Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Правили кораблем тем матросы, которых я так и не увидел. Я думал, сейчас мы взлетим, словно флайер, или, подобно зеленому человеку, скроемся в одном из коридоров времени, но вместо этого корабль – под оглушительный треск ломающихся сучьев – взмыл вверх с такой скоростью, что к горлу подступила тошнота.

– Теперь ты – Автарх, – сказал Мальрубий. – Известно тебе об этом?

Казалось, его голосу вторит свист ветра в снастях.

– Да. Мой предшественник, чей разум теперь – один из моих, пришел к власти точно таким же образом. Теперь мне известны все тайны, все слова власти, хотя у меня пока не было времени поразмыслить о них. Мы возвращаемся в Обитель Абсолюта?

Мальрубий покачал головой:

– К этому ты еще не готов. Ты полагаешь, будто тебе доступно все, что знал прежний Автарх, и нисколько не ошибаешься, но власти над этими знаниями у тебя пока нет. А ведь когда придет время испытаний, тебе придется столкнуться со многими, готовыми лишить тебя жизни при первом же колебании. Ты был воспитан и вскормлен в Несской Цитадели – какие слова надлежит сказать ее кастеляну? Как подчинить себе людей-обезьян, стерегущих рудник с сокровищами? Какие фразы отпирают двери хранилищ в Тайной Обители? Нет, мне их называть ни к чему: все это – тайны, необходимые в твоем положении, я знаю их и без тебя, а вот ты сам сумеешь ли вспомнить без долгих раздумий?

Необходимые фразы память хранила исправно, однако, попробовав произнести про себя хоть одну, я потерпел неудачу. Слова ускользали в стороны, словно рыбешки из рук, и в конце концов я лишь недоуменно пожал плечами.

– Вот так-то. Вдобавок у вод Океана тебя ждет еще одно дело. Еще одно приключение.

– Какое же?

– Если скажу заранее, все пойдет прахом. Не тревожься, дело несложное – управишься в один миг. Однако прежде я должен многое тебе объяснить, а времени на это у нас очень и очень мало. Скажи, веруешь ли ты в явление Нового Солнца?

Примерно так же, как искал в памяти слова власти, я принялся искать в сердце веру, но и на этот раз ничего не нашел.

– Меня воспитывали в этой вере всю жизнь, – сказал я, – только, сдается мне, наставники, одним из коих, к слову, был настоящий Мальрубий, не веровали ни во что подобное, и сейчас я сам не могу сказать, верую или нет.

– Что есть Новое Солнце? Человек? Если да, каким образом его явление вновь сделает все зеленое темно-зеленым и доверху наполнит житницы?

Возвращаться к тому, что без особого интереса слушал даже мальчишкой, сейчас, едва почувствовав себя наследником трона Содружества, мне было совсем не в радость.

– Под явлением Нового Солнца имеется в виду возвращение Миротворца. Вернувшийся в новом воплощении, он принесет нам справедливость и мир. На картинах его лик изображают сияющим, подобно солнцу. Большего я, выученик палачей, а не церковный причетник, сказать на сей счет не могу.

Спасаясь от ледяного ветра, я плотнее закутался в плащ. Трискель, свернувшись клубком, жался к моим ногам.

– А в чем человечество нуждается больше? В мире и справедливости или же в Новом Солнце?

Пожалуй, я улыбнулся бы, если б не онемевшие губы.

– Конечно, оказаться моим покойным наставником ты не можешь никак, но, кажется, слился с ним не хуже, чем я – с шатленой Теклой, а в таком случае ответ мой уже знаешь. Доведенный до крайности, клиент думает только о том, как бы согреться, насытиться да унять боль, а о мире со справедливостью вспоминает лишь после. Дождь символизирует благодать, а солнечный свет – любовь, однако дождь и солнечный свет лучше благодати с любовью, иначе обесценивали бы то, что символизируют.

– По большому счету, ты прав. Тот мастер Мальрубий, которого ты знал в детстве, действительно жив во мне, а твой прежний Трискель – в этом Трискеле. Однако это сейчас неважно. Потерпи, вскоре во всем разберешься, еще прежде, чем мы уйдем. – Смежив веки, Мальрубий почесал поросшую седым волосом грудь, совсем как в те времена, когда я числился среди младших из учеников. – Ты боялся взойти на этот кораблик даже после того, как я объяснил, что он не унесет тебя ни с Урд, ни хотя бы на другой континент. Допустим, я скажу – заметь, я этого не говорю, но, допустим, скажу, – что он вправду унесет тебя с Урд, за орбиту Фалека, называемого вами «Верданди», мимо Бетора с Аратроном, во внешнюю тьму и далее, в совсем другие края. Испугаешься ты сего после плавания с нами?

– Сознаваться в боязни не в радость никому, но… да, подобного я испугался бы.

– А согласился бы, хоть испугавшись, хоть нет, отправиться туда, если таким образом можно привести в сей мир Новое Солнце?

Казалось, в тот миг некий дух жутких бездн за пределами Урд уже сжал мое сердце ледяными ладонями. Насчет «допустим» я нисколько не заблуждался – да и Мальрубий, думаю, вовсе не собирался вводить меня в заблуждение. Ответить «да» означало действительно согласиться на подобное путешествие.

Одолеваемый сомнениями, я надолго умолк. Воцарившуюся тишину нарушал лишь оглушительный грохот моей собственной крови в ушах.

– Если не можешь ответить, немедля отвечать ни к чему. Мы спросим о том же еще раз. Вот только, не получив ответа, я ничего больше рассказать не смогу.

Долгое время стоял я на палубе странного корабля, порой принимаясь расхаживать взад-вперед, согревая дыханием окоченевшие от холода пальцы, а всевозможные мысли толпились, толпились вокруг гурьбой. Сверху на нас бесстрастно взирали звезды, и глаза мастера Мальрубия тоже казались всего-навсего парой точно таких же звезд.

Наконец я, вернувшись к нему, сказал:

– Знаешь, я ведь давно мечтал о… Словом, если полет мой вправду приведет к нам Новое Солнце, я согласился бы.

– Нет, за исход поручиться я не могу. Если бы это дало лишь возможность привести в сей мир Новое Солнце, согласился бы тогда? Справедливость, мир – да, однако Новое Солнце… тепло, свет, энергия в таком изобилии, какого Урд не знала с тех давних времен, когда на ней не родились еще первые люди?

Тут-то и произошло самое странное из событий, описанных мной в сей и без того уже сверх всякой меры затянувшейся повести, причем с ним никоим образом не связано ни звука, ни образа, ни говорящего зверя, ни исполинской женщины. Слушая мастера Мальрубия, я всего лишь почувствовал нечто вроде тычка пальцем в грудь, точно такого же, как в Траксе, когда понял, что должен идти с Когтем на север.

– Да, – отвечал я, вспомнив девчонку из убогого хакаля. – Если бы это дало возможность привести в мир Новое Солнце, я соглашусь.

– А что, если там тебе придется предстать перед судом? Пройти испытание? С предыдущим автархом ты знаком, а под конец даже полюбил его. Теперь он живет в тебе. Был ли он мужчиной?

– Да, он был человеком – к коим ты, мастер, по-моему, не принадлежишь.

– Вопрос не в том, и ты понимаешь это не хуже меня. Был ли он полноценным мужчиной, таким же, как ты – половинка диады «мужчина – женщина»?

Я отрицательно покачал головой.

– Таким же станешь и ты, если не пройдешь испытания. Что скажешь теперь?

Посол всех увечных созданий – Автарха, таскавшего подносы с кухонь в столовые Обители Абсолюта, а после парализованным лежавшего в паланкине, дожидаясь случая передать мне гудящие в голове голоса; и Теклы, корчащейся на «Революционере»; и истекающей кровью, умирающей в подземельях нашей башни служанки, о которой едва не позабыл даже я, много раз похвалявшийся безукоризненной памятью – Трискель положил исполосованную шрамами морду мне на колено. Может статься, именно обретение Трискеля, хоть я и говорил, что оно ровным счетом ничего не изменило, в итоге изменило все. Отвечать мне на сей раз не потребовалось: ответ мастер Мальрубий прочел в моем взгляде.

– О существовании в пространстве расселин, порой называемых Черными Дырами, из коих вовеки не возвращается ни грана материи, ни проблеска света, тебе известно давно. Однако до сего времени ты даже не подозревал вот о чем: у этих расселин имеются противоположности, так называемые Белые Истоки, из каковых в нашу вселенную бесконечным потоком струится материя и энергия, отвергаемая иной, высшей вселенной. Если ты выдержишь испытание, если нашу расу сочтут готовой к возвращению в бескрайние моря межмировых пространств, подобный Белый Исток отворится в сердце нашего солнца.

– А если не выдержу?

– Если не выдержишь, тебя лишат мужской силы, дабы ты не сумел завещать Трон Феникса потомкам. Твой предшественник согласился рискнуть.

– Но выдержать испытания, судя по сказанному тобою, не смог.

– Да. Однако оказался храбрее большинства тех, кого называли героями, первым из многих автархов, отважившимся предстать перед высшим судом. Последним до него был Имар, о котором ты, может статься, кое-что слышал.

– Но Имара, очевидно, тоже сочли недостойным. Мы уже отправляемся? За бортом видны только звезды.

Мастер Мальрубий покачал головой:

– Ты просто смотришь не столь внимательно, как полагаешь. Нет, летим мы туда, куда и собирались, и уже почти прибыли.

Покачиваясь на ходу, я подошел к борту. Одной из причин неуверенной поступи, думаю, послужило движение корабля, но и воздействие снадобья сказывалось до сих пор.

Урд все еще укрывала ночь, так как мы быстро мчались на запад, и первые проблески утра, застигшие асцианскую армию в джунглях, сюда пока что не добрались. Вскоре я разглядел, что звезды за бортом словно бы покачиваются, волнуются в небесах, будто их, словно ветер – пшеницу, колышет ток некоей силы. «Так это же… море», – подумалось мне, и в тот же миг мастер Мальрубий сказал:

– Вот оно, великое море, называющееся Океаном.

– Как же я мечтал повидать его…

– И в скором времени ступишь на его берег. Итак, ты хотел знать, когда должен будешь покинуть эту планету. Не раньше, чем упрочишь власть здесь. Не раньше, чем приведешь к повиновению Несс с Обителью Абсолюта, а твои армии отобьют нападение рабов Эреба. Возможно, на это хватит нескольких лет, а может, не хватит и нескольких десятилетий. Когда настанет время, мы оба придем за тобой.

– Нынче ночью ты уже второй, кто обещает снова со мною встретиться, – заметил я.

Стоило мне это сказать, корабль слегка покачнулся, словно лодка, подведенная к пристани умелым кормчим, и остановился. Сойдя вниз по трапу, я шагнул на песок, а мастер Мальрубий с Трискелем последовали за мной.

Я спросил, не останутся ли они на время со мной, не помогут ли хоть несколькими советами.

– Разве что ненадолго. Если у тебя есть еще вопросы, спрашивай поскорее.

Серебристый язык трапа уже мало-помалу втягивался в обшивку. Казалось, не успел он исчезнуть из виду, а корабль уже поднялся и помчался прочь, нырнув в ту самую брешь в ткани мироздания, где скрылся зеленый человек.

– Ты говорил о покое и справедливости, что принесет в наш мир Новое Солнце. Но справедливо ли с его стороны звать меня в такую даль? Что за испытание мне предстоит пройти там?

– Зовет тебя вовсе не Новое Солнце. Зовут тебя те, кто надеется призвать Новое Солнце к себе, – ответил мастер Мальрубий, однако ответа я понять не сумел.

Затем он вкратце пересказал мне тайную историю Времени, величайшую из тайн мироздания, но все это я изложу после, в подобающем месте. Когда он умолк, в голове у меня помутилось, и я не на шутку испугался позабыть его рассказ. Казалось, столь великих знаний недостоин никто из живущих… а еще я наконец осознал, что пресловутые туманы забвения могут заволакивать мою память не хуже чьей-либо еще.

– Не бойся, уж кто-кто, а ты не забудешь! У Водала на пиру ты говорил, что наверняка не запомнишь дурацких паролей, придуманных им в подражание словам власти, однако запомнил все слово в слово. Твоя память сохранит все, и в нужный момент ты вспомнишь все, что потребуется. Возможно, эпическая епитимья, наложенная на род человеческий, подошла к концу. Прежний Автарх сказал тебе сущую правду: человек вновь отправится к звездам, лишь став божеством, но, может быть, до этого уже недалеко. Может статься, в тебе все разнонаправленные стремления нашей расы достигли синтеза.

Трискель, как обычно, ненадолго поднялся на задние лапы, развернулся кругом и галопом помчался вдаль, вдоль кромки поблескивавшей в звездном свете воды. С каждым прыжком от каждой из трех его лап по воде разбегалась кругами легкая рябь. Примерно в сотне маховых шагов от нас он остановился и оглянулся, словно приглашая меня за собой.

Я двинулся за ним следом, но мастер Мальрубий сказал:

– Нет, Севериан, туда, куда он уходит, тебе пути нет. Знаю, ты считаешь нас кем-то из какогенов, и развеивать твои заблуждения мне до сих пор казалось не слишком разумным, но сейчас без этого не обойтись. На самом деле мы – аквасторы, существа, сотворенные и питаемые силой воображения, сосредоточением мысли.

– Да, о подобных вещах я слыхал, – подтвердил я. – Но я же пощупал тебя, и…

– Это ничего не значит. Мы столь же осязаемы, как и большинство вещей, на деле лишь кажущихся, порождений пляски частиц в пространстве. Но ты уже должен понять: настоящим может быть только то, чего не пощупаешь. Некогда ты встретился с женщиной по имени Кириака, рассказавшей тебе предание об огромных мыслящих машинах древних времен. Точно такая же машина имеется на борту корабля, доставившего нас сюда, и ей под силу заглянуть в твой разум.

На сердце вмиг сделалось одиноко, пусто, и в пустоте этой зашевелились смутные страхи.

– Так ты и есть эта машина? – спросил я.

– Я – это мастер Мальрубий, а Трискель – это Трискель. Покопавшись в твоих воспоминаниях, машина отыскала среди них нас. Конечно, наши жизни в твоем сознании не столь полны, как жизнь Теклы или прежнего Автарха, однако мы тоже живем там и будем жить, пока жив ты. Но здесь, в материальном мире, мы существуем только за счет энергий той самой машины, а передается она не далее чем на две-три тысячи лет.

Не успел он закончить, как тело его распалось, рассыпалось в серебристую пыль. Блеснув в холодном сиянии звезд, облачко пыли развеялось без следа, а еще пару вздохов спустя меня оставил и Трискель. В тот миг, как желтая шкура трехногого пса тоже обернулась серебристой пыльцой, тут же подхваченной легким бризом, над берегом в последний раз зазвенел его лай.

Оставшись один у самого края моря, о котором так часто мечтал, я, несмотря на одиночество, почувствовал небывалый душевный подъем и, полной грудью вдохнув неповторимый морской воздух, улыбнулся негромко поющим волнам. К востоку от меня простиралась суша вместе с Нессом, Обителью Абсолюта и всем остальным, к западу – Океан, и я, не желая так скоро с ним расставаться, а еще потому, что в ту сторону убежал Трискель, пошел на север вдоль кромки воды. Может быть, там, в глубине, и плескался со своими девицами исполинский Абайя, однако море было много древнее, мудрее него; некогда море породило на свет и людей, и всю прочую жизнь на земле и, так как мы не сумели его покорить, навеки осталось нашим. Поднявшееся в небо справа, старое алое солнце осияло морские волны своей вянущей красотой, и издали донеслись крики морских птиц, бессчетного множества чаек.

К тому времени, как тени укоротились, я изрядно устал. Щека и нога ныли не переставая; со вчерашнего полудня я ничего не ел, ночь провел без сна, если не считать недолгого забвения у очага в асцианском шатре, и охотно остановился бы передохнуть, однако солнце палило нещадно, а череда утесов поодаль от берега не отбрасывала ни клочка тени. Наконец, держась следа двухколесной повозки, я набрел на куст диких роз, угнездившийся на склоне дюны. Укрывшись в его тени, я сбросил прохудившиеся сапоги и принялся вытряхивать скопившийся внутри песок.

Невзначай задетый предплечьем, один из шипов, отломившись от ветки, вонзился в руку, и вокруг его острия набухла малиново-алая капелька крови не больше просяного зерна. С досадой выдернул я шип из ранки… и пал на колени.

То был он, Коготь.

Коготь… безукоризненно гладкий, поблескивающий черным глянцем – точно такой же, как тот, спрятанный мною под алтарем Пелерин. Весь куст сверху донизу, все кусты по соседству с ним были усыпаны белоснежными цветами роз и столь же безупречными Когтями. Еще миг, и Коготь в моей ладони замерцал, окруженный великолепным неземным ореолом.

Тот, прежний Коготь я вернул владелицам, но кожаную ладанку, сшитую для него Доркас, сохранил при себе. Теперь она, вынутая из ташки, по-прежнему, как встарь, повисла на шее с Когтем внутри. Пряча в нее Коготь, я вспомнил, что видел точно такой же куст в Ботанических Садах, в самом начале странствий.

Подобных вещей не под силу объяснить никому. Вернувшись в Обитель Абсолюта, я обсуждал это и с гептархом, и со всевозможными ачарьями, но ни один из них не объяснил мне почти ничего – кроме того, что некогда, в прошлом, Предвечному было угодно явить себя людям в виде этих растений.

В то время я, преисполненный удивления, об этом даже не помышлял, но… быть может, в незавершенный Песчаный Сад мы забрели не случайно? Ведь Коготь, пусть даже я об этом не знал, уже был при мне, тайком сунутый Агией под клапан моей ташки. Быть может, в незавершенный сад мы пришли для того, чтобы он, летящий против ветра Времени, смог попрощаться? Идея, конечно, абсурдная… но, впрочем, все идеи на его счет абсурдны не менее.

Что поразило меня там, на морском берегу (действительно поразило, настолько, что я пошатнулся, словно от крепкого удара), так это следующее: если Непреложный Принцип был заключен в тот искривленный шип, который я столько лиг нес на груди, а ныне заключен в новом (а может быть, том же самом) шипе, совсем недавно спрятанном мною в ладанку, то он вполне может заключаться (а возможно, действительно заключается) во всем на свете вообще – в каждой колючке на каждом кусте, в каждой капле воды в море… Что, если шип этот – священный Коготь, оттого что все шипы – священные Когти, а песок, набившийся в сапоги сквозь прорехи в швах, священен, поскольку другого, лишенного святости, не сыщешь на всем берегу? Киновиты, словно сокровища, хранят мощи саньясинов, так как саньясинам посчастливилось приблизиться к Вседержителю, однако все на свете и приближалось, и даже касалось Вседержителя, так как обронено с горних высот его дланью! Выходит, каждая вещь на свете – все равно что мощи саньясина? Выходит, священен весь мир?

Стащив сапоги, я зашвырнул их в волны прибоя, чтоб не ходить обутым по священной земле.

Так я и шел вперед, словно могучее войско – ведь со мной шли все те, кто ныне жил во мне. Окруженный множеством стражников, я сам также был стражем, охранявшим особу монарха. Имелись в моих рядах и женщины – одни улыбчивы, другие мрачны, и детишки, со смехом резвившиеся вокруг, на страх Эребу с Абайей швыряя в море осколки раковин.

В какие-то полдня я достиг устья Гьёлля, столь широкого, что противоположный берег терялся где-то вдали. Над водой возвышались треугольники островов, а между ними, словно облака среди горных пиков, лавировали, сновали из стороны в сторону корабли под вздувшимися на ветру парусами. Помахав одному из них, идущему мимо, близ берега, я попросил довезти меня до Несса.

Выглядел я наверняка страшней некуда: щека располосована, плащ изодран в лохмотья, а отощал так, что все ребра можно пересчитать. Невзирая на это, капитан корабля выслал за мною шлюпку, и доброты его я отнюдь не забыл. При виде меня взгляды гребцов исполнились страха пополам с восхищением. Возможно, причиной тому были всего лишь мои еще не зажившие раны, однако ран этим людям на своем веку довелось повидать в избытке, и мне сразу вспомнились чувства, охватившие меня самого, когда я впервые увидел лицо Автарха в стенах Лазурного Дома, хотя человеком он был невысоким и вдобавок ни мужчиной, ни женщиной.

Двадцать дней и ночей «Самру» шел вверх по Гьёллю, при возможности – под парусами, а в остальное время – на веслах, по дюжине с каждого борта. Морякам переход дался нелегко, поскольку течение, пусть медленное, едва ощутимое, не знает отдыха ни днем ни ночью, а рукава дельты настолько длинны и широки, что к вечеру гребец зачастую еще может видеть то самое место, с которого начал дневные труды, когда бой барабана поднял его на вахту.

Для меня же плавание оказалось приятным, точно яхтенная прогулка. Конечно, я предлагал помочь остальным в управлении парусами или на веслах, однако помощь мою решительно отвергли. Тогда я посулил капитану, весьма продувного вида субъекту, похоже, жившему не столько мореходством, сколько торговлей, хорошо заплатить за проезд, как только мы достигнем Несса, но он даже слушать об этом не пожелал, и, крутя ус (как делал всякий раз, стремясь убедить собеседника в полной собственной искренности), заверил меня в том, что мое присутствие на борту – награда вполне достаточная и для него, и для всей команды. О том, что я – их Автарх, они, на мой взгляд, не догадывались, и, опасаясь таких, как Водал, я старательно избегал даже намеков на сие обстоятельство, однако мой взгляд и манера держаться, очевидно, выдавали во мне особу отнюдь не из простых.

Их суеверный страх передо мной изрядно упрочило происшествие с капитанской саблей. То бы кракемарт, тяжелейшая из абордажных сабель, с круто изогнутым клинком шириною в мою ладонь, украшенным чеканными звездами, солнцами и прочими символами, в которых сам капитан не понимал ни аза. Опоясывался он ею, когда мы приближались к какому-нибудь прибрежному поселению или к встречному кораблю – одним словом, чувствуя надобность блюсти достоинство, однако обычно попросту оставлял оружие на шканцах. Обнаружив его там и не имея иного занятия, кроме пристальных наблюдений за ветками да шкурками апельсинов, пляшущими на зеленоватых волнах за бортом, я вынул из ташки половинку точильного камня и заточил клинок. Вскоре, увидев, как я пробую большим пальцем остроту лезвия, капитан принялся похваляться успехами в фехтовальном искусстве. Поскольку кракемарт, при короткой-то рукояти, весил от силы в полтора раза меньше, чем «Терминус Эст», хвастовство капитана показалось мне довольно забавным, и я добрых полстражи слушал его рассказы с подлинным наслаждением. Затем на глаза мне попалась бухта пенькового каната толщиною в мое запястье, и когда интерес капитана к собственным выдумкам пошел на убыль, я велел ему со старшим помощником растянуть канат меж собою, встав друг от друга кубитах в трех. Кракемарт рассек канат, словно волос, а затем, прежде чем хоть один из них успел перевести дух, я подбросил саблю к самому солнцу и ловко поймал за рукоять.

Боюсь, инцидент этот сверх меры наглядно демонстрирует, что мне сделалось много лучше. Конечно, в отдыхе, свежем воздухе и простой пище для читателя не найдется ничего увлекательного, но когда речь идет об исцелении раненых и изможденных, они способны творить подлинные чудеса.

Позволь я, капитан отдал бы мне собственную каюту, однако я предпочел спать на палубе, кутаясь в плащ, а единственную дождливую ночь провел под шлюпкой, подвешенной вверх дном возле борта. Во время плавания я обнаружил, что ветры обычно стихают, когда Урд поворачивается к солнцу спиной, и чаще всего спать ложился под мерный напев гребцов, а по утрам просыпался от лязга якорной цепи.

Однако случалось мне просыпаться и до наступления утра, в ту пору, когда корабль еще стоял возле берега, а наверху не было ни души, кроме клюющего носом дозорного. Бывало также, что просыпался я, разбуженный лунным лучом, а корабль тихо скользил вперед под зарифленными парусами, с помощником капитана у руля, с вахтой, спящей у фалов. Одной из подобных ночей, вскоре после того, как мы миновали Стену, я поднялся на корму и, глядя на фосфорический след, тянущийся за нами по темной воде, словно холодное пламя, на миг принял его за толпу людей-обезьян из сальтусского рудника, явившихся, дабы исцелиться силою Когтя, или поквитаться со мной за былые обиды. Разумеется, ничего странного в этом нет: дурацкие шутки затуманенного сном разума – дело вполне житейское, однако в том, что случилось на следующее утро, тоже не было ничего странного, но поразил меня этот случай до глубины души.

Гребцы неспешно, мерно работали веслами, гоня корабль к далекой, не в одной лиге от нас, излучине, за которой паруса мог бы наполнить какой-никакой ветерок. Думаю, бой барабана и плеск воды, рассекаемой длинными, широкими лопастями, действуют столь завораживающе оттого, что очень напоминают биение сердца во сне и шум крови, струящейся мимо внутреннего уха по пути к мозгу.

Стоя у леера, я любовался берегом, изрядно топким в этих местах, в краю древних равнин, залитых водами обмелевшего, закупоренного илом Гьёлля, и вдруг мне почудилось, что холмы и пригорки у края воды наделены некоей правильностью очертаний, как будто за всей этой бескрайней болотистой глухоманью кроется общий геометрический дух, исчезающий из виду, если смотреть на нее прямо, и вновь проявляющийся, стоит лишь отвести взгляд (очень похожее впечатление производят некоторые картины). Тут ко мне подошел капитан, и я, сказав ему, что слыхал, будто развалины Несса тянутся далеко вниз по реке, спросил, скоро ли мы увидим их. Капитан, рассмеявшись, ответил, что мимо развалин мы идем уже третий день, одолжил мне подзорную трубу, и с ее помощью я сумел разглядеть в неприметном с виду пеньке покосившийся, обомшелый обломок колонны.

В тот же миг все вокруг – стены, улицы, монументы – словно бы разом выскочило из укрытий, подобно каменному городищу, возрождение коего мы с двумя ведьмами наблюдали с крыши гробницы. Нет, никаких перемен вне пределов моего разума не произошло, однако мыслью я словно бы – куда быстрей, чем на корабле мастера Мальрубия, – перенесся из безлюдных болот в самое сердце бескрайних древних руин.

Я и по сей день не устаю удивляться, сколь многое каждый из нас прекрасно видит, однако не осознает. Многие недели мой друг Иона казался мне всего-навсего человеком с протезом вместо руки, а странствуя с Бальдандерсом и доктором Талосом, я проглядел не менее сотни мелочей, весьма красноречиво свидетельствовавших, что Бальдандерс не раб – господин. Вспомнить хотя бы, как изумил он меня за Воротами Сострадания, не сбежав от доктора, хотя имел к тому все возможности…

С течением дня развалины становились видны все ясней и ясней. За каждой речной излучиной позеленевшие стены поднимались выше, земля становилась тверже. На следующее утро, проснувшись, я обнаружил, что некоторые, самые стойкие здания до сих пор сохраняют верхние этажи, а вскоре после заметил у древнего пирса небольшой, с иголочки новенький ялик и указал на него капитану.

– На свете есть уйма семей, поколениями, от дедов к внукам, живущих тем, что отыщут в этих развалинах, – улыбнувшись моей наивности, пояснил он в ответ.

– Об этом я слышал, но ведь им подобная лодка не подойдет ни за что. Слишком мала; много ли на ней увезешь?

– Монет или драгоценностей – очень даже. А больше в этих местах к берегу не пристает никто. Закона здесь нет, так что мародеры режут почем зря и друг дружку, и вообще всех, кто ни сойдет на сушу.

– Мне нужно там побывать. Подождешь меня?

Капитан уставился на меня, будто на умалишенного:

– Долго ждать?

– До полудня, не дольше.

– Гляди, – сказал он, указывая вверх по течению. – Вон там, впереди, – последняя большая излучина. Сойдешь здесь, а нас догонишь за ней, у следующего поворота русла. Раньше обеда мы всяко туда не дойдем.

Я согласился, и капитан отрядил четверых матросов, спустив с борта «Самру» шлюпку, доставить меня на берег. Как только мы собрались отойти от корабля, он расстегнул пояс с кракемартом в ножнах и подал его мне, без тени улыбки сказав:

– Он верно служил мне во множестве кровавых стычек. Цель в голову, только гляди, острие о бляху ремня не обломи.

Я, с благодарностью приняв саблю, заверил его, что всегда предпочитал шею.

– Тоже неплохо, если рядом товарищей нет и горизонтальным махом никого из своих не зацепишь, – сказал капитан, крутя ус.

Устроившись на корме, я получил прекрасную возможность приглядеться к лицам гребцов. Очевидно, берега матросы с «Самру» боялись в той же мере, что и меня. Подойдя к пристани рядом с яликом, они поспешили убраться восвояси и впопыхах едва не перевернули шлюпку. Убедившись, что на единственной банке ялика вправду покоится увядший алый мак, замеченный мной с корабля, я проводил взглядом шлюпку, и едва ее подняли на борт, гребцы «Самру» немедля спустили на воду весла, хотя легкий бриз исправно наполнял грот. Очевидно, капитан решил миновать излучину русла как можно быстрее и, если я не появлюсь вовремя в условленном месте, отправиться дальше без меня, с чистой совестью посчитав (и объяснив другим, буде у кого-либо возникнут вопросы), что виноват в опоздании только я сам. Должно быть, и кракемартом он пожертвовал лишь затем, чтоб окончательно успокоить совесть.

По бокам от пирса тянулись кверху каменные ступени – почти такие же, с каких я мальчишкой нырял в Гьёлль. Наверху не оказалось ни души; все вокруг густо заросло травой, пробивавшейся к солнцу сквозь трещины между плитами мостовой. Передо мною безмолвно покоился разрушенный город, мой родной Несс, хоть то и был Несс давно минувших времен. Несколько птиц, круживших над головой, в вышине, хранили молчание, достойное померкших в солнечном свете звезд. Гьёлль, что-то шептавший себе под нос на стрежне, уже казался далеким, отстраненным, как и остовы зданий, мимо которых, прихрамывая, брел я. Как только берег скрылся из виду, он вовсе стих, словно робкий, неуверенный в себе гость, умолкающий, вслед за хозяином пройдя в соседнюю комнату.

Казалось, квартал этот вряд ли окажется именно тем, откуда (по словам Доркас) в Тракс везли мебель и прочую домашнюю утварь. Поначалу я то и дело заглядывал в окна и двери, но не находил внутри ничего, кроме всякого сора да желтой листвы, мало-помалу облетавшей с юных деревьев, успевших взломать булыжную мостовую. Нигде не нашел я и следов людей-мародеров, хотя звериного помета, птичьих перьев и обглоданных косточек вокруг хватало.

Далеко ли я углубился в развалины, мне неизвестно. Наверное, где-то на лигу, но, может быть, и куда меньше. Возможное расставание с «Самру» меня не слишком-то беспокоило: в конце концов, я прошел пешком большую часть пути от Несса до охваченных войной гор, и хотя на ногах держался еще нетвердо, босые подошвы изрядно окрепли на палубе корабля. До сих пор не привыкший носить оружие у пояса, я обнажил кракемарт и вскинул его на плечо, как часто носил «Терминус Эст». Летнее солнце лучилось тем самым неповторимым, особо приятным теплом, которое обретает с появлением в утреннем воздухе первых намеков на осенние заморозки. Наслаждаясь им наряду с одиночеством и тишиной, я был бы просто счастлив, кабы не раздумья о том, что я скажу Доркас, если найду ее, и что она может сказать в ответ.