Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Все изменилось, оттого что изменился он сам. Как же, когда это произошло? В тот миг, когда он карабкался на стену, ограждавшую виллу Крови? Когда вошел в мантейон за топориком? Давным-давно, когда помогал соседским мальчишкам взломать окно того самого пустого дома? Или, может, Мукор в той темной и грязной комнатке наложила на него некие чары? Уж если кто вправду умеет накладывать чары, так это Мукор – Мукор, демоница, сущая демоница! Не ей ли потребовалась кровь из жил несчастной Ломелозии?

– Мукор, – шепнул Шелк. – Мукор, ты здесь? Преследуешь меня до сих пор?

На миг ему показалось, что в шорохе сухих листьев смоковницы на ночном ветру слышен ответный шепот.

– Внемлите же, – затараторил его голос из-за окна, – внемлите тому, что на сей счет говорится в Писании… и иже с ним! Внемлите же наивысшим чаяниям Ужаснейшего Иеракса!

– Ие… р-ракс! – будто в насмешку повторил резкий голос.

Звук его, очень похожий на треск раскалываемой черепицы, живо напомнил Шелку о топорике, прихваченном с собой накануне, и на сей раз Шелк узнал его.

Нет, дело совсем не в Мукор, и не в решении прихватить с собою топорик, и не в чем-либо подобном вообще. Все боги добры, однако не может ли непостижимый, загадочный Иносущий оказаться добрым на этакий мрачный, темный манер? Совсем как Чистик, если, конечно, Шелк не ошибся на его счет?

Внезапно Шелку вспомнился тот, иной круговорот, круговорот за пределами круговорота, необозримый круговорот Иносущего далеко-далеко под ногами, столь темный…

…однако же озаренный бессчетными россыпями крохотных огоньков.

Крепко стиснув в кармане рукоять иглострела, Шелк отворил дверь обители и шагнул внутрь.

Озеро Длинного Солнца

Дэну Найту: он поймет куда больше многих

N.B.: В Вироне именами для биохимических мужчин служат названия животных либо продуктов животного происхождения. Имена сего типа носят Чистик, Кровь, Журавль, Мускус и Шелк. Именами для биохимических женщин служат названия растений (чаще всего цветов) либо продуктов растительного происхождения: Синель, Мята, Орхидея, Роза. Химические персоны (хемы) как мужского, так и женского пола именуются названиями металлов, камней либо иных минералов: Мрамор, Песок, Молот, Шихта.

Аквила – юная орлица, выдрессированная Мускусом.

Аролла – девица, покинувшая заведение Орхидеи.

майтера Бетель – некогда сибилла при мантейоне на Солнечной улице, ныне покойная.

Бивень – вожак старших мальчишек, учеников из палестры Шелка.

Ворсинка – маленький мальчик, ученик из палестры Шелка.

советник Галаго – член Аюнтамьенто, ведающий дипломатией и внешними сношениями.

Гиацинт – красавица-куртизанка, подвластна Крови.

Глупыш – один из круга черных механиков, возглавляемого Наковальней.

советник Долгопят – член Аюнтамьенто, ведающий архитектурными и инженерно-строительными вопросами.

Дрёлинь – любимая дочь Илара.

Дриадель – дочь Орхидеи, заколотая Синелью.

доктор Журавль – личный врач Крови, невысокий, суетливый пожилой человек с серо-стальной бородкой.

Заяц – подручный Мускуса.

Иеракс – один из великих богов, бог смерти, покровитель четвертого дня недели. Как правило, ассоциируется со стервятниками, шакалами, а также (подобно Тартару) со всевозможными живыми тварями черной окраски.

Илар – летун.

Иносущий – один из меньших богов, ниспославший Шелку просветление.

Калан – вор, убитый Чистиком.

Кампанула – одна из девиц Орхидеи.

Кервель – молодая виронка среднего достатка, жена Коипу.

патера Кетцаль – Пролокутор Вирона и, таким образом, глава Капитула. Титулуется «Его Высокомудрием».

Киприда – одна из меньших богинь, богиня любви. Как правило, ассоциируется с кроликами и голубями.

Коипу – молодой виронец среднего достатка, муж Кервели.

Кошак – здоровяк, блюдущий порядок в таверне «Петух». Друг Чистика.

Крапива – подружка Бивня.

Кровь – крупный преступник, фактический владелец мантейона Шелка и желтого дома Орхидеи. Высок, грузен, краснолиц, лысеет; примерно пятидесяти пяти лет.

советник Лемур – секретарь Аюнтамьенто и, таким образом, фактический правитель Вирона.

Лис – правовед из Лимны.

Лисенок – маленький мальчик, ученик из палестры Шелка.

Ломелозия – девочка, ученица из палестры Шелка.

советник Лори – член Аюнтамьенто и его глава в отсутствие Лемура.

Лягвы – уничижительное прозвище городских стражников.

Мак – одна из девиц Орхидеи; миниатюрна, смугла, миловидна.

Мамелхва – одна из спящих, разбуженная Мукор и освобожденная Шелком.

Мозг – зеленщик.

капрал Молот – один из солдат виронской армии.

Мольпа – одна из великих богинь, богиня музыки, танца, всевозможных художеств, а также ветров и всех легких, воздушных созданий, покровительница второго дня недели. Как правило, ассоциируется с певчими птицами и бабочками.

майтера Мрамор – ныне сибилла при мантейоне Шелка, младше Розы, но старше Мяты; более чем трехсотлетняя, практически отработавшая отпущенный срок хема.

Мукор – приемная дочь Крови; девочка лет пятнадцати, обладающая способностью к бесплотным странствиям; создание сродни демонам.

Мускус – мажордом и любовник Крови.

майтера Мята – младшая из сибилл при мантейоне Шелка.

патера Наковальня – протонотарий Реморы, мал ростом, лукав, с заячьими зубами. Страстное увлечение – черная механика.

Окунь – силач-вышибала, блюдущий порядок в заведении Орхидеи.

Олива – одна из спящих.

полковник Оозик – командующий Третьей бригадой городской стражи Вирона.

Орев – ручная ночная клушица Шелка, крупная черная птица с ярко-красными лапами и багровым клювом.

Орхидея – «мадам» желтого дома на Ламповой улице, мать Дриадели.

Пас – отец богов, творец и правитель Круговорота. Бог солнца, дождя, всевозможной машинерии и многого другого, обычно изображаемый в виде старика о двух головах. Как правило, ассоциируется с домашним скотом и хищными птицами.

Перышко – маленький мальчик, ученик из палестры Шелка.

сержант Песок – один из солдат виронской армии.

советник Потто – член Аюнтамьенто, ведающий обеспечением правопорядка и шпионажем; невысок, круглолиц, с виду обманчиво дружелюбен.

патера Ремора – коадъютор Кетцаля; ростом высок, худощав, длиннолиц, кожа землисто-сера, волосы длинны, темны. Титулуется «Его Высокопреосвященством».

майтера Роза – старшая из сибилл при мантейоне Шелка; по сути, набор протезов. Возраст – за девяносто.

патера Росомаха – молодой авгур.

комиссар Симулида – видный чиновник в правительстве Вирона; ростом высок, крайне тучен, носит пышные черные усы.

Синель – одна из девиц Орхидеи; лет девятнадцати, высока ростом, атлетически сложена, волосы красит в малиново-алый, огненный оттенок цветка-тезки. Прозвана Чистиком «Дойки».

Склеродерма – жена мясника. Торгует мясными обрезками на корм домашним животным, из-за чего прозвана соседями «торговкой кошачьим мясом»; мала ростом, но при этом необычайно толста.

Сфинга – одна из великих богинь, богиня войны и мужества, покровительница седьмого дня недели. Как правило, ассоциируется со львами и прочими представителями семейства кошачьих.

Сцилла – одна из великих богинь, богиня рек и озер, покровительница первого дня недели и родного города Шелка, Вирона. Как правило, ассоциируется с лошадьми, верблюдами и рыбами; изображается восьми-, десяти– либо двенадцатирукой.

Тартар – один из великих богов, бог ночи, преступлений и коммерции, покровитель третьего дня недели. Как правило, ассоциируется с совами, нетопырями, кротами, а также (подобно Иераксу) со всевозможными живыми тварями черной окраски.

Фельксиопа – одна из великих богинь, богиня колдовства, мистики, ядов, покровительница пятого дня недели. Как правило, ассоциируется со всевозможной домашней птицей, оленями, ланями, а также крупными и мелкими обезьянами.

Фэа – одна из великих богинь, богиня пищи и исцеления, покровительница шестого дня недели. Как правило, ассоциируется со свиньями.

Целаструс – одна из круга черных механиков, возглавляемого Наковальней.

Чикито – попугай, некогда живший у родителей Мамелхвы.

Чистик – вор-домушник, друг Шелка, предан майтере Мяте; человек рослый, сильный, с массивным подбородком и оттопыренными ушами. Прозван Синелью Ухорезом.

патера Шелк – авгур старого мантейона на Солнечной улице; двадцати трех лет, высок, строен, светлые волосы соломенного оттенка вечно растрепаны.

рядовой Шихта – один из солдат виронской армии.

патера Щука – авгур мантейона на Солнечной улице, предшественник Шелка, ныне покойный.

Эхидна – одна из великих богинь, супруга Паса, мать богов, главная богиня плодородия. Как правило, ассоциируется со змеями, мышами и прочими ползучими тварями.

Как только патера Шелк отворил дверь старенькой трехстенной обители авгура на косом перекрестке Солнечной и Серебристой, в домике вмиг, резко, словно по команде, воцарилась мертвая тишина. В самом неудобном кресле крохотной, душной селларии, выпрямившись, точно проглотил мерный кубит, замер Бивень, самый рослый из учеников палестры. Сомнений не оставалось: в кресло он поспешил рухнуть, едва заслышав негромкий лязг задвижки.

На высокой, обитой гобеленовой тканью спинке жесткого «гостевого» кресла восседала ночная клушица (о том, что сам же назвал птицу Оревом, Шелк вспомнил не ранее, чем переступил порог и затворил за собою дверь).

– Пр-ривет, Шелк! – каркнул Орев. – Шелк… Хор-роший!

– И тебе доброго вечера. Доброго вечера вам обоим. Благослови вас Тартар.

Бивень, приветствуя Шелка, вскочил, и Шелк взмахом руки велел ему сесть.

– Прошу прощения, Бивень. Воистину, я страшно, страшно перед тобой виноват. Майтера Роза ведь говорила, что собирается нынче вечером прислать тебя ко мне для разговора, а я совершенно об этом забыл. Столько всякого навалилось… ай! О Сфинга, Разящая Сфинга, смилуйся надо мной!

Причина последнего возгласа заключалась в боли, внезапно пронзившей лодыжку. Хромая к единственному на всю селларию удобному креслу, к тому, в котором обыкновенно читал, Шелк вдруг подумал, что его сиденье, вполне вероятно, еще не успело остыть. Не пощупать ли подушку, чтоб убедиться в верности догадки? Пожалуй, не стоит: к чему зря смущать мальчишку… однако, рассудив так, Шелк оперся на одолженную Кровью трость с головой львицы и из чистого любопытства пощупал сиденье свободной рукой. Так и есть: теплое!

– Я всего на минутку туда присел, патера. Оттуда твоя птица лучше видна.

– Разумеется, разумеется.

Усевшись, Шелк водрузил поврежденную лодыжку на скамеечку-генуфлекторий.

– Не сомневаюсь, тебе пришлось проторчать здесь добрых полвечера.

– Что ты, патера, всего пару часов! А до того я у отца полы мету, пока он кассу опустошает и убирает деньги в… под замок.

– Вот это правильно, – кивнув в знак одобрения, заметил Шелк. – Сообщать мне, где отец держит деньги, совсем ни к чему… – Тут он, вспомнив намерения силой отнять у Крови не что иное, как этот самый мантейон, слегка осекся. – Конечно, я их не украду, поскольку к имуществу вашей семьи никогда не прикоснусь даже пальцем, но мало ли кто еще может услышать!

Бивень заулыбался:

– К примеру, твоя птица, патера. Подслушает, а потом повторит. А еще, говорят, они порой блестящие вещи воруют, вроде колец или ложек.

– Вор-ровать – нет! – запротестовал Орев.

– Ну, я-то имел в виду подслушивающего человека. Сегодня мне довелось исповедовать одну несчастную юную девушку, и, кажется, снаружи, под окном, нас все это время кто-то подслушивал. Там, за окном, галерея, и в один прекрасный момент я, вне всяких сомнений, услышал скрип досок под его тяжестью. Хотел было подняться и поглядеть, но при моем-то увечье он наверняка успел бы скрыться, прежде чем я выгляну за окно, а едва снова сяду, ясное дело, вернулся бы, – со вздохом посетовал Шелк. – Одна радость: говорила она совсем тихо.

– Разве подслушивать таким образом – не грех перед богами, патера?

– Грех, и еще какой, но ему сие, боюсь, безразлично. Сквернее всего в этом деле то, что я знаю этого человека… да, пусть недавно, однако успел проникнуться к нему определенной симпатией. Судя по поступкам, в нем немало хорошего, как бы старательно он это ни скрывал.

Орев звучно захлопал здоровым крылом.

– Жур-равль!.. Хор-роший!

– Я его имени не называл, – сказал Шелк Бивню, – и ты никаких имен здесь не слышал.

– Не слышал, патера. Я вообще половину из того, что эта птица бормочет, разобрать не могу.

– Прекрасно. Возможно, тебе и меня куда лучше бы понимать разве что наполовину.

Бивень отчаянно покраснел:

– Прости, патера. Я не хотел… я это не потому, что…

– Я не к тому, – поспешно заверил его Шелк. – Совсем не к тому. Этой темы мы еще не коснулись, хотя со временем обязательно дойдем и до нее. Сейчас же я просто хотел сказать, что мне даже упоминать о принятой у той девушки исповеди вовсе не следовало. Устал невообразимо, вот и забываю следить за языком как подобает. С тех пор, как нас оставил патера Щука… счастье, что я еще могу довериться майтере Мрамор. Если б не она, пожалуй, давно бы свихнулся.

Кое-как совладав с бьющими через край мыслями, он подался вперед, оперся о подлокотник старого мягкого кресла.

– Так вот, я собирался сказать, что человек он хороший, добрый или, по крайней мере, не чужд добру, однако веры в богов лишен совершенно, и все-таки я собираюсь заставить его признаться в подслушивании, дабы затем исповедовать и очистить от сего греха. Разумеется, Бивень, задача мне предстоит не из легких, но я обдумал положение со всех сторон и способа уклониться от исполнения долга не нахожу.

– Понятно, патера.

– Нет, речь не о сегодняшнем вечере. Сегодня вечером, да и днем тоже, на мою долю выпало столько хлопот! Я видел… то, о чем рассказать тебе, увы, не могу. Однако проблема этого человека занимает меня с тех самых пор, как я вернулся домой. Увидел вон ту синюю штуку на птичьем крыле, она и напомнила.

– А я, патера, как раз удивлялся: что это у нее?

– Полагаю, своего рода лубок, – пояснил Шелк и бросил взгляд на часы. – Должно быть, твои отец с матерью уже потеряли всякий покой?

Бивень мотнул головой:

– Не потеряли, патера. Наша мелюзга знает, куда я пошел. Я им сказал перед уходом.

– Вот как? Ну, дай-то Сфинга.

Склонившись вперед, Шелк задрал кверху поврежденную ногу, спустил чулок и размотал повязку наподобие полосы тонкой замши.

– Ты, Бивень, когда-нибудь видел такие?

– А что это, патера? Вроде бы кожа?

– Нет, нечто намного, намного сложней, – объяснил Шелк, швырнув повязку мальчишке. – Будь добр, окажи мне любезность. Поддай ее посильнее ногой, чтобы о стену как следует шмякнулась.

Бивень в изумлении разинул рот.

– Если боишься сломать что-нибудь, швырни три-четыре раза об пол. Только, наверное, не здесь: здесь ковер. Вон там, где голые доски. И не забудь, посильнее.

Так Бивень и сделал.

– Горячая стала, – заметил он, возвращая повязку Шелку.

– Да, так и должно быть.

Повязка туго стянула ноющую лодыжку.

– Как видишь, – удовлетворенно улыбнувшись, продолжил Шелк, – это отнюдь не просто полоска кожи, хотя, возможно, внешняя ее часть – действительно кожа. Внутри же находится тончайший, не толще золотого лабиринта карточки, механизм. При встряске он поглощает энергию. В покое выделяет часть ее в виде тепла, а другую часть, как мне объяснили, в виде звука. Звука, которого мы не слышим – наверное, оттого, что он слишком тих либо слишком высок. Ты сейчас слышишь что-нибудь?

Бивень отрицательно покачал головой.

– И я не слышу, хотя улавливал на слух многое из того, чего не мог расслышать патера Щука, – к примеру, как скрипели петли садовой калитки, пока я их не смазал.

Умиротворенный воздействием повязки и мягкостью кресла, Шелк покойно откинулся на его спинку.

– А изготовлены эти чудотворные повязки, следует полагать, в Круговороте Короткого Солнца, подобно стеклам, Священным Окнам и великому множеству прочих вещей, которыми мы до сих пор пользуемся, но не способны заменять новыми.

– У них же ученые были, патера! Майтера Роза так говорит.

– Жур-равль… Хор-роший! – прокаркал Орев.

Шелк рассмеялся:

– Это он научил тебя говорить так, пока крыло вправлял? Бестолковая птица! Действительно, доктор Журавль тоже своего рода ученый – по крайней мере, разбирается в медицине, то есть сведущ в науках куда лучше большинства из нас. Он и одолжил мне эту повязку, однако через несколько дней ее нужно будет вернуть.

– Такая штука, патера, должно быть, стоит карточек двадцать, если не тридцать.

– Больше, еще больше. Чистика знаешь? Высокого роста, бывает у нас на жертвоприношениях по сциллицам.

– Кажется, знаю, патера.

– Квадратная челюсть, широкие плечи, уши оттопырены. Носит полусаблю, обут в тяжелые башмаки.

– Ну да. Так-то я, патера, знакомства с ним не вожу, но о ком разговор, понял.

Тут Бивень слегка замялся; симпатичное, юное лицо его омрачилось серьезностью.

– Все говорят, от него только и жди беды. Подвернешься ему под горячую руку, живо с ног полетишь. Отца Ломелозии как-то угораздило…

– Прискорбно слышать, – вздохнул Шелк, рассеянно перебирая вынутые из кармана четки. – Попробую поговорить с ним на сей счет.

– Не надо, патера. Лучше держись от него подальше.

Шелк покачал головой:

– Не могу, Бивень. Не могу, если намерен исполнить свой долг. По сути, Чистик как раз из тех, к кому я должен держаться поближе. Навряд ли даже Иносущий… да и в любом случае уже поздно. Я как раз собирался рассказать, что показывал Чистику эту повязку, и, по его словам, она стоит гораздо, гораздо дороже. Однако это не главное. Случалось ли тебе задаваться вопросом, отчего так много знаний осталось в прошлом, в Круговороте Короткого Солнца?

– Наверное, те, кто знал о таких вещах, не пошли в наш круговорот, патера.

– Ясное дело, не пошли. А если и пошли, то поселились не здесь, не в Вироне. Однако многие их познания оказались бы для нас весьма ценными, а они наверняка отправились бы сюда, если б так велел Пас.

– Вот летуны, патера, умеют летать, а мы – нет. Помнишь, мы вчера одного видели? Сразу после игры в мяч. Совсем низко шел… Вот чему мне тоже хотелось бы выучиться! Выучиться летать, как они. Как птицы.

– Летать – нет! – объявил Орев.

Шелк, смерив долгим изучающим взглядом пустотелый крест, подвешенный к четкам, уронил четки на колени.

– Сегодня вечером, Бивень, меня познакомили с человеком немалых лет, обладателем воистину экстраординарной искусственной ноги. Чтобы собрать ее, ему потребовалось приобрести целых пять сломанных либо сносившихся ног, однако его рукотворная нога в точности такова же, как те, которыми располагали первые поселенцы… ничуть не хуже протезов, принесенных ими из Круговорота Короткого Солнца. Когда он показал ее мне, я сразу подумал: как бы чудесно было, если б мы ныне могли изготовлять подобные вещи для майтеры Розы, для майтеры Мрамор, для всех слепых и увечных нищих! Умение летать, разумеется, тоже великолепно. Мне самому с детства хочется полетать, и, может статься, секрет тут один и тот же. Возможно, умея изготовлять такие чудесные ноги для тех, кто в них нуждается, мы могли бы делать и чудесные крылья для всех желающих ими обзавестись.

– Да, патера, то-то было бы здорово!

– Так ведь это, Бивень, вполне, вполне еще может сбыться. Если уж люди из Круговорота Короткого Солнца сумели выучиться делать подобные вещи… – Встряхнувшись, Шелк зевнул во весь рот, оперся на трость Крови и поднялся. – Ладно. Спасибо, что заглянул, и за приятную беседу, однако отправлюсь-ка я на боковую.

– Майтера прислала меня, чтобы…

Шелк спрятал четки в карман.

– Да, верно. Мне же следовало наказать тебя. Сделать внушение или еще что-то этакое. Чем ты ухитрился настолько прогневать майтеру Розу?

Бивень нервно сглотнул.

– Просто попробовал говорить как ты, патера. Как в мантейоне. Даже не сегодня… я больше так не буду.

– Разумеется, – вздохнул Шелк, снова усевшись в кресло. – Вот только проделывал ты это как раз сегодня. Точнее выразиться, сегодня тоже. Я слышал, прежде чем отворить дверь. Говоря откровенно, даже посидел на крыльце минутку-другую, дабы послушать. Ты так замечательно подражал мне, что поначалу я принял твой голос за собственный… и словно бы слушал со стороны себя самого. Здорово у тебя получается.

– Мальчик… хор-роший, – прокаркал Орев. – Бить – нет!

– Не стану, не стану, – заверил Шелк птицу.

Орев неловко, выписав в воздухе замысловатую кривую, спорхнул к нему на колени, с колен вскочил на подлокотник кресла, а с подлокотника – на плечо.

– Майтера Роза нас порой поколачивает, патера.

– Да, знаю. Весьма смело, но, по-моему, не слишком благоразумно. Давай-ка, Бивень, послушаем тебя еще малость. С крыльца я всего не расслышал.

Бивень забормотал что-то себе под нос.

– Сейчас тебя тоже совершенно не слышно, – со смехом заметил Шелк. – Нет, на меня это не похоже ничуть. Говоря с амбиона, я слышу, как мой рев отдается эхом от стен, вроде ослиного!

– Вовсе нет, патера.

– Тогда повтори все то же самое снова, как произнес бы я. Сердиться не стану, честное слово.

– Мне просто… ну, понимаешь… нравится тебя слушать.

– Говор-рить – нет? – осведомился Орев.

Однако Шелк оставил его вопрос без внимания.

– Прекрасно, так позволь же послушать и мне. Ты ведь пришел как раз по этому поводу, а мне, я уверен, вовсе не помешает послушать себя со стороны. Боюсь, меня нередко… заносит.

Бивень, покачав головой, уткнулся взглядом в ковер.

– Брось, брось, не стесняйся. О чем я обычно говорю?

– Ну, насчет жизни с богами… живи с богами и радуйся дарованной ими жизни. А еще – чтобы помнить о том, кто мудр, и поступать, как поступает он.

– Замечательно сказано, Бивень, только на меня совсем, совсем не похоже. С крыльца я слышал собственный голос – вот это-то мне и нужно, понимаешь?

– Тогда мне, наверное, встать нужно, патера.

– Так встань, сделай милость.

– А ты на меня не смотри, ладно?

Шелк послушно прикрыл глаза.

На полминуты, а может, и более, в селларии воцарилась тишина. Вскоре сияние лучшего в обители светоча позади кресла, достигавшее глаз даже сквозь сомкнутые веки, начало меркнуть, чему Шелк обрадовался всем сердцем. Правое плечо, разодранное кривым клювом белоглавого накануне ночью, вспухло, налилось жаром, усталое тело болезненно ныло, требуя отдыха.

– Что значит жить с богами? – зазвучал в тишине его собственный голос. – Живет с богами тот, кто упорно показывает им, что душе его угодно ей уделяемое и что делает она то, что угодно богам, ибо душу, словно лучший кусочек себя, Пас каждому дал защитником и водителем. Дух и разум каждого – это он! Как ты помышляешь жить, уйдя отсюда, так можешь жить и здесь; а коль не дают, тогда вовсе…

Нога оскользнулась на чем-то, и Шелк с замершим сердцем рухнул на темно-красную черепицу.

– …почитать мудростью лишь мудрость великую, мудрость пролокутора либо советника? Нет, сие неразумно само по себе. Смогли б вы сей день побеседовать с одним из советников либо Его Высокомудрием, любой из них объяснил бы, что мудрость бывает не только великой, но и малой, вполне подходящей для самых младших из вас, сидящих передо мной. Что есть чадо разумное? Чадо, ищущее мудрых наставников и внимающее их наставлениям!

Тут Шелк открыл глаза:

– Начал ты, Бивень, с одного из стихов Писания, но знал ли об этом?

– Нет, патера. Я от тебя это слышал.

– Ну а я цитировал Писание и рад, что ты запомнил этот стих дословно, пусть даже только затем, чтоб посмеяться надо мной. Сядь. Далее ты повел речь о мудрости. Не сомневаюсь, все эти глупости также услышаны тобой от меня, однако ты заслуживаешь большего. Кто из людей мудр, Бивень? Задумывался ли ты над этим вопросом всерьез? Если нет, поразмысли прямо сейчас. Кто из людей мудр?

– Э-э… ты, патера.

– НЕТ!

Вскочив так резко, что птица испуганно пискнула, Шелк подошел к окну и устремил взгляд за решетку, на колеи и рытвины Солнечной улицы, черные, точно смоль, в жутковатом сиянии небесной тверди.

– Нет, Бивень, я вовсе не из мудрецов. Если я когда-либо и обладал мудростью, то всего-навсего миг… мгновение, не больше.

Прохромав через комнату к креслу Бивня, он присел на корточки, уперся коленом в ковер.

– Позволь поведать тебе, насколько я был глуп. Знаешь, во что я верил примерно в твои годы? Что все, кроме мудрости, мысли сущие пустяки. Вот ты, Бивень, отменно проявляешь себя во всевозможных играх. Великолепно бегаешь, прыгаешь, лазаешь. Я тоже так умел и вовсю этим пользовался, однако способностей своих не ценил – наоборот, относился к ним не иначе как с пренебрежением. Стоит ли похваляться умением лазать, если в лазанье меня превзойдет любая обезьяна? А вот мыслить я умел куда лучше обезьян – и, правду сказать, куда лучше всех в собственном классе, – с горькой улыбкой похвастал он и покачал головой. – Так я и думал, так и рассуждал! Гордился совершеннейшим вздором!

– Но мыслить, патера, – это ведь дело хорошее?

Шелк поднялся на ноги.

– Только в том случае, когда мы мыслим верно. Понимаешь, итог всякой мысли есть действие. Действие – вот единственная ее цель. На что она еще годна? Если мы не желаем действовать, все наши мысли напрасны. Если не можем действовать, бесполезны.

С этим он вернулся назад, к креслу, однако садиться не стал.

– Сколько раз ты, Бивень, слышал от меня о просветлении? Раз двадцать, а то и тридцать – наверняка, а значит, прекрасно все помнишь. Расскажи, что я о нем говорил.

Бивень беспомощно покосился в сторону Орева, словно в надежде на подсказку, но птица только склонила голову набок, заерзала на плече Шелка, будто ей не терпелось послушать, что Бивень сможет сказать.

– Ну, просветление – это… это мудрость, которой бог вроде как наполняет голову, – после долгих раздумий выдавил Бивень. – Мудрость, взявшаяся не из книг или еще откуда-нибудь, и… и…

– Возможно, ты справишься много лучше, снова пустив в дело мой голос, – посоветовал Шелк. – Встань и попробуй. Если тебе неловко, я не стану смотреть.

Бивень поднялся с кресла, поднял повыше голову, возвел взгляд к потолку и опустил уголки губ книзу.

– Ниспосланное свыше просветление есть постижение без раздумий, и дело не в том, что мышление плохо, а в том, что просветление много лучше. Просветление есть соучастие в мышлении ниспославшего его бога… вот как-то так, патера, – закончил он обычным, собственным голосом. – Можно и лучше, только вспоминать долго придется.

– Ну, над выбором выражений можно еще поработать, – рассудительно откликнулся Шелк, – но интонации безукоризненны, и мою манеру речи ты копируешь практически точь-в-точь. При этом, что самое, самое главное, ты ни словом не погрешил против истины. Однако кому же его ниспосылают, Бивень? Кого боги удостаивают просветления?

– Тех, кто старается долгое время жить праведной жизнью… иногда.

– Но не всегда? Не всех?

– Да, патера. Не всех.

– Поверишь ли ты, Бивень, мне – поверишь ли без оговорок, если я скажу, что сам удостоился просветления? Да или нет?

– Да, патера. Поверю: ты ж врать не станешь.

– И в то, что это случилось не далее как вчера?

Орев негромко присвистнул.

– Да, патера.

Шелк кивнул, но словно бы не столько Бивню, сколько себе самому.

– Так оно и случилось, Бивень, и вовсе не благодаря каким-либо моим добродетелям. Еще я собирался сказать, что в этот момент ты был со мной, но нет. В действительности тебя рядом не было.

– А случилось это до мантейона, патера? Вчера ты говорил, что хочешь принести жертву лично, от себя… в благодарность, да?

– Да. Только жертвоприношения я не совершил и, вероятно, никогда не…

– Р-резать – нет!

– Не бойся. Если передумаю, жертвой станешь не ты, – успокоил Шелк Орева. – Вероятнее всего, ею вообще станет не живое создание, хотя назавтра я собираюсь принести в жертву множество животных и птиц, а прежде, разумеется, приобрести их.

– Птичка… Хор-роший? Для кр-расоты?

– Уж это точно.

Стоило Шелку поднять одолженную Кровью трость с головой львицы на высоту плеча, Орев вспрыгнул на нее и завертел головой, глядя на Шелка то одним, то другим глазом.

– А мне он в руки не дался, патера, – заметил Бивень.

– Так тебе незачем было брать его в руки: он ведь тебя не знал. Звери и птицы вообще не терпят прикосновения незнакомцев. Случалось тебе когда-нибудь держать дома птицу?

– Нет, патера. Была у меня собака, да померла.

– Жаль. Я надеялся на дельный совет. Не хотелось бы мне, чтоб Орев умер раньше срока… хотя ночные клушицы, по-моему, создания живучие. Протяни руку.

Бивень так и сделал, и Орев немедля вспрыгнул на его запястье.

– Мальчик… хор-роший!

– Не стану его удерживать, – продолжал Шелк. – Пусть живет у тебя. Должно быть, игрушками тебя, Бивень, в детстве не баловали?

– Это точно. С игрушками у нас… – Внезапно Бивень заулыбался. – Хотя была у меня одна. Дед смастерил. Такой деревянный человечек в синем плаще, на веревочках. Если верно с ними управляться, и ходить мог, и кланяться.

– Да! – Глаза Шелка сверкнули огнем, кончик трости с головой львицы звучно ударил об пол. – Именно о таких игрушках мне и подумалось. Позволь, я об одной из своих расскажу? Быть может, тебе покажется, будто я отклоняюсь от предмета беседы, но это не так, честное слово.

– Конечно, патера. Рассказывай.

– Была у меня пара танцовщиков, кавалер с дамой, весьма искусно раскрашенные. Танцевали они на небольшой сцене. Заведешь пружину, начинается музыка, а они танцуют: крохотная дама – с неподражаемой грацией, а ее кавалер, столь же крохотный человечек, крутит сальто, кружится, каких только не выделывает антраша! А мелодий не одна, три: для выбора нужной там рычажок специальный имелся, и я мог играть с ними часы напролет, распевать песенки собственного сочинения, придумывать, что он говорит ей, а она ему… глупости по большей части.

– Понимаю, патера.

– Ну а во время последнего года учебы умерла моя мать. Возможно, об этом я уже рассказывал. Экзамены на носу, зубрежка в самом разгаре, однако Прелат снова призвал меня к себе в покои и сказал, что после ее последнего жертвоприношения мне надлежит отправиться домой, дабы забрать личные вещи. Дом наш – вернее, все имущество матери, но большую часть его составлял дом, – сам понимаешь, перешел в собственность Капитула. На сей счет каждый поступающий в схолу подписывает особое соглашение.

– Бедный Шелк!

Шелк, покосившись на птицу, невольно заулыбался.

– Возможно, хотя сам я в то время так не считал. Горевал об усопшей матери, но себя, кажется, жалеть даже не думал. У меня имелись и книги для чтения, и друзья, и кормили нас вдоволь… но тут я вправду уже отклоняюсь от темы. Дабы поскорее вернуться к ней… тогда-то я и нашел эту игрушку в недрах своего шкафа. В схоле я провел ни много ни мало шесть лет, да и до отбытия на учебу не видел ее многие годы, и вот! Вот, снова она! Завел я пружину, танцовщики вновь начали танец, и музыка заиграла в точности так же, как прежде, как в детстве… а песенка называлась «Первая любовь», и этот мотив я не забуду до самой смерти.