым.

– Ну а если ты поглядишь на небо в ясный, солнечный день? Тогда какого оно будет цвета?

– Голубого.

На это ингум не сказал ничего, и посему я добавил:

– Прекрасного, чистого голубого цвета, а облака, если в небе есть облака, будут белыми.

– А вот небо, которое вижу я, постоянно черно.

По-моему, я начал объяснять, что ночью небо черно и для нас, и даже попробовал описать его.

– Оно постоянно черно, – повторил ингум, отойдя к носу и вскарабкавшись на крохотный фордек, – и звезды в нем есть все время. Всегда.

* * *

Не сомневаюсь, мое разъяснение покажется тебе скучным, кто бы ты ни был, если, конечно, ты не Крапива, однако Крапива и есть тот самый читатель, на коего я рассчитываю, и посему – ради нее – воздерживаться от объяснения не стану. Обычно я разрываю текст тремя небрежно начерченными круговоротами, отделяющими одну часть от другой, как несколькими строками выше, поскольку решил прерваться и хоть немного поспать.

На сей раз дело обстояло иначе. Мне требовалось поразмыслить, а о чем – это я расскажу чуть позже. Отложив досуха вытертое перо, я поднялся и сцепил за спиною руки. Как я в глубоких раздумьях расхаживал вдоль берега, когда мы строили планы сооружения мельницы, ты, дорогая моя жена, наверняка помнишь прекрасно. Точно таким же образом я безмолвно побрел по огромному, подаренному мне и даже расширенному местными жителями лазурно-розовому дому, который у нас, дабы сразить наповал соседей, именуют моим дворцом.

Повсюду царила мертвая тишина: все остальные отправились спать. Мой слон на конном дворе – и тот спал, спал стоя, как заведено у слонов, а порой и у лошадей, но оттого не менее крепко. Из конюшен я вышел в сад и, слушая пение соловьев, устремил взгляд в ночное небо, к звездам, порой поблескивавшим в прорехах меж густых темных туч, хотя Крайт и сейчас разглядел бы все звезды на небе без труда. Тут следует объяснить, что соловьев – пару – держат (вернее сказать, держали) там в золотых клетках.

К тому времени душная, жаркая сырость не давала нам житья, по меньшей мере, неделю, и сад с кустами жасмина, плеском фонтанов и статуями среди папоротников казался местом очень приятным. С полчаса, а то и больше, просидел я на скамье из белого камня, любуясь звездами среди рваных, мчавшихся к горизонту туч. Должно быть, ингуми каждая из этих звездочек (а на деле – целый круговорот вроде Синего или Зеленого) кажется спелым плодом за высокой садовой оградой…

 
Прочь из города бреду я —
Вслед не глянет, не махнет…
Что ж я? Думаешь, тоскую?
Ну уж нет! Наоборот!
Им, красоткам, веры нету,
Горький опыт не соврет.
 

Да, в понимании Взморник, а с ее наущения и в моем понимании, это вовсе не пение, однако Взморник безмолвствует с самой затени, и разухабистая песня из прежних времен вновь маршем звучит в голове… Как молоды мы с тобой были, Крапива!

Как же мы с тобой были молоды!

Вернувшись в дом, я услышал доносящийся с женской половины плач Чанди. Из опасений, как бы она не перебудила остальных, я велел ей выйти со мною наружу, в сад, усадил на ту же скамью белого камня, сел рядом и принялся на свой лад, неумело, однако старательно утешать ее. Бедная девочка, она тосковала по дому, и посему я заставил ее назваться настоящим именем, а затем описать родителей, братьев с сестрами, родное поселение и даже стряпух матери с работниками отца. Родилась она, как и мы с тобою, в Круговороте, однако, увезенная оттуда младенцем, не помнит о нем ничего. Разумеется, я постарался вытянуть из нее все услышанное от родителей, но, помимо самовозвеличивания, не услышал почти ничего: там у них, дескать, и дом был куда как больше, и всякий подчинялся их желаниям и так далее и тому подобное. Еще она знала, что солнце там представляло собою линию от края до края неба, но воображала, будто оно поднималось и садилось, как здешнее, Короткое Солнце.

Что до меня, я, конечно, не плакал, но тосковал по дому нисколько не меньше и, когда она успокоилась, рассказал ей о тебе, Крапива, называя тебя Гиацинт. Понимала она очень немногое, однако сочувствовала мне всем сердцем. Чанди – вообще девочка добрая. Лет ей, должно быть, немногим больше пятнадцати.

Отвлекши болтовней от печалей и ее, и себя самого, я пообещал отослать ее домой, к отцу с матерью. Однако Чанди пришла в ужас и объяснила: что бы мы с нею кому ни сказали, родители подумают, будто я отверг ее, и прочие жители их поселения подумают то же самое, и все будут ею гнушаться, а может, даже забьют насмерть камнями. Похоже, принадлежать-то она мне принадлежит, но не настолько, чтоб я был волен отпустить ее восвояси… В который раз уже думаю, что мы с нею, казалось бы, разные со всех сторон, какую ни возьми – хоть внешность, хоть возраст, хоть пол, на деле одного поля ягоды.

Вдвоем мы отпустили на волю одного из соловьев и с грустью проводили его, улетающий символ того, чего каждый из нас желал для себя, взглядами. Затем Чанди предложила отпереть и вторую клетку, но в этом я ей отказал, объяснив, что однажды ночью она вновь, как сегодня, затоскует по дому, вот тогда-то мы с нею снова поговорим и отпустим на волю второго соловья.

Не дело это – транжирить символы почем зря.

Ну а поразмыслить, покинув сей чудесный стол, я собирался о замечании Крайта. На борту шлюпа Крайт заявил, что звезды в небе есть всегда, и я (тот самый, куда моложе) решил, будто он всего-навсего хочет сказать: в действительности они, дескать, не исчезают, пусть даже исчезают из виду. Сие наблюдение казалось донельзя тривиальным, поскольку я в жизни не полагал, что с наступлением утра звезды исчезают по правде: померкший, невидимый в лучах солнца огонек свечи обожжет палец не хуже зримого пламени, и это известно каждому.

Теперь я думаю иначе и уверен, что абсолютно прав. Черное небо, которое видел Крайт, – вовсе не ночное небо и не дневное. Это просто небо, единственное существующее, без туч, без облаков, одинаковое всегда и во всем, если не считать неспешного кружения Короткого Солнца и прочих, более отдаленных звезд, да еще довольно быстрых в сравнении с оным восходов и закатов Зеленого. Для Крайта и остальных ингуми круговорот – та самая безвоздушная, озаренная сиянием звезд равнина, которой мы любовались, когда несчастная Мамелхва отвела нас к брюху Круговорота. Стоит ли удивляться тому, что ингуми столь скверны, столь жестоки и столь жадны до тепла?

Увидев Зеленый с садовой скамьи, Чанди сказала, что ее мать однажды назвала его оком Великого Ингума, посылающего к нам своих чад. На это я согласно кивнул, а в памяти сделал зарубку: не проговориться бы невзначай, что сам жил там и дрался…

Приснилось, что Орев вернулся. Странный сон, крайне странный. Вновь оказавшийся в Квартале Солнечной Улицы, я невыразимо затосковал при виде его разорения. Во сне я, как и на самом деле, отослал Свина прочь, дав ему Орева в проводники, но в последний миг не смог вынести расставания с ним и окликнул его, позвал обратно. Вернувшись, Орев опустился ко мне на плечо, обвил скользким щупальцем шею и обернулся Сциллой, а та голосом Орева потребовала, чтоб я доставил ее в Майнфрейм Синего. Я объяснил, что сделать этого не могу, что на Синем нет ничего подобного, есть только Короткое Солнце, а спина Свина тем временем удалялась, становилась все меньше, негромкий стук его сабли о бедро звучал все тише и тише…

«Проснувшись» убитый горем, я обнаружил, что заснул среди джунглей, лежа бок о бок с Крайтом, схватил его за руку, принялся растирать ему спину, уверенный, будто растирание каким-то образом вернет его к жизни. Увы, его тело уже растекалось, расплывалось зловонной лужей, обернувшейся мерзкими сточными водами отворенной мною клоаки.

Вновь ездил на охоту. Несколько участников ловли диких коров пригласили меня с собой, и я, охваченный любопытством, выделил для этого время. На сей раз охота оказалась совсем не похожей на ловлю коров – напротив, столь кровавая бойня привела бы в восторг любое число авгуров.

Охотились мы на барахтуров, самую желанную, ценную дичь в этих краях, поскольку добыть барахтура весьма нелегко. Затишь из восьми, а может, десятка голов заметили всего в лиге с небольшим от поселения, однако нам пришлось сделать немалый крюк, причем по бездорожью, чтобы приблизиться к ним с наветренной стороны. Все говорят, что барахтуры никогда не остаются там, где на них охотились, и, уходя от опасного места, могут одолеть без остановки более сорока лиг.

При мне, как и у остальных, имелось пулевое ружье, и я, хотя, выезжая, вовсе не собирался пускать его в ход, вскоре сообразил, что стрелять, едва подвернется случай, придется, иначе Килхари, Хари Мау и прочие охотники примут мое бездействие за предательство.

Килхари выстроил нас широким полукругом в изрядном отдалении от затиши (так называется стадо барахтуров) и объяснил, что, увидев приближающихся к ней загонщиков, можно немного, самую малость продвинуться вперед. Я, сославшись на то, что ружье чужое, что сам я наполовину слеп, а кроме того, давно разучился стрелять и так далее, попросил определить меня на худшее место. Килхари поставил меня последним, на одной из оконечностей полумесяца, сказав, что места по краям и есть худшие. На самом деле они, напротив, лучшие – это я заподозрил сразу же, и к вечеру мои подозрения вполне подтвердились.

Отстояв на посту около часа, я наконец заметил приманное чучело – двух человек в сплетенном из лозы и обтянутом шкурами подобии молодого барахтура. Через болотистое редколесье они шли не спеша, с осторожностью, нередко сворачивая прочь от рощицы, в которой охотники ожидали обнаружить затишь, чтобы вернее укрыть от барахтуров прячущихся за чучелом загонщиков. Их роль в охоте опаснее всех прочих, хотя и куда менее почетна, поскольку настоящие барахтуры нередко бросаются на их фальшивку, а пулевых ружей на такой случай у находящихся в чучеле нет. Жизнь и здоровье их целиком зависят от идущих следом загонщиков.

По-моему, их постепенное движение вперед заняло еще почти час. Подхлестываемый неуемным желанием поскорее взглянуть на огромных зверей, о которых так много слышал в пути, я тоже двинулся вперед, осторожно раздвигая стебли высокой, жесткой травы, однако от чучела с загонщиками держался поодаль, а время от времени поднимался на цыпочки, чтоб лучше видеть, что там, за ними. Мало-помалу напряжение сделалось невыносимым, и тут…

Внезапно оба загонщика поднялись и выстрелили поверх спины плетеного чучела. Разглядеть барахтуров я до сего момента не мог, но как только над топью грохнули пулевые ружья, кусты и юные деревца впереди словно бы взорвались, разлетелись в клочья под натиском двадцати, если не более, огромных зверей темно-серой масти с высоченными, мощными рогами.

Опрометью бросившись врассыпную, животные тут же исчезли. Пожалуй, ничего удивительнее этих громадных – вдвое крупнее и вшестеро тяжелее обычной лошади – зверей, мчащихся во все стороны, я еще не видал. Миг – и их уже нет. В некотором отдалении от меня загремели выстрелы других охотников, но мне стрелять было не во что.

Заметил ли я, как из травы-косовицы поднимается молодой барахтур? Не помню, однако, должно быть, заметил, так как поспешно вскинул к плечу пулевое ружье, нажал на спуск и, не почувствовав ни страха ни боли, взлетел в воздух, а после один из охотников (зовется он, кстати, Тур, отчего его, боюсь, нетрудно принять за выходца из моего родного Вирона) помог мне подняться на ноги. Теперь, по прошествии времени, все это очень напоминает мою охоту в Стране Костров, но, разумеется, до нынешней ночи я ни о чем подобном не помышлял.

Всем сердцем жалея, что с нами нет Малыша, я предложил Туру выследить бросившегося на меня барахтура: ведь стрелял я едва ли не в упор и наверняка ранил его. Тур, рассмеявшись, указал в сторону, и пару секунд спустя вокруг убитого барахтура, рухнувшего, отбежав от силы на десяток шагов, столпилось около полудюжины человек. Поскольку, чтоб уложить такого зверя, обычно приходится расстрелять все заряды двоим, а то и троим охотникам, мой выстрел оказался экстраординарным. Что до меня самого, я отделался разорванными брюками да несколькими кровоподтеками изрядной величины, но в остальном цел и невредим.

Успехом подобная охота завершается разве что изредка, а посему даже единственный добытый зверь считается немалым свершением. Мы же добыли двух – одного подстрелили загонщики (как правило, самые опытные охотники и лучшие стрелки), а этого, второго, я – и в поселение вернулись героями. Дабы сохранить за собой невзначай свалившуюся на голову славу, в будущем от выездов на охоту следует воздержаться.

Как бы там ни было, нынче вечером мы затеяли шумное пиршество: долю мяса получил каждый из причастных. Я, извинившись, покинул пирующих, едва застолье пошло всерьез, отчего сейчас и имею возможность писать. Шкура, двухконечный вильчатый рог, кости, а особенно огромные, наподобие собачьих, клыки будут проданы, так что с добычи я получу изрядную прибыль, но, не нуждаясь в ней, рассчитываю употребить ее часть на благо неимущих.

Ну а другой частью, дорогая моя Крапива, я надеюсь воспользоваться, чтобы вернуться к тебе. Слежка за мной почти прекратилась, и я всеми силами стараюсь ни словом ни делом не пробуждать в местных жителях новых подозрений.

Несомненно, о нынешней охоте, каковая тебе не слишком-то интересна, я написал чересчур много, однако хотел бы рассказать о ней, пока события еще свежи в памяти. Впрочем, есть у меня на уме и другая цель. Какая? Это я разъясню уже завтра, если повезет со свободным временем.

* * *

Вообще-то я собирался поведать тебе, как Крайт нынче вечером обманул Взморник. Да, к этому я вот-вот приступлю, но прежде должен буду описать еще кое-что, хотя изобразить сие в точности весьма нелегко, и как бы мне не запутаться в изложении. Если уж совсем попросту, с тех пор я начал видеть море (а после и сушу) таким, как ныне. Поймешь ли ты, в чем дело, прочитав, что теперь я, кажется, вижу все это, и дома, а иногда и лица, как надлежит хорошему, умелому живописцу?

Наверное, нет, поскольку тут я сам не уверен, что понимаю все до конца. Когда-то ты рассказала мне о прекрасных картинах на втором этаже киновии, и я поместил их в нашу книгу, поскольку Мольпу художник писал с майтеры Мрамор. Опиши эту картину еще раз, для самой себя, и представь меня, видящего море таким, каким оно могло бы выглядеть на ней.

Что же до вас, всех остальных, кто может прочесть мою повесть, будь вы моими сыновьями или людьми чужими, знайте: случается, постижение, проникновение в суть мелочей придает мелочам особую, ни с чем не сравнимую четкость. Как только мы отвязали шлюп, я отметил сверхъестественное спокойствие крохотной бухты под пеленой укрывшего ее тумана, а стоило мне (следуя указаниям Крайта, командовавшего с гафеля грота) вывести наше суденышко в море, каждый из пенных бурунов, с плеском лизавших борт, сделался таким же отчетливым, как и образы любого из моих братьев.

Голос Взморник я услышал задолго до того, как сумел ее разглядеть. Взморник пела – пела в точности так же, как поет и сейчас, в точности так же, как пела Матерь: нежный, чистый голос ее сливался в единое целое с туманом и волнами, и я сразу же понял, что без ее пения море не обретет завершенности, не станет объектом законченным, сотворенным во всей полноте. Туман заглушает звуки, а значит, мы подошли к ней совсем близко, и я, несмотря на все предостережения Крайта, подвел бы шлюп еще ближе, но Крайт, соскользнув вниз по форштагу, распустил стаксель, и шлюп развернуло носом к ветру, а грот заполоскал, захлопал, точно флаг. Поставив таким образом на своем, Крайт велел мне окликнуть Взморник, но я не смог. Не смог. Как жаль, что ты, Крапива, ее не слышала! Такого пения ты не услышишь в жизни…

По сему поводу мы с ингумом поссорились. Впоследствии мы ругались едва ли не каждый день, но эта ссора, первая, оказалась одной из самых яростных. Я здорово разозлился на него за распущенный стаксель, а он на меня – за то, что я направил шлюп слишком близко к скалам. Вследствие нашей ссоры шлюп, предоставленный сам себе, выбрал курс, уведший нас на добрую лигу в открытое море. К тому времени как мы помирились, Крайт (по собственным словам) уже не мог разглядеть ни острова, ни чего-либо еще.

– Придется взлететь, – сообщил он, – и, возможно, довольно высоко. Огляжусь, спущусь и тогда дам тебе примерное направление.

Я спросил, сумеет ли он отыскать шлюп в тумане, и предложил развести в ящике с песком костерок, чтоб он не заплутал, хотя мысленно рассчитывал поднять паруса и ускользнуть от него. Он, рассмеявшись, попросил меня отвернуться, и я послушался, а когда вновь повернулся к нему лицом, его и след простыл.

Малыш с облегчением фыркнул. Я, если честно, вполне разделял его чувства, и мало этого, чувствовал – понимал – и море, и серый морской туман, окутавший нас обоих. Да, я уже говорил, что видел все это, точно живописец – можно даже сказать, как картину, только картину, окружавшую, пронизывавшую меня насквозь, смешиваясь с моим духом. И вымочившее брызгами мою бороду море, и туман, который я вбирал в грудь с каждым вдохом, более не были отделены от меня самого. Если уж рисовать их, то рисовать и меня – картина ведь одна и та же. Мы с морем жили друг в друге, жили друг другом на колоссальном полотне без рамы.

Должно быть, что-то из случившегося изменило мое восприятие, и перемена не теряет силы до сего времени. Ах, если б показать тебе нашу охоту на диких коров такой же, какой ее видел я! Перепуганное стадо жмущихся друг к дружке, бешено вращая глазами, коров, и мы, всадники с искусно расшитыми флагами!.. Конечно, тебе хочется знать, что послужило всему этому причиной, но объяснения у меня нет, хотя в то время и еще долгое время после мне думалось, будто все дело в ингуме. Когда он вернулся на шлюп, мягко приземлившись за моей спиной и возвестив о прибытии мальчишечьим смехом, я обвинил его в этом, но он принялся отпираться, и мы снова поссорились, пусть даже без прежней ожесточенности. Истинную цену его запирательствам я к тому времени уже понял.

Впрочем, поскольку Крайта здесь нет и возразить мне он не в состоянии, попробую я возразить за него, причем постараюсь размышлять трезво, согласно логике, которой обоим нам, увы, так не хватало во время спора на шлюпе.

Во-первых, насколько я могу судить, он не оказывал такого же воздействия на других.

Во-вторых, сие не принесло ему никакой выгоды – наоборот, от этого он не выиграл, а проиграл.

В-третьих, эффект, как я уже говорил, сохраняет силу и в его отсутствие.

И, наконец, в-четвертых, идя рядом с Кетцалем по подземельям Вирона, я ничего подобного не испытывал.

Однако влиять на восприятие нами его самого он очень даже умел, поскольку Взморник и остальные видели в нем человеческое существо, мальчишку, которым он притворялся, тогда как я бы, скорее, назвал ребенком беднягу Малыша.

Взморник, нужно отметить, поплыла к шлюпу, как только поняла, что я на борту и по-прежнему хочу ее видеть. Ингум вытребовал от меня обещание позвать ее как можно громче в тот самый миг, когда я услышу ее голос, однако я не окликнул ее ни в то время, ни спустя минут десять после – только цыкал на него, стоило ему заговорить, а раз треснул его тростью Мозга.

Наконец Взморник прервала пение, и я, вспомнив о данном слове, принялся звать ее, однако к тому моменту она уже прыгнула в воду, поплыла к нам. Случилось это не один час спустя после того, как мы вышли в открытое море без рулевого у румпеля, поскольку вначале нас угораздило отыскать материк, ошибочно принятый Крайтом за нужный остров, а к острову мы вернулись лишь после, обнаружив ошибку, да еще, чтоб вновь приблизиться к Взморник, были вынуждены пройти некоторое расстояние вдоль берега, причем я, ослепленный туманом, страшно опасался подводных камней – их остроглазый ингум не мог разглядеть тоже.