Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– А женку мою (муженька моего) пострижешь?!

– Закончишь, колбасы мне полмерки нарежь!

– А шляпку ее теперь можно себе забрать?

Я хохотал над каждой из шуток, делал вид, будто вот-вот швырну головой в шутника, и тут кто-то дернул меня за лодыжку. Была это Евсевия, и, прежде чем она успела сказать хоть слово, мне сделалось ясно: она захлестнута тем самым неудержимым желанием выговориться, которое я не раз наблюдал в нашей башне, среди клиентов. Глаза ее возбужденно блестели, лицо от стараний привлечь к себе мое внимание исказилось так, что она казалась и старше, и в то же время моложе, чем прежде. Криков ее я расслышать не смог и наклонился к ней.

– Невиновна! Она была невиновна!

Объяснять, что осуждена Морвенна не мной, было не время, и потому я просто кивнул.

– Она отняла у меня – у меня! – Стахия и теперь сдохла! Понимаешь? Сдохла! Да, она была невиновна, но как же я рада!

Я снова кивнул и вновь обошел эшафот по кругу, держа отрубленную голову высоко над собой.

– Это я, я казнила ее, а не ты! – визжала Евсевия.

– Как угодно! – прокричал я в ответ.

– А она была невиновна! Уж я-то ее знала прекрасно! Она во всем осторожничала, и, будь виновата, наверняка бы отравы для самой себя припасла! И умерла бы, прежде чем ты до нее доберешься!

Гефор, схватив ее за плечо, указал на меня.

– Мой господин! Мой! Мой господин!

– Значит, другой кто-то постарался! А может, вправду болезнь…

– Только Демиург властен над справедливостью! – крикнул я.

Рев толпы не смолкал, хоть и сделался к этому времени малость потише.

– Но она отняла у меня Стахия, и теперь ее нет! – И еще, громче прежнего: – Какое счастье! Ее больше нет!!!

С этими словами Евсевия уткнулась лицом в букет, словно стремясь до отказа, до треска наполнить грудь приторным ароматом роз. Я бросил голову Морвенны в приготовленную для нее корзину и насухо вытер клинок меча лоскутом алой фланели, поданным мне Ионой. Когда же я снова взглянул на Евсевию, та замертво распростерлась у подножия эшафота, под ногами зевак.

Ничего странного я в этом не заподозрил – решил, что ее сердце не выдержало чрезмерной радости. Однако позже, еще до вечера, алькальд отправил букет Евсевии к местному аптекарю с наказом осмотреть розы, и тот обнаружил среди лепестков крупицы сильного, но почти незаметного яда, коего не сумел опознать. Должно быть, Морвенна, поднимаясь на эшафот, прятала его в кулаке, а затем, после клеймения, когда я вел ее вкруг эшафота, бросила в цветы.

Здесь, читатель, позволь мне на время прерваться и поговорить с тобой, как разумный с разумным, хотя, возможно, нас разделяет пропасть шириной не в одну эпоху. Пусть то, что мною уже описано, – от запертых ворот до ярмарки Сальта – охватывает большую часть моей взрослой жизни, а то, что предстоит описать, касается считаных месяцев, сдается мне, повествование еще не дошло даже до середины. Дабы оно не заполнило собою библиотеку, огромную, точно книжное царство старого Ультана, я (предупреждаю о сем откровенно) многое опускаю. Казнь брата-близнеца Агии, Агила, вошла сюда, так как весьма важна для моей истории, а казнь Морвенны – из-за странности сопутствовавших ей обстоятельств. Прочих описывать я не стану, если только они не представляют некоего особого интереса. Если тебе в радость чужие муки и смерть, удовольствия моя повесть тебе доставит не много. Пока же довольно будет сказать, что скотокрада я тоже подверг предписанным процедурам, на чем его жизнь и закончилась, а в будущем, за чтением о моих дальнейших странствиях, помни: таинства нашей гильдии я свершал всякий раз, когда это приносило сообразный доход, хотя чаще всего об этом особо не упоминаю.

В тот вечер мы с Ионой ужинали у себя в комнате, одни. Как оказалось, громкая слава, популярность в глазах толпы не только весьма приятна, но и весьма утомительна: снова и снова отвечать на одни и те же бесхитростные вопросы и вежливо отклонять приглашения выпить со временем надоедает.

По завершении казни у нас с алькальдом вышла небольшая размолвка касательно получения мною платы за выполненную работу: я полагал, что, вдобавок к четверти оговоренной суммы, взятой вперед, при найме, получу сполна за каждого из клиентов, подвергнутых экзекуции, немедля, тогда как алькальд, по его словам, намеревался окончательно рассчитаться со мной лишь после исполнения всех трех приговоров. На подобное я не согласился бы ни за что, а в свете пророчества зеленого человека (о коем, из верности Водалу, предпочел умолчать) – тем более. Впрочем, стоило мне пригрозить не явиться на ярмарку назавтра к полудню, деньги мне тут же были уплачены, и дело решилось миром.

И вот мы с Ионой сели к столу, собравшись отдать должное исходящему паром блюду горячего мяса и бутылке вина, дверь заперли на засов, а содержателю постоялого двора наказали отвечать всем любопытствующим, что меня в его заведении нет. Пожалуй, расслабиться окончательно мешало только одно: вино в моей кружке живо напомнило о другом, куда лучшем вине, обнаруженном Ионой вчера вечером, после того, как я втайне рассматривал Коготь, в кувшине для умывания.

Должно быть, Иона заметил, как я таращусь на кружку с бледно-розовой жидкостью.

– Помни, – сказал он, наполнив вином свою кружку, – за приговоры ты не в ответе. Не приди ты сюда, их все равно бы казнили, и, вероятно, в не столь умелых руках они претерпели бы куда больше страданий.

Я спросил, к чему он завел этот разговор.

– Я вижу, ты… расстроен происшедшим.

– По-моему, все прошло замечательно, – возразил я.

– Ну, знаешь ли… «В умении я тебе не отказываю – напротив. Однако немного бодрости духа тебе бы не помешало», – как сказал осьминог, покидая русалку на ложе из водорослей.

– После экзекуции нам всегда становится слегка грустновато. Мастер Палемон не однажды об этом предупреждал, и в моем случае, как выяснилось, не ошибся. Он называл это чисто автоматической функцией психики. В те времена это казалось оксюмороном, но сейчас я думаю, что он, вполне возможно, был прав. Ты видел происходящее или тебя слишком заняли хлопотами?

– Я почти все время стоял на ступенях, у тебя за спиной.

– Оттуда все было видно прекрасно, а значит, ты наверняка заметил: после того как мы решили не дожидаться кресла, процедура пошла как по маслу. Мастерство мое снискало аплодисменты, я стал предметом всеобщего восхищения… а вот затем навалилась апатия. Хандра. Рассуждая о двух разновидностях меланхолии, «тоске по славе» и «тоске по причастности», мастер Палемон говорил, что одни из нас подвержены обеим, другие не подвержены ни одной, третьи же склонны либо к той, либо к другой. Что ж, «тоске по славе» я, как оказалось, подвержен, а вот выяснить, подвержен ли и «тоске по причастности», в Траксе мне, думаю, возможности не представится.

– А что это? – спросил Иона, уткнувшись взглядом в кружку с вином.

– Палачу – скажем так, мастеру из Цитадели – время от времени доводится иметь дело с экзультантами высочайшего разбора. К примеру, по поводу неких особо нежных заключенных, которые могут располагать важными сведениями. При допросах подобных обыкновенно присутствует чиновник немалого ранга. Зачастую он весьма слабо разбирается в тонкостях самых деликатных из процедур и потому задает мастеру вопросы, а может статься, делится с ним определенными опасениями касательно темперамента или здоровья пытуемого. В таких случаях палач чувствует себя пупом мироздания…

– А после, когда дело подходит к концу, проходит и сие ощущение. Да, думаю, я понимаю.

– Ты когда-нибудь видел, как палач запарывает церемонию самым позорным образом?

– Нет. Ты мясо-то есть собираешься?

– Я тоже не видел, но слышал о таких случаях много, оттого и переволновался. Бывает, клиент вырвется и бежит в толпу. Бывает, голову не удается отсечь с одного удара. Бывает, палач растеряется до полной неспособности к работе. Вспрыгивая на эшафот, я, разумеется, никак не мог знать, что и со мной не случится чего-либо подобного. Кабы вдруг… пожалуй, ни разу бы больше за дело не взялся.

– Ужасный все-таки способ добывать пропитание… как, если помнишь, терновый куст сорокопуту сказал.

– На самом деле я больше ничего не…

Но тут я оборвал фразу на полуслове: напротив, у двери, что-то мелькнуло. Поначалу мне показалось, что это крыса, а крыс я, насмотревшись на клиентов, покусанных ими в темницах под нашей башней, с детства не переношу.

– Что там?

– Белое что-то… – Обойдя стол, я наклонился взглянуть. – Лист бумаги. Кто-то сунул под дверь записку.

– Еще одна женщина, возжелавшая переспать с тобой, – хмыкнул Иона, но к этому времени я уже поднял листок и поднес его поближе к свече.

Действительно, почерк оказался по-женски изящным, убористым, чернила на пергаменте – чуть сероватыми, а говорилось в записке вот что:

Дорогой мой Севериан!

От одного из добрых людей, помогающих мне, я узнала, что ты находишься в деревне под названием Сальт, то есть неподалеку. В такую удачу даже не верится, но для начала мне нужно знать, сможешь ли ты простить меня.

Клянусь, в страданиях, пережитых тобой ради меня, моей вины нет. Я с самого начала хотела рассказать тебе все как есть, но остальные и слышать об этом не пожелали. По их разумению, знать о задуманном не должен был никто, кроме тех, кому следует (иными словами, кроме них самих), и в конце концов мне прямо сказали: если я не согласна повиноваться во всем, от плана они откажутся, а меня бросят на погибель. Зная, что ради меня ты согласишься и умереть, я осмелилась счесть, что пострадать ради меня ты, будь у тебя выбор, согласишься тоже. Прости меня, Севериан.

Но вот теперь я больше не в заточении и, можно сказать, свободна – сама себе госпожа, пока повинуюсь простым и вполне человечным указаниям доброго Отца Инире, а посему расскажу тебе обо всем, в надежде, что, узнав, как обстояли дела, ты вправду сможешь простить меня.

Об аресте моем ты знаешь и, несомненно, помнишь, как рьяно ваш мастер Гюрло заботился о моих удобствах, как часто навещал меня в камере ради бесед или приказывал привести к себе, дабы допросить вместе с прочими мастерами. Все это – потому, что мой покровитель, добрый Отец Инире, поручил ему уделять мне сугубое внимание.

С течением времени, убедившись, что Автарх не освободит меня, Отец Инире решил устроить мне освобождение сам. Не знаю уж, чем он пригрозил мастеру Гюрло, чем его подкупил, но этого оказалось довольно, и за несколько дней до моей смерти – мнимой смерти, дорогой мой Севериан, – мастер Гюрло объяснил мне, как все будет организовано. Разумеется, одним освобождением дело вовсе не ограничивалось. Освобождение следовало обставить так, чтобы меня не стали разыскивать. Для этого лучше всего подходила смерть в заточении, однако мастеру Гюрло было строго-настрого приказано моей смерти не допустить.

Теперь ты, несомненно, догадываешься, как нам удалось преодолеть это хитросплетение препятствий. Меня было решено подвергнуть пытке устройством, воздействующим на пытуемого лишь внутренне, не наружно, и загодя обезвреженным мастером Гюрло так, чтобы на самом деле я нисколько не пострадала. Далее, когда ты решишь, что меня терзают нестерпимые муки, мне надлежало попросить тебя о помощи – о возможности покончить с полной страданий жизнью, и все прошло, как было задумано. Ты раздобыл мне нож, а я, слегка, неглубоко порезав плечо, присела у входа так, чтоб немного крови просочилось под дверь, измазала кровью горло, улеглась поперек кровати, и ты, заглянув ко мне в камеру, нашел меня «мертвой».

Ты ведь ко мне заглядывал? Я лежала недвижно, будто и вправду мертва. Глаза мои были закрыты, но, кажется, в этот миг я почувствовала твою боль. Почувствовала и едва не заплакала, и до сих пор помню, как тогда перепугалась: что, если ты увидишь слезы? Наконец, услышав, как стихли твои шаги, я перевязала плечо, смыла кровь с лица и шеи, а вскоре за мной пришел мастер Гюрло. Прости меня, Севериан.

Теперь я увижу тебя снова, и, если Отец Инире выхлопочет мне помилование (коего он торжественно обещал добиться), нам больше незачем будет расставаться. Однако отправляйся ко мне немедля: я жду от него гонца, а дождавшись, должна буду лететь в Обитель Абсолюта, дабы припасть к стопам Автарха, чье имя – трижды благословенный целебный бальзам на опаленных лбах верных рабов его.

Обо всем этом не говори никому. От Сальта следуй на северо-восток, пока не увидишь ручей, впадающий в Гьёлль. Дальше ступай против течения, и обнаружишь, что вытекает он из устья старой каменоломни.

Здесь я должна поделиться с тобой страшной тайной, которой ты ни под каким видом не должен раскрывать кому-либо еще. Каменоломня эта – сокровищница Автарха: здесь он хранит огромные суммы денег в звонкой монете, множество золотых слитков и драгоценных камней на случай, если однажды будет вынужден оставить Трон Феникса. Охраняют ее верные слуги Отца Инире, но тебе бояться их ни к чему. Они имеют приказ повиноваться мне, а я, рассказав им о тебе, велела пропустить тебя беспрепятственно. Войдя в каменоломню, снова ступай вверх по течению до самого конца, где ручей изливается из камня. Там я и жду, там и пишу тебе в надежде, что ты простишь меня.

Текла.

Не могу описать, с какой радостью я прочел и перечел это письмо! Видя мое лицо, Иона – полагаю, решив, что я на грани обморока, – вскочил с кресла, устремился ко мне, но тут же отпрянул прочь, словно от помешавшегося. Когда я наконец сложил письмо и сунул его в ташку, он не стал ни о чем расспрашивать (да, Иона был мне истинным другом), однако всем видом выразил готовность помочь.

– Мне нужен твой мерихип, – сказал я. – Позволишь взять?

– Разумеется. Но…

Однако я уже отодвигал дверной засов.

– Нет, вместе нельзя. Если все обернется благополучно, я позабочусь, чтоб мерихипа тебе вернули.

Сбегая по лестнице вниз, я словно бы слышал, как письмо в ташке говорит со мной голосом Теклы, а к тому времени, как вошел в конюшню, действительно вовсе лишился разума. Едва я начал искать мерихипа Ионы, на глаза мне попался огромный – спина выше уровня глаз – дестрие. Понятия не имевший, кто мог приехать на таком скакуне в мирную деревушку, я не задумался о том ни на миг. Без колебаний вскочил я на его спину, обнажил «Терминус Эст» и одним взмахом рассек поводья, коими он был привязан.

Лучшего скакуна я в жизни не видывал. Одним прыжком он покинул конюшню, вторым же миновал двор и оказался на улице. Какое-то (впрочем, совсем недолгое) время я опасался, что он споткнется о растяжку одного из шатров, однако на ногах дестрие держался твердо, уверенно, точно танцовщик. Улица вела на восток, к реке, и, как только мы миновали дома, я направил его влево. Легко, будто мальчишка – палку, перепрыгнув стенку ограды, мой дестрие галопом, во весь опор, помчался через выпас, мимо быков, поднявших рога к зеленой луне.

Наездник из меня и сейчас неважный, а уж в ту пору я вовсе ездил верхом из рук вон плохо. Несмотря на высокое седло, со скакуна похуже я, пожалуй, свалился бы, не одолев и пол-лиги, но краденый дестрие, при всей своей быстроте, несся вперед гладко, ровно, как тень. Должно быть, со стороны мы – он вороной масти, я в плаще цвета сажи – и впрямь казались летящей тенью. Скакун мой не замедлял шага, пока мы с плеском не пересекли упомянутый в письме ручей. Там я его придержал – отчасти натянув поводья, но больше словами, и он послушался меня, точно брата родного. Тропинки ни на том, ни на другом берегу не нашлось, а заросли вскоре подступили вплотную к воде. Тогда я направил дестрие в русло ручья (хотя в воду он пошел весьма неохотно), и мы двинулись дальше среди пенистых струй, будто по ступеням, одолевая глубокие омуты вплавь.

Больше стражи шли мы вперед по ручью, сквозь лес, почти такой же, как тот, в который вошли мы с Ионой, вынужденно расставшись с Доркас, доктором Талосом и остальными у Врат Скорби. Затем берега сделались заметно выше, обрывистее, деревья же – приземистее, кривей. На дне ручья начали попадаться камни, судя по правильной форме, обработанные рукой человека, и я понял: мы в краю рудников, а внизу, под копытами дестрие, лежат руины некоего большого города. Подъем становился все круче, и дестрие, при всей твердости поступи, время от времени спотыкался на скользких камнях, так что мне пришлось, спешившись, вести его в поводу. Таким манером мы миновали череду небольших сонных лощин, укрытых непроглядной тенью собственных склонов, местами пронзаемой зеленым лунным лучом. Если не брать в расчет журчания воды, повсюду вокруг царила полная тишина.

Наконец русло ручья привело нас в лощинку намного теснее, уже любой из предыдущих, и в конце ее – примерно в чейне от нас, в склоне озаренной луною отвесной скалы – темнело жерло пещеры. В ней-то и брал начало ручей, струившийся наружу, словно слюна из пасти окаменевшего титана. Отыскав у воды относительно ровный клочок суши, я вывел дестрие на берег и кое-как исхитрился привязать его остатками уздечки к карликовому деревцу.

Когда-то к руднику, несомненно, вела деревянная эстакада, однако брусья ее давным-давно сгнили, распались в труху. При свете луны отвесный склон казался неприступным, однако я, отыскав в древнем камне несколько выступов, сумел взобраться наверх обок от струй звенящего водопада.

Стоило уцепиться за край проема, снизу, со дна лощины, раздался какой-то шум – хотя, возможно, мне это просто почудилось. Приостановившись, я оглянулся назад. Журчание воды заглушало любые звуки, не столь внушительные, как сигнал горна или грохот взрыва, и этот шум поглотило тоже, однако нечто сродни удару камня о камень, а может, всплеску, я все-таки разобрал.

С виду в долинке царили тишина и покой – разве что мой дестрие переступил с ноги на ногу, и в лунном луче на миг мелькнула его гордо поднятая голова и склоненные вперед, к морде, уши. Взглянув на него, я решил, что мой скакун всего-навсего топнул о камень подбитым сталью копытом, недовольный слишком короткой привязью, и, подтянувшись, шагнул в темноту подземелья – чем, как впоследствии выяснилось, спас себе жизнь.

Пускаясь в подобное моему предприятие, зная, куда придется войти, любой человек, наделенный хоть толикой разума, прихватил бы с собою фонарь с изрядным запасом свечей. Я, вне себя от известий о том, что Текла жива, о фонаре загодя не подумал и посему ощупью, неторопливо двинулся дальше. Не успел я сделать и дюжины шагов, как свет луны, озарявшей лощинку, померк за спиной. Под сапогами плескалась вода, и шел я тем же образом, каким вел вверх по ручью дестрие. «Терминус Эст» висел за левым плечом, но намочить кончик ножен я нисколько не опасался: своды туннеля были так низки, что идти мне пришлось, согнувшись едва ли не вдвое. Шел я так долго, и все это время терзался сомнениями: что, если я все перепутал и Текла ждет – напрасно ждет – меня где-то еще?

К шуму воды я привык настолько, что, спроси кто, ответил бы, будто шел в полной тишине; однако это было вовсе не так, и когда тесный туннель весьма неожиданно вывел меня в столь же темное просторное подземелье, я сразу же понял это по изменившемуся напеву ручья. Еще шаг, еще – и я поднял голову. Нет, макушка не стукнулась о неровный каменный свод. Тогда я поднял вверх руки, но потолка не нащупал. Сняв с плеча «Терминус Эст», я взмахнул защищенным ножнами клинком. Вновь ничего.

Мой следующий поступок ты, читатель сего повествования, наверняка сочтешь глупостью, хотя должен бы помнить: мне было сообщено, что стерегущие рудник предупреждены о моем прибытии и получили приказ не чинить мне вреда. Я во весь голос окликнул Теклу по имени.

– Текла… Текла… Текла… – отозвалось эхо.

Вновь тишина.

Тут я вспомнил, что должен идти вдоль течения, пока не дойду до места, где ручей вытекает из камня, а пока что его не достиг. Возможно, здесь, под горой, коридоров не меньше, чем лощин там, снаружи? С этой мыслью я ощупью, выставив вперед руку, на каждом шагу опасаясь разбить лоб о камень, двинулся дальше.

Не успел я сделать и пяти шагов, как издали, перекрывая шепот ровно, неспешно текущей воды, донесся негромкий, однако отчетливый шум. Не успев сделать еще пяти шагов, я увидел впереди свет.

То были не изумрудные отсветы легендарных лунных лесов, и не тот свет, который могли бы иметь при себе стражники – не багровое пламя факела, не золотистый огонек свечки и даже не ослепительно-белый луч, какие мне иногда доводилось увидеть, когда над Цитаделью проносился один из флайеров Автарха. Скорее то было некое дымчатое мерцание, местами казавшееся не имеющим цвета, местами отливавшее нечистой зеленоватой желтизной. Далеко ли до него, понять я не смог, а формы оно словно бы не имело вовсе. Видя, что свет не гаснет, я с плеском, по-прежнему держась в русле ручья, поспешил к нему. Еще немного, и к первому огоньку присоединился второй.

На событиях, последовавших далее, сосредоточиться нелегко. Вероятно, некие минуты неодолимого животного страха заключены в подсознании, в памяти каждого, словно в наших подземных темницах, на самых нижних их уровнях, отведенных клиентам, чей разум давным-давно уничтожен, утрачен либо обращен в нечто нисколько не схожее с разумом человека. Подобно им, воспоминания эти визжат, хлещут о стены цепями оков, однако нечасто поднимаются столь высоко, чтоб снова увидеть свет.

Пережитое в недрах горы остается при мне точно так же, как упомянутые клиенты остаются при гильдии. Да, я стараюсь держать его взаперти, в самых укромных уголках памяти, однако время от времени все-таки вспоминаю. (Не так уж давно, в одну из ночей, когда «Самру» еще пребывал близ устья Гьёлля, я, взглянув за борт с кормы, увидел фосфоресцирующие кляксы, вспыхивавшие там, где весла касались воды, и на миг мне почудилось, что за мною наконец-то явились те самые, обитающие под горой. Да, теперь они повинуются мне, но от этого вовсе не легче.)

Как я уже рассказывал, к первому огоньку присоединился второй, к первым двум – третий, к первым трем – четвертый, а я все шел, шел, шел вперед. Вскоре огоньков сделалось столько, что не сосчитать, однако, не зная, что это такое, при виде них я успокоился, воспрянул духом, решил, будто каждый – свет некоего факела неведомой мне конструкции, а факел тот держит в руках один из стражей, упомянутых в письме. Пройдя еще около дюжины шагов, я увидел, что огоньки образуют контуры, очертания наконечника дротика или стрелы, указывающего в мою сторону. Затем я услышал негромкий, едва уловимый рев сродни тому, что в Цитадели доносился со стороны башни под названием «Медвежья», когда содержавшимся там зверям задавали корм. Пожалуй, даже в эту минуту я еще мог бы спастись, если бы развернулся и пустился бежать.

Но нет, назад я не побежал. Чем-то неуловимо отличавшийся и от звериных криков, и от воплей разъяренной до крайности толпы народу, рев нарастал, становился все громче и громче. Вскоре я смог разглядеть, что огоньки отнюдь не бесформенны, как мне казалось прежде: каждый из них напоминал фигуру, называемую в искусстве звездой – звезду о пяти лучах неравной длины.

Вот тут-то – с прискорбнейшим запозданием – я и остановился.

К этому времени неверные, бесцветные отсветы «звезд» достигли такой яркости, что я смог разглядеть огромные тени вокруг. По обе стороны от меня высились темные, судя по прямоугольным очертаниям, рукотворные громады: казалось, я вошел в погребенный (однако не рухнувший под тяжестью навалившейся сверху земли) город, из коего рудокопы Сальта извлекали свои сокровища. Среди этих громад торчали над полом массивные приземистые колонны, поражавшие странной, упорядоченной иррегулярностью кладки, сродни той, какую я не раз замечал в поленницах дров, где любое полено отличается от остальных и размерами, и формой, однако все вместе составляют единое целое. Колонны неярко мерцали, и мертвенный свет надвигавшихся звезд, отражаемый ими, казался не столь зловещим или по меньшей мере обретал некую красоту.

Какой-то миг я дивился на эти колонны, а затем, снова взглянув на звезды, впервые смог разглядеть… их.

Приходилось ли тебе когда-нибудь из последних сил, среди ночи, идти на свет в окне далекого деревенского домика и обнаружить в итоге, что это сигнальный огонь огромной крепости? Или, взбираясь на гору, поскользнуться, а удержавшись в последний момент, взглянуть вниз и увидеть, что пропасть внизу во сто раз глубже, чем ты полагал? Если да, то некоторое понятие о моих чувствах ты, читатель, сумеешь составить легко. «Звезды» оказались вовсе не огоньками, но фигурами, схожими с человеческими, а крохотными выглядели лишь потому, что окружавшее меня подземелье было намного просторнее, чем я мог себе вообразить. Все эти люди, не слишком похожие на людей, куда шире в плечах, куда сильней сгорбленные, чем люди, мчались прямо ко мне. Мчались и на бегу издавали тот самый рев, донесшийся до меня издали.

Я развернулся и, обнаружив, что бежать по воде не могу, поднялся на берег, где возвышались темные строения. К этому времени бегущие приблизились почти вплотную, а некоторые, обогнув меня справа и слева, отрезали мне путь наружу.

Ужасны они были в манере, которую я вряд ли сумею как следует описать. Подобно крупным обезьянам, мохнатые, сутулые, длиннорукие, коротконогие, толстошеие, существа эти обладали массивными челюстями и клыками вроде клыков смилодона – кривыми, острыми, точно зубья пилы, торчащими книзу из пасти едва ли не до ключиц. Однако в ужас меня повергло вовсе не это и даже не фосфорический свет, испускаемый их шерстью. Выражения лиц их – вероятнее всего, нечто в огромных, с бледными до незаметности зрачками глазах – свидетельствовали: передо мною такие же люди, как и я сам. Подобно старикам, живущим в плену дряхлеющих тел; подобно женщинам, пленницам тел слабосильных, превращающих обладательницу в жертву непристойных влечений многих тысяч мужчин, обступившие меня кольцом были заперты в обличье жутких, омерзительных обезьян и, судя по взглядам, прекрасно сие понимали. Это-то и внушало особый, ни с чем не сравнимый ужас – тем больший, что глаза их, в отличие от всего прочего, не испускали света.

Набрав в грудь побольше воздуха, я снова окликнул Теклу, но тут же все понял, сомкнул губы и обнажил «Терминус Эст».

Один из людей-обезьян, самый широкоплечий и рослый или по меньшей мере самый храбрый, двинулся на меня. В руке он держал короткую палицу с древком из бедренной кости. Остановившись передо мной, едва-едва вне пределов досягаемости меча, обезьяночеловек погрозил мне палицей, взревел и шлепнул металлическим навершием оружия о долгопалую широкую ладонь.

Услышав плеск воды за спиной, я обернулся и увидел еще одного светящегося обезьяночеловека, подбирающегося ко мне с тыла. От удара мечом он отпрыгнул, однако скругленное острие чиркнуло его поперек тела, под мышкой, а клинок был столь превосходен, столь великолепно закален и безупречно отточен, что рассек и ребра, и даже грудинную кость.

Противник упал, и течение понесло его труп прочь, но за миг до того, как удар достиг цели, я заметил, что в ручей он вошел с явным отвращением, а вода замедлила его шаг не меньше, чем замедлила мой. Развернувшись так, чтобы видеть всех нападающих, я отступил назад, в воду, и медленно попятился к выходу из подземелья. Казалось, стоит достигнуть тесного туннеля, и мне ничто не грозит, однако я понимал: уйти мне не позволят.

Людей-обезьян вокруг столпилось не меньше нескольких сотен. Испускаемый ими свет сделался так ярок, что я сумел отчетливо разглядеть все вокруг.

Прямоугольные громады, высившиеся вокруг, действительно оказались зданиями – очевидно, весьма древней постройки, из цельного серого камня, сплошь испятнанного пометом летучих мышей.

Неровные же колонны были штабелями металлических слитков – судя по цвету, серебряных, – каждый новый слой уложен поперек предыдущего, в каждом штабеле около сотни штук, а штабелей здесь, в погребенном под землей городе, наверняка насчитывалось не менее тысячи.

Все это я успел разглядеть, сделав полдюжины шагов. На седьмом шаге противники (по крайней мере десятка два) бросились ко мне разом со всех сторон. Тут уж о чистом отсечении голов от туловищ не могло быть и речи. Я описал мечом круг, другой, третий, и эхо его пения, отраженное от каменных стен и свода, заполнило подземный мир от края до края, перекрыв рев и вопли.

В такие минуты ощущение времени совершенно сходит с ума. Помню стремительную атаку, помню, как лихорадочно отбивался, однако сейчас, в ретроспективе, у меня возникает ощущение, будто произошло все, так сказать, в один вдох. Двое, пятеро, десяток врагов пали мне под ноги, в мертвенном свете вода вокруг почернела от крови, тела убитых и умирающих плотиной перегородили русло ручья, однако враги наседали и наседали. Удар, пришедшийся по плечу, казался достойным кулака великана. «Терминус Эст» выскользнул из ослабевших пальцев, и я, сбитый с ног тяжестью навалившихся тел, с головой погрузился под воду. Клыки противника вонзились в плечо, точно пара гвоздей, но – видимо, слишком боявшийся захлебнуться и утонуть – дрался он не в полную силу. Глубоко вонзив пальцы в широкие обезьяньи ноздри, я довольно легко свернул ему шею, хотя она казалась куда как крепче человеческой.

Задержав дыхание до тех пор, пока не выберусь из подземелья в туннель, я вполне мог бы спастись. Похоже, люди-обезьяны потеряли меня из виду, и мне удалось немного отплыть под водой вниз по течению, но тут легкие нестерпимо заныли, требуя воздуха, а стоило поднять голову над водой, враги вновь устремились в атаку.

Вне всяких сомнений, для каждого наступает час, когда ему суждено умереть. Этот я с тех самых пор неизменно считаю своим, а всю жизнь, прожитую после, – чистой выгодой, излишком, незаслуженным даром. Я остался без оружия, с онемевшей, располосованной клыками правой рукой. Видя это, люди-обезьяны осмелели, и эта смелость подарила мне еще пару мгновений жизни, так как спешащие покончить со мною враги изрядно мешали друг другу. Одного я встретил пинком в лицо, другой ухватил меня за сапог, дернул; над водой вспыхнул свет, и я – инстинктивно ли или по наитию свыше – поднял кверху выхваченный из-за голенища Коготь.

Словно вобрав в себя весь мертвенный свет, испускаемый телами врагов, и окрасив его цветом жизни, камень вспыхнул чистейшей лазурью, озарил подземелье от края до края. На миг люди-обезьяны замерли, как по сигналу гонга, а я вскинул самоцвет над головой, сам не зная, на что (если вообще хоть на что-то) надеюсь – перепугать их до полусмерти или на что-то еще.