Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Мгновение это застыло, будто и мы оба, и все вокруг изображено на полотне живописца. Запрокинутое лицо Агии, мои вытаращенные глаза – такими мы и остались в водовороте крестьян, среди их ярких одежд да вьюков на плечах. Затем я шевельнулся, и она тут же исчезла из виду. Я побежал бы за ней, если б мог, но, вынужденный проталкиваться сквозь толпу зевак у дверей, достиг того места, где видел ее, лишь спустя добрую сотню ударов сердца.

К этому времени она исчезла бесследно, а толпа бурлила, меняла облик, словно рассекаемая носом лодки вода. Выведенный из мрака на солнце, Барнох пронзительно закричал. Схватив за плечо какого-то местного шахтера, я проорал вопрос в самое его ухо, но нет, внимания на юную женщину, стоявшую рядом, он не обратил и, куда она могла скрыться, не имел никакого понятия. Пришлось мне присоединиться к толпе, двинувшейся следом за Барнохом, а убедившись, что среди зевак Агии нет, за неимением лучшего начать обход ярмарки – шатер за шатром, навес за навесом – и всюду расспрашивать о ней крестьянских жен, торгующих ароматными кардамонными пряниками, да разносчиц с лотками еще горячего жареного мяса.

Неспешно, строка за строкой ложащееся на бумагу, алеющее киноварью чернил Обители Абсолюта, мое повествование вполне может казаться спокойным, даже размеренно-скрупулезным, однако от истины сии впечатления весьма и весьма далеки. В то время я, запыхавшийся, взмокший, кричал во весь голос, расспрашивая торговок, и мчался дальше, едва дождавшись ответа. Широкое, веснушчатое, смуглое от солнца, с впалыми щеками и мягко округленным подбородком, лицо Агии парило перед мысленным взором, словно во сне; в продолговатых, чуть раскосых глазах ее поблескивали насмешливые искорки. Что привело ее в Сальт, я и представить себе не мог; знал лишь одно: Агия здесь, а эта мимолетная встреча вновь пробудила во мне мучительные воспоминания о ее полном страдания крике.

«Не проходила ли тут молодая женщина, шатенка, вот такого вот роста?» – снова и снова повторял я, будто тот поединщик с Кровавого Поля, выкликавший «Кадро из Семнадцати Камней», пока фраза напрочь не утратила смысл, превратившись в некое подобие пения цикад.

– Конечно, и не одна. Это ж про любую крестьянскую девчонку из тех, что на ярмарку съехались, сказать можно!

– А имя ее ты знаешь?

– Женщину ищешь? Так есть у меня кое-кто на примете!

– Где ты ее потерял?

– Не тревожься, скоро отыщетесь. Ярмарка невелика, заблудиться тут, почитай, негде. О месте встречи вы загодя не договорились? Вот, выпей-ка чаю: похоже, устал ты порядком.

Я полез в карман за монетой.

– Денег не надо, я и без того уже неплохо расторговалась. Ну ладно, раз уж настаиваешь… всего аэс. Возьми.

Пошарив в кармане передника, старуха высыпала мне в ладонь целую груду мелочи, наполнила глиняную кружку чаем из чайника, посвистывавшего на жаровне, а к ней подала соломинку-бомбилью из какого-то тусклого серебристого металла. От соломинки я отказался.

– Чистая, чистая. Я после каждого клиента их мою.

– Я к таким не привык.

– Тогда пей осторожнее: край кружки горяч. Да, а возле барышников ты смотрел? Там много людей собралось.

– Это где скот? Да.

Чай на поверку оказался мате – пряным, чуточку горьковатым.

– А она знает, что ты ее ищешь?

– Вряд ли. Если она меня и заметила, то, скорее всего, не узнала. Я… одет я не так, как одеваюсь обычно.

Старуха, прыснув от смеха, заправила под платок непослушную седую прядь.

– На ярмарке в Сальте? Ну разумеется! На ярмарку всякий нарядится в лучшее, что имеет; любая девица, если не полная дура, это должна понимать. Погляди еще внизу, у реки, где преступника в цепях держат.

– Был я и там, – покачав головой, сказал я. – Исчезла, будто сквозь землю провалилась.

– Однако ж ты не сдаешься: вижу, вижу, за разговором не на меня – на проходящих смотришь. И правильно. Вот и молодец. Найдется она со временем, непременно найдется, сколько б ни судачили люди о всевозможных странностях, творящихся в последнее время вокруг да около. Слыхал, может, у нас тут зеленого человека поймали! Держат прямо вон в том шатре. Говорят, зеленым людям все на свете известно, только разговорить их сумей. А еще собор этот – уж о нем-то ты, я думаю, слышал?

– Собор?

– Я слышала, он не из тех, какие в городе считают настоящими – а ты, судя по манере чай пить, из горожан, – но у нас, в окрестностях Сальта, других соборов не видывали. Да и красив он был, признаться: фонарями увешан, окна этакие в стенах из разноцветного шелка… Я-то сама не из верующих – вернее, так думаю: если уж Вседержителю до меня нет никакого дела, то и мне до него дела нет. Но все-таки жаль, жаль, если молва не врет, будто его подожгли.

– Ты не о Храме ли Пелерин?

Старуха важно кивнула.

– Вот и ты говоришь… и ошибаешься точно так же, как они. Не Храм Пелерин это был, а Собор Когтя, а стало быть, не им его и поджигать.

– Значит, они заново вздули огонь, – вполголоса, про себя пробормотал я.

Старуха, склонив голову набок, приставила к уху ладонь.

– Извини, милок, не расслышала.

– Я сказал, что они его и сожгли. Должно быть, запалили солому, устилавшую пол.

– Да, это я тоже слыхала. Стояли столбом и смотрели, как он горит. Вот и вознесся он, понимаешь ли, прямиком к Бескрайним Лугам Нового Солнца.

Стоявший напротив, по ту сторону прохода, принялся бить в барабан.

– Насколько мне известно, некоторые утверждали, будто сами видели, как он поднялся в воздух, – сказал я, когда барабанщик сделал паузу.

– В самом деле, еще как поднялся! Муж внучки моей, услышав об этом, добрых полдня ходил сам не свой. А после склеил из бумаги что-то вроде шляпы, подержал ее над кухонной плитой, и шляпу тоже вверх понесло, и тогда он решил, что вознесение собора – дело обычное, что никакого чуда в нем нет. Вот каково дураком-то быть: ему и в голову не пришло, что мир для того так и устроен, чтобы собор взлетел. Не замечает он, умник, в устройстве мира Десницы Его.

– А сам он это видел? – спросил я. – То есть собор?

Однако старуха вопроса не поняла.

– О, еще как видел – раз десять видел, не меньше, когда они здесь проходили.

Тут разговор наш снова прервал человек с барабаном, закричав нараспев, примерно как доктор Талос, только куда более хрипло и без присущего доктору саркастического остроумия:

– Знает все!!! Все о каждом!!! Зелен, что твой крыжовник!!! Взгляните сами!!!

(Назойливый гром барабана: БУМ! БУМ! БУМ!)

– Как по-твоему, известно ли зеленому человеку, где искать Агию?

– Вот, значит, как ее звать, – заулыбалась старуха. – Теперь я, если кто о ней упомянет, пойму и, глядишь, сумею тебе помочь… А зеленый – что ж, может, и знает. Деньги у тебя есть, так отчего б не попробовать?

«Действительно, отчего бы нет», – подумал я.

– Доставлен прямо из джунглей севера! Ни крошки не ест! Сродни деревьям и травам! Будущее, далекое прошлое – ему все едино!

БУМ! БУМ! БУМ!

Увидев меня, приближающегося к входу в шатер, барабанщик прекратил шум.

– Всего аэс за то, чтоб взглянуть на него. За разговор с ним – два. А чтоб остаться наедине с ним – три.

– Наедине – на сколько? – спросил я, выбирая из горсти мелочи три медных аэса.

– На сколько душа пожелает, – с кривой усмешкой заверил меня зазывала.

Я отдал ему деньги и вошел в шатер.

Очевидно, балаганщик не думал, что я задержусь там надолго, и потому я приготовился к жуткой вони или еще чему-либо столь же малоприятному, но нет: внутри разве что слегка пахло подсыхающим сеном. Посреди шатра, озаренный пронизанным множеством мелких пылинок лучом света, падавшим внутрь сквозь продушину в парусиновом пологе, сидел на цепи человек, бледно-зеленый, словно нефритовое изваяние. Одет он был в нечто наподобие килта из заметно увядших листьев, а рядом с ним стоял глиняный горшок, доверху полный чистой воды.

Какое-то время мы оба молчали. Я, стоя напротив, взирал на него сверху вниз, он же сидел, не сводя глаз с земли.

– Не краска, – заговорил я, – и, думаю, не порошковый пигмент. И волос у тебя не больше, чем у человека, которого на моих глазах вытащили из замурованного дома.

Он поднял взгляд и вновь опустил глаза. Слегка зеленоватыми оказались не только зрачки, но даже белки под веками.

Тогда я решил слегка поддеть его.

– Если ты в самом деле растение, пожалуй, волосы тебе должна заменять трава.

– Нет.

Голос зеленого человека звучал неожиданно нежно; от полного сходства с женским его спасала разве что глубина.

– То есть ты вправду растение? Говорящее растение?

– Ты не из сельских жителей.

– Всего несколько дней, как из Несса.

– И получил кое-какое образование.

Вспомнив о мастере Палемоне, о мастере Мальрубии, о бедной Текле, я лишь пожал плечами.

– Читать и писать обучен.

– Но обо мне ничего не знаешь. Нет, как ты должен бы видеть, я отнюдь не растение, наделенное даром речи. Пусть даже последовав тем самым, единственным эволюционным путем, что ведет к разуму, растение не воплотило бы в древесине и листьях человеческий облик.

– То же самое можно сказать и о камне, однако на свете существуют статуи.

Невзирая на явственное отчаяние во всем облике (печалью на лице он далеко превосходил моего друга Иону), уголки его рта дрогнули в едва заметной улыбке.

– Неплохо подмечено. Вижу, естественным наукам ты не обучен, но образован гораздо лучше, чем полагаешь.

– Напротив, мое обучение было целиком посвящено наукам естественным, хотя и не имеющим никакого отношения ко всем этим фантастическим рассуждениям. Кто ты такой?

– Великий провидец. А также великий лгун, как и всякий, угодивший ногой в капкан.

– Скажи, кто ты такой, и я постараюсь помочь.

Зеленый человек вновь поднял на меня взгляд. В этот миг он действительно мог показаться каким-то огромным растением, внезапно открывшим глаза и показавшим миру человеческое лицо.

– Я тебе верю, – ответил он. – Почему же из многих сотен людей, входивших в этот шатер, именно тебе ведома жалость?

– Жалости я не знаю, однако воспитан в почтении к справедливости и неплохо знаком с алькальдом этой деревни. Зеленый человек – все-таки человек, а если он раб, то его хозяин должен объяснить, как он перешел в рабское состояние и на каких основаниях сам хозяин владеет им.

– Пожалуй, с моей стороны глупо хоть сколько-нибудь тебе доверять, – сказал зеленый человек, – однако ж я тебе верю. Я – человек свободный, а прибыл из вашего собственного будущего ради изучения вашей эпохи.

– Это невозможно.

– Зелень кожи, приводящая всех вас в такое недоумение, – всего лишь результат воздействия растения, которое вы называете тиной. Мы изменяли его, пока оно не обрело способность жить в нашей крови, благодаря чему долгая борьба человечества с солнцем наконец завершилась миром. Эти крохотные растения живут в нас и умирают. Питаемые ими, их мертвыми, наши тела не требуют иной пищи. Голод, тяжелый крестьянский труд – со всем этим покончено навсегда.

– Однако вам необходим свет солнца.

– Да, – подтвердил зеленый человек. – И здесь мне его недостаточно. В мою эпоху дни куда солнечнее.

Сие нехитрое замечание взволновало меня, как ничто иное с тех самых пор, когда я впервые увидел полуразрушенную, лишенную кровли часовню на Разбитом Дворе, в родной моей Цитадели.

– Значит, Новое Солнце грядет, как говорится в пророчестве, – сказал я, – и в самом деле дарует Урд новую жизнь… если, конечно, ты сказал правду.

Зеленый человек, запрокинув голову, захохотал. Много позже мне довелось слышать голоса альзабо, рыщущих по заснеженным плато среди горных вершин; их хохот ввергает в дрожь, но зеленый человек смеялся еще ужаснее, и я отступил на шаг.

– Ты не человек, – сказал я. – Больше не человек, если вообще когда-либо был им.

Зеленый человек засмеялся вновь.

– Подумать только, а я еще на тебя понадеялся! Эх, бедный я, бедный… думал уж, будто смирился с тем, что умру здесь, среди тех, кто есть всего лишь ходячая пыль, но вот – крохотный проблеск, искорка, и где все это смирение? Развеялось, исчезло, как не бывало! Нет, друг мой, я – человек, настоящий. А ты – нет, и через несколько месяцев меня ждет гибель.

Я вспомнил, чему он сродни, и понял, о чем идет речь. Сколько раз видел я, как ветер треплет замерзшие стебли летних цветов у стен мавзолеев некрополя…

– Понимаю. Впереди немало теплых, солнечных дней, но когда они подойдут к концу, настанет конец и тебе. Что ж, выращивай семена, пока есть на то время.

Зеленый человек вмиг посерьезнел.

– Ты не веришь мне, а может, даже не сознаешь, что я – такой же человек, как и ты, однако жалеешь меня. Возможно, ты прав. Возможно, к нам вправду пришло новое солнце, но именно потому, что оно пришло, мы об этом забыли. Если сумею вернуться назад, в свое время, непременно расскажу о тебе там.

– Но если ты в самом деле из будущего, так отчего не отправишься домой и таким образом не спасешься от гибели?

– Оттого, что я, как видишь, в цепях.

С этим он выставил вперед ногу, чтоб я смог осмотреть браслет кандалов, сомкнутый на лодыжке. Бериллово-зеленая плоть под ним вспухла, сомкнувшись вокруг стальной полосы – так кора дерева обволакивает надетое на ветку кольцо.

Полог шатра дрогнул, приподнялся, и внутрь заглянул зазывала.

– Ты еще здесь? Снаружи другие ждут.

Многозначительно взглянув на зеленого человека, балаганщик скрылся.

– Намекает, что мне пора спровадить тебя, не то он закроет продушину и оставит меня без солнца. Заплативших, чтобы взглянуть на меня, я спроваживаю, пророча им будущее, и твое будущее предскажу. Сейчас ты молод, силен. Но прежде, чем этот мир еще десять раз обернется вкруг солнца, сил у тебя станет куда меньше, и столь же сильным, как ныне, тебе не бывать уже никогда. Породив на свет сыновей, ты сам вскормишь себе врагов, а если…

– Довольно! – оборвал его я. – То, что ты мне пророчишь, суждено каждому. Ответь правдиво на один вопрос, и я удалюсь. Я ищу женщину по имени Агия. Где мне ее искать?

Глаза зеленого человека закатились под лоб, так что на виду остались лишь узкие серпики зеленоватых белков. По всему его телу прокатилась волна мелкой дрожи, а после он поднялся, распростер руки в стороны, растопырив пальцы, словно сучки, и неспешно изрек:

– Над землей.

Дрожь унялась, и зеленый человек вновь опустился наземь. Выглядел он куда старше, бледнее, чем прежде.

– Выходит, ты попросту шарлатан, – отвернувшись, сказал я. – А я – недотепа, раз уж поверил тебе хоть на йоту.

– Нет, – прошептал зеленый человек. – Слушай. По пути сюда я миновал все ваше будущее. И кое-какие детали его, пусть весьма смутно, в памяти сохранил. Я говорю только правду, и если ты в самом деле дружен с местным алькальдом, скажу кое о чем еще – надо думать, ему это пригодится. Сам я об этом узнал из расспросов тех, кто приходил до тебя. Некие вооруженные люди намерены освободить человека по имени Барнох.

Вынув из ташки у пояса точильный камень, я разломил его о верхушку кола, к которому крепился другой конец цепи, и подал половинку ему. Вначале зеленый человек не понял, что держит в руках, но миг спустя лицо его прояснилось. Казалось, он расцветает от неописуемой радости, словно уже озарен лучами яркого солнца собственных дней.

Покинув шатер балаганщика, я поднял взгляд к солнцу. Западный горизонт уже поднялся в небо более чем до половины; еще стража, а то и меньше – и настанет час моего выхода. Агия исчезла, как сквозь землю провалилась, и все надежды перехватить ее были утрачены во время лихорадочной беготни из конца в конец ярмарки, однако пророчество зеленого человека несколько утешало: по-моему, из него следовало, что нам с нею еще суждено встретиться при жизни. Вдобавок, раз уж она пришла посмотреть, как выволакивают на свет Барноха, то вполне может появиться на казни Морвенны с изловленным скотокрадом.

Так рассуждал я поначалу, возвращаясь на постоялый двор. Однако не успел я добраться до комнаты, которую делил с Ионой, как все эти размышления смело волной воспоминаний о Текле и о том, как я был возвышен до подмастерья, навеянных необходимостью сменить новую мирскую одежду на гильдейское облачение цвета сажи. Вот как прочна она, власть ассоциаций, вот какова сила привычки: ведь гильдейская одежда еще висела за запертой дверью, на колышках, вбитых в стену, а «Терминус Эст» вовсе преспокойно лежал, спрятанный под матрасом!

Во время дежурств при Текле меня нередко забавляла собственная способность предугадать, о чем она заговорит (особенно с чего начнет разговор), в зависимости от природы гостинца, с которым я переступлю порог камеры. К примеру, если я являлся к ней с одним из любимых блюд, украденных с кухни, оно влекло за собой описание застолий в Обители Абсолюта, а разновидность принесенной еды даже определяла характер описываемой трапезы: мясо вдохновляло ее на рассказ об охотничьем ужине под визг и трубный рев изловленной живьем дичи, несущийся снизу, с боен, и множество рассуждений о сворах браше, о соколах и охотничьих леопардах; сладости напоминали о приватных чаепитиях, устраиваемых кем-нибудь из великих шатлен для немногих избранных, для близких друзей и подруг, о восхитительной интимности этих застолий, целиком посвященных слухам и сплетням; фрукты же – о вечерних празднествах на свежем воздухе, в необъятном парке Обители Абсолюта, при свете тысячи факелов, оживляемых выступлениями искуснейших из жонглеров, актеров, танцовщиц, не говоря уж о фейерверках.

Ела она то сидя, то стоя, а то и расхаживая по камере (три шага из угла в угол), держа тарелку в левой руке, а правой оживленно жестикулируя.

– Вот так, Севериан, все они взвивались в звенящее небо, осыпаясь на землю дождями зеленых и пурпурных искр, а бураки грохотали, словно гром!

Увы, судя по жестам несчастной, ракеты «взвивались» лишь самую малость выше ее головы: высокая, подобно всем экзультантам, Текла едва не цепляла теменем потолок.

– Однако тебе, вижу, скучно. Совсем недавно, принесши мне эти персики, ты выглядел таким радостным, а теперь больше не улыбаешься. Мне просто так приятно обо всем этом вспоминать… Как же я буду рада вновь окунуться в ту атмосферу!

Разумеется, слушать ее вовсе не было скучно. Печаль навевал сам вид молодой, наделенной невероятной, ужасающей красотой женщины в тесной камере…

Стоило мне войти в комнату, Иона извлек из-под матраса «Терминус Эст». Я, подойдя к столу, налил себе вина.

– Как настроение? – спросил он.

– Об этом я тебя спрашивать должен: тебе ведь раньше подобным заниматься не доводилось.

Иона пожал плечами.

– Да мне-то что. Я тут всего-навсего «принеси-подай». А тебе, значит, уже не впервой? Я сомневался, поскольку ты так молод с виду…

– Нет, не впервой. Только с женщинами еще никогда не работал.

– Полагаешь, она невиновна?

Я в это время снимал рубашку, а высвободив руки из рукавов, утер ею лицо и согласно кивнул.

– Уверен. Накануне вечером я спускался к реке, поговорить с нею, и тебе об этом рассказывал. Ее держат в цепях, у самой воды, где комаров тучи.

Иона тоже потянулся к вину, лязгнул о кружку металлом руки.

– Ты говорил, что она прекрасна, и волосы ее так же черны, как у…

– Как у Теклы. Только у Морвенны прямые, а у Теклы вились.

– Как у Теклы, которую ты, очевидно, любил, как я люблю Иоленту, твою подругу. Признаться, у тебя было куда больше времени, чтоб полюбить. Еще ты рассказывал, что муж и ребенок Морвенны умерли от какой-то болезни – вероятно, следствия скверной воды. И муж был значительно старше ее годами.

– По-моему, примерно твоих лет, – подтвердил я.

– И что по соседству жила еще женщина, старше Моренны, тоже его желавшая, и теперь она издевается над пленницей.

Рубашки в нашей гильдии полагаются лишь подмастерьям. Натянув брюки, я накинул плащ (цвета сажи, чернее черного) поверх обнаженных плеч.

– Только словесно. Клиентов, подобным образом выставленных властями на всеобщее обозрение, обыкновенно побивают камнями. К нам в руки они попадают сплошь в синяках, нередко – лишившись нескольких зубов, порой с переломами. Женщины, как правило, изнасилованными.

– Ты говоришь, она очень красива. Возможно, люди сочтут ее невиновной. Возможно, над нею сжалятся.

Я поднял «Терминус Эст» и обнажил клинок, позволив мягким ножнам упасть на пол.

– У этой «невиновной» немало врагов. Ее боятся.

Наружу мы двинулись вместе.

Войдя на постоялый двор, мне пришлось пробиваться к лестнице сквозь толпу выпивох. Теперь толпа сама раздалась передо мной в стороны. Лицо я укрыл под маской, а обнаженный «Терминус Эст» взял на плечо. Едва мы вышли за порог, шум ярмарки начал смолкать и вскоре утих до шепота, словно мы оказались в безлюдном лесу, среди негромко трепещущей на ветру листвы.

Казни должны были состояться в самом центре гулянья, и там уже собралась довольно густая толпа. У эшафота стоял калогер в красном, крепко сжимавший в руках крохотный требник. Как и большинство калогеров, годами он был немолод. Рядом с ним, в окружении тех, кто вытаскивал из дома Барноха, ждали своей участи двое пленников. Алькальд по такому случаю, согласно должности, облачился в желтую мантию с золотой шейной цепью.

Согласно обычаям древности, пользоваться ступенями нам не положено (хотя во дворе перед Колокольной Башней я не раз видел, как мастер Гюрло вспрыгивает на эшафот, опираясь на рукоять меча). Весьма вероятно, из всех присутствующих об этой традиции было известно одному только мне, однако нарушать ее я не стал и под оглушительный, словно звериный вой, рев толпы вскочил на помост, а плащ за моей спиной всколыхнулся наподобие крыльев и плавно, величаво опал.

– «О Предвечный, – читал калогер, – ведомо нам: те, кто погибнет здесь, есть не большее зло, чем мы сами. Подобно их рукам, наши руки также обагрены кровью…»

Я осмотрел плаху. Те, что лишены постоянного надзора мастеров гильдии, издавна славятся скверным, ниже всякой критики, состоянием: «как скамья, широка; тверда, как лоб дурака; и выдолблена, что корыто». Эта двумя первыми качествами соответствовала поговорке как нельзя лучше, однако, милостью святой Катарины, в действительности оказалась слегка выпуклой, и, хотя идиотски твердая древесина наверняка затупит «мужское» лезвие клинка, тут мне, можно сказать, посчастливилось: казнимые разного пола, а значит, и лезвие каждому достанется свежее, острее острого.

– «…твоею волей дано им сей час, очистивши души свои, снискать милость твою. Мы же, кто должен будет предстать перед ними тогда, хотя ныне прольем их кровь…»

Я шире расставил ноги и величественно, словно персона, наделенная полной властью над церемонией, оперся на меч, хотя, сказать откровенно, не знал даже, кто из двоих вытянул короткую ленточку.

– «О ты, герой, что уничтожит черного змея, пожирающего солнце; о ты, перед кем, точно занавеси, расступается небо; о ты, чье дуновение иссушит, испепелит исполинов Эреба, Абайю и Сциллу, покоящихся под волнами, в пучинах морских; о ты, кто живет и в оболочке мельчайшего семени, что закатилось во мрак непроглядный средь самой глухой лесной чащи…»

На эшафот, ведомая алькальдом, взошла по ступеням женщина, Морвенна. Следом за ней шел человек, подгонявший ее заостренным железным прутом. Кто-то из зрителей завопил во все горло, подавая ему совет весьма непристойного свойства.

– «…яви милосердие тем, кто лишен милосердия. Яви милосердие нам, кому ныне заказано быть милосердными!»

На сем калогер закончил, и к толпе обратился алькальд.

– Наигнуснейшее, противоестественное…

Голос его звучал необычайно высоко; манера разговора разительно отличалась и от той, что была свойственна ему в обычной беседе, и от высокопарного тона, к которому он прибег, произнося речь с крыльца дома Барноха. Безучастно послушав его минуту-другую (и вглядываясь в толпу в поисках Агии), я вдруг догадался: да он же не на шутку испуган! Ну разумеется, ему ведь придется смотреть на все, чему подвергнутся пленники, с эшафота, вблизи… При этой мысли я улыбнулся, хотя улыбку надежно скрывала маска.

– …из уважения к твоему полу. Однако правая и левая щеки твои будут помечены раскаленным клеймом, кости ног переломаны, а голова отсечена от тела!

(Оставалось только надеяться, что местным властям хватило ума не позабыть о жаровне с углями.)

– Наделенный властью высшего судии, возложенной на мои недостойные плечи милостию Автарха – чьи мысли есть музыка в ушах подданных, – во всеуслышанье объявляю… во всеуслышанье объявляю…

Сбился. Слова забыл?

– «Час твой настал», – шепотом подсказал я.

– Во всеуслышанье объявляю: Морвенна, час твой настал!

– «Коль скоро есть у тебя с чем воззвать к Миротворцу, взывай к нему в сердце своем».

– Коль скоро есть у тебя с чем воззвать к Миротворцу, взывай к нему в сердце своем!

– «Коль скоро есть у тебя что сказать на прощание людям, жить остающимся, говори, да не медли, ибо голоса вскоре лишишься».

Мало-помалу совладавший с собой, алькальд повторил без запинки:

– Коль скоро есть у тебя что сказать на прощание людям, жить остающимся, говори, да не медли, ибо голоса вскоре лишишься!

– Знаю, – негромко, однако отчетливо заговорила Морвенна, – почти все вы считаете меня виновной. Но я ни в чем не повинна. Тех ужасов, в которых вы меня обвинили, я не сделала бы ни за что.

Толпа придвинулась ближе, чтоб лучше слышать.

– Многие из вас свидетели: Стахия я любила всем сердцем. И сына, рожденного от Стахия, любила не меньше.

Мой взгляд привлекло нечто яркое, пурпурно-черное в лучах жаркого весеннего солнца. Такой букет тренодических, траурных роз выглядел бы весьма уместно в руках наемного участника похоронной процессии, а принесла их Евсевия – та, что при мне издевалась над Морвенной на речном берегу. Сейчас она, с восхищением, полной грудью вдохнув аромат роз, расчистила себе путь их шипастыми стеблями и протолкалась к подножию эшафота.

– Это тебе, Морвенна. Сдохни, пока они не увяли!

Я звучно стукнул о доски скругленным острием меча, требуя тишины.

– Добрый человек, молившийся за меня и говоривший со мной перед тем, как меня привели сюда, – сказала Морвенна, – молил также, чтоб я простила тебя, если достигну блаженства первой. Никогда еще не обладала я властью откликаться на людские молитвы, но его моление моей волею сбудется. Я прощаю тебя.

Евсевия раскрыла было рот, но мой взгляд заставил ее прикусить язык. Стоявший с ней рядом, обнажив в широкой улыбке щербатые зубы, замахал мне рукой, и я не без удивления узнал в нем Гефора.

– Ты готов? – спросила меня Морвенна.

– Готов.

Как раз в этот миг Иона поднял на эшафот жаровню с мерцающими алым углями. Из нее торчала деревянная рукоять (следовало полагать, рукоять клейма с надлежащими письменами). Не хватало одного – кресла. Я устремил многозначительный взгляд на алькальда, но с тем же успехом мог бы таращиться на вкопанный в землю столб.

– Ваша честь, кресло у нас имеется? – спросил я, не дождавшись реакции.

– Да, я послал двоих. За креслом и за веревками.

– Когда?

(Толпа зароптала, зашевелилась.)

– Пару минут как.

Накануне вечером он уверял, что все будет готово вовремя, но напоминать ему об этом сейчас было бы бесполезно. Впоследствии, с опытом, я накрепко затвердил: в склонности растеряться, струсить на эшафоте с сельским чиновником средней руки не сравнится никто. В эту минуту алькальд разрывался надвое между страстным желанием побыть в центре внимания (какового с началом экзекуции неизбежно лишится) и вполне справедливыми (в силу недостаточной подготовки и твердости духа) опасениями утратить подобающее достоинство. Самый трусливый клиент, восходящий на эшафот, твердо зная, что приговорен к вырыванию глаз, в девятнадцати случаях из двадцати держится много лучше. Даже застенчивые, до слез робкие киновиты, не привыкшие к шуму толпы, – и те в этом смысле гораздо надежнее.

– Кончай с ней! – крикнули из толпы.

Я перевел взгляд на Морвенну. Изнуренное лицо, чистая кожа, печальная улыбка, огромные карие глаза – все это вполне могло пробудить в умах толпы весьма нежелательное сострадание к казнимой.

– Можно усадить ее на плаху, – сказал я алькальду, и, не сдержавшись, добавил: – В конце концов, плаха для казней и предназначена.

– Да, но связать-то ее нечем…

Я и без того разговорился сверх меры, а посему от изложения своего мнения о тех, кому надлежит связывать казнимого, воздержался.

Не говоря ни слова, я уложил «Терминус Эст» плашмя позади плахи, усадил на плаху Морвенну, вскинул руки над головой в древнем салюте, в правую взял клеймо, левой стиснул запястья Морвенны, приложил клеймо к обеим ее щекам, а после поднял его кверху, все еще раскаленное едва ли не добела. Умолкшая, заслышав пронзительный вопль, толпа разразилась ревом.

Алькальд расправил плечи, выпрямился и словно бы обернулся иным, совершенно новым человеком.

– Позволь им взглянуть на нее, – сказал он.

Этого я надеялся избежать, однако послушно помог Морвенне подняться, взял ее за правую руку и медленно, величаво, будто деревенский танцор, повел ее вкруг помоста. Гефор был вне себя от счастья, и я, вопреки всем стараниям забыть о нем, отчетливо слышал, как он хвалится знакомством со мной перед стоящими рядом.

– Вот, вот! Скоро они тебе пригодятся! – завопила Евсевия, помахав Морвенне букетом.

Завершив круг, я взглянул на алькальда и после некоторой заминки, порожденной его непониманием, в чем причина задержки, получил приказ продолжить.

– Скоро все это кончится? – шепнула Морвенна.

– Да, дело почти завершено. – С этим я вновь усадил ее на плаху и поднял с помоста меч. – Закрой глаза. Закрой глаза и вспомни: всем, кто когда-либо жил, пришлось встретить смерть – даже Миротворцу, что возродится к жизни с приходом Нового Солнца.

Бледные, в обрамлении длинных ресниц, веки Морвенны сомкнулись, и поднимающегося меча она не увидела. Блеск стали снова заставил толпу умолкнуть, и как только вокруг воцарилась полная тишина, плашмя ударил клинком по ее бедрам. Шлепок заглушил явственный – крак, крак, точно хук с правой и хук с левой, завершающие боксерский поединок – хруст ломающихся бедренных костей. На миг Морвенна замерла в прежней позе, лишившись сознания, но еще не упав, и в этот миг я, шагнув назад, перерубил ее шею плавным горизонтальным ударом меча, овладеть коим много труднее, чем наносящимся сверху вниз.

Сказать откровенно, я понял, что все исполнил как должно, только при виде взвившегося над эшафотом фонтана крови, а окончательно убедил меня в том глухой стук упавшей на помост головы. Сам того не сознавая, все это время я нервничал не меньше алькальда.

Это и есть момент, когда – опять же согласно древним обычаям, – традиционная строгость нашей гильдии дает слабину. Хотелось расхохотаться, выкинуть коленце. Алькальд тряс меня за плечо, радостно (как хотелось и мне) лопоча что-то – слов я не разобрал. Вскинув вверх меч, я поднял с помоста за волосы отсеченную голову, воздел к небесам и ее, а после снова торжественным шагом обошел эшафот кругом, но уже не единожды – дважды, трижды, четырежды. Поднявшийся ветер окропил алыми брызгами и руку, и маску, и обнаженную грудь. Толпа орала, изощряясь в неизбежных остротах: