Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Шагая обратно к берегу моря, я, должно быть, раз сто оглядывался, но не увидел ничего примечательного. Поднявшись на гребень округлого взгорка (стоит перевалить его, он заслонит от нас воды жуткого озерца), я остановился и обернулся назад. Потрясающе яркие воспоминания об увиденном в тот момент не оставят меня даже за гранью смерти.

Громадная плоская тварь, в которую я стрелял (и к этому времени успел убедить себя, будто покончил с нею), поднималась над мелководьем – поначалу довольно робко, нависнув над берегом и тут же вновь скрывшись в воде. Однако спустя пару секунд она вновь поднялась из воды, выбралась на берег и с невероятной быстротой помчалась по мягкой зеленой тине, перебирая широкими кожистыми крыльями, как лапами, словно нетопырь. Черная сверху, белая снизу, странно плоская, о чем я уже упоминал, величиной она превосходила ковер в приемном зале Дворца Кальда. Как только она устремилась к нам, я выстрелил, судорожно дослал в патронник новый заряд, и тут чудовищное создание опрокинуло меня навзничь. На ощупь его крылья оказались не мягче рашпиля, однако окутали, захлестнули меня, точно флаги, и потянули к разинутой белогубой пасти.

Спас меня Малыш, бросившийся на исполинскую камбалу (или что это вообще могла быть за тварь) и распоровший клыками жесткую кожу одного из крыльев. Благодаря этому мне удалось, высвободив руку, выдернуть из ножен нож Жилы, и я принялся лихорадочно колоть «камбалу» – еще, еще и еще, пока она не сделалась скользкой от собственной крови.

Здесь мне очень хотелось бы написать, что я прикончил ее ножом Жилы, но на самом деле… нет, отчего она сдохла, так и осталось загадкой. Ружейная пуля – снаряд серьезный, настолько, что единственный выстрел (сам видел) чаще всего наповал убивает лошадь либо четверорога, а осмотрев труп твари из озерца, я обнаружил, что оба мои выстрела поразили ее не дальше ладони от головы. Вне всяких сомнений, урон оба попадания нанесли немалый, однако первая рана нисколько не помешала ей, едва оправившись от удара, броситься за нами в погоню.

Кроме этого, не стоит забывать и о стараниях Малыша. Ран, нанесенных им врагу в течение пяти-десяти секунд, наверняка хватило бы, чтобы прикончить с полдюжины человек.

И все же сердцем я верю, что точку в этом бою поставил именно длинный охотничий нож Жилы, что, лихорадочно вонзая его куда придется, мне удалось случайно поразить какой-нибудь жизненно важный орган. Повторюсь: я верю, что так оно и случилось, однако наверняка ничего утверждать не возьмусь.

После я пристально осмотрел нож и обнаружил, что, рубя сучья на дрова, несколько затупил лезвие, но не настолько, как опасался. Кстати, подробно я его до сих пор, кажется, не описывал и посему опишу здесь, сейчас. Клинок – ладонь с двумя пальцами в длину и два пальца в ширину, весьма толстый и прочный в обухе. Нож этот – с одним лезвием, не кинжал, – предназначенный для свежевания и разделывания дичи, выковал из цельной стальной плашки нововиронский кузнец, руководствуясь наброском, вычерченным моим сыном, Жилой. Уверен, во время работы за спиной Воркушки незримо стоял сам Гефест, меньший бог, считавшийся в Старом Вироне покровителем всех, работающих с огнем. Слышал я россказни о клинках лучше этого, но сам таких в руках не держал никогда.

* * *

Ну и натерпелся же я нынче страху! По настоянию храмовых жрецов, похоже, решивших, что крупное, немалой цены животное обеспечит знамения куда лучшие, чем овца либо козел, мне пришлось приносить в жертву богам слона. Увидев меня ожидающим у алтаря со священным мечом в руке, слон, очевидно, понял, что мы затеваем, вырвал из рук плачущего погонщика повод, затрубил, замахал хоботами, словно парой мускулистых бичей. Когда он бросился на меня, я замер не хуже каменной статуи, зная: стоит только шевельнуться, тут мне и конец. Прежде чем слона вновь привели в повиновение, он, сбив меня с ног, учинил множество разрушений, а я прослыл человеком сверхчеловеческой храбрости, но, оставшись один, затрясся, разрыдался, будто малый ребенок.

То же самое случилось со мной и после победы над тем морским дьяволом. Возможно, окажись рядом еще кто-либо из людей, я вел бы себя спокойнее, сдержаннее, но жизнь распорядилась иначе, и руки мои тряслись так неудержимо, что мне едва-едва удалось попасть ножом Жилы в ножны. Обыкновенно мы (во всяком случае, я-то уж точно) тешим себя уверенностью, будто собственные руки и ноги нас не подведут ни за что, но в таких случаях убеждаемся, как глубоко ошибались. Мои руки дрожали, колени утратили всю силу, а слезы, которые я никак не мог сморгнуть с глаз, всерьез угрожали смыть со щек кровь морского дьявола без остатка. Как ни пытался я шутить с Малышом, преуменьшая серьезность случившегося, зубы стучали так, что он решил, будто я зол на него, и долгое время держался от меня в стороне, плелся сзади, дабы на всякий случай, спокойствия ради, держать меня под присмотром.

Разумней всего было бы вернуться к озерцу и вымыться там. Однако эта мысль переполнила меня таким ужасом, что я поклялся вымыться в море, и потому, вернувшись с Малышом к шлюпу, предстал перед Взморник, дожидавшейся нас на борту, весь перемазанный кровью. По-моему, ее поведение в тот момент свидетельствует о недюжинной храбрости: другая бы при виде нас наверняка с истошным визгом прыгнула обратно в воду.

Сам я вполне готов был поверить, что страх и схватка с чудовищной рыбой-нетопырем повредили мой разум. Дабы увидеть ее моими глазами, нагую, если не считать золотых украшений да длинной, до пояса, мантии волос (местами также золотистых, местами же зеленоватых), представь себе для начала долгие дни и ночи посреди моря, а после двухчасовую прогулку по безликой, однообразной зеленой равнине, внушающей стойкое ощущение, будто во всем круговороте нет никого, ничего живого, кроме нас с Малышом!

Сегодня ко мне прибыли посланники из отдаленного поселения. Называется оно, насколько мне удалось понять, Скани. Трое его посланников – люди в возрасте, с сединой в бородах, представительные, серьезные, но отнюдь не лишенные чувства юмора – приехали верхом на мулах в сопровождении трех, если не четырех десятков пеших слуг при оружии. Как оказалось, они, услышав, что Шелк здесь, «правит Гаоном», пожелали пригласить меня править заодно и Скани.

Я объяснил, что, во-первых, никем здесь не управляю (так как в действительности являюсь для местных жителей не более чем советчиком и наставником), а во-вторых, не могу принять на себя ответственность разом за два поселения, отстоящие одно от другого так далеко.

Тогда они предложили мне рассмотреть с полдюжины казусов, уточнив, что все это – споры, возникавшие в Скани на протяжении минувшего года, и попросили, рассудив каждый, объяснить, на каких принципах основаны мои решения. В одном из них обе стороны вполне могли, каждая в собственном понимании, говорить правду, и разрешить их спор, не допросив лично ни спорящих, ни свидетелей, не представлялось возможным. Так я и ответил послам, а суть спора изложу далее.

Сканийцам удалось покинуть Круговорот Длинного Солнца лишь потому, что один из граждан их родного города, человек весьма состоятельный, пожертвовал на ремонт их посадочной шлюпки без малого тысячу карточек, не говоря уж о прочих ценных деталях. Сделал он это, выговорив себе взамен право застолбить за собой изрядный – величину определили заранее – участок земли по собственному выбору. (Полагаю, он-то и был одним из троих посланников, хотя в разговоре на это никто даже не намекнул.) Так и было сделано.

Теперь этот человек желает жениться на юной девушке, почти девчонке, прежде служившей у него в горничных. Невеста (думаю, так ее следует называть) на брак согласна вполне. Одна беда: некая бедная женщина, сказавшись ее матерью, потребовала выкуп за невесту. Сама невеста сие отрицает, утверждая, что отец ее остался в Круговороте Длинного Солнца, а матерью была одна из женщин (причем названная ею по имени), погибших при взлете шлюпки. Здесь, вероятно, следует объяснить, что обычаи сканийцев велят жениху либо его родным выкупать невесту у ее родителей, но если невеста осиротела, выкупать ее полагается у нее же самой – другими словами, выкуп, полученный ею, переходит в ее безраздельную собственность.

Все это живо напомнило мне о золотых украшениях Взморник, хотя ее случай в определенных отношениях был прямо противоположным. Сегодня вечером я в любом случае собираюсь немало о ней написать, и противоположности, думаю, окажутся достаточно очевидными.

Длинные светло-золотистые, о чем я уже упоминал, ее волосы местами были окрашены тусклой зеленью микроскопических морских водорослей, нашедших среди них убежище. Как ни велик соблазн написать, что именно волосы побудили меня наречь ее таким именем, это далеко не вся правда. Вся правда в том, что ее собственное имя, взятое явно не из Общего Языка, сбило меня с толку, а имя «Взморник», звучавшее довольно похоже, подходило ей как нельзя лучше.

Лицо… прекрасное, мужественное, чужеземное… Последнее означает, что прежде я никогда в жизни не видел столь острого подбородка при столь широких скулах и раскосых глазах. Белизна ее кожи в те дни нисколько не уступала белизне морской пены, отчего губы пылали алым огнем, а полночно-синие глаза казались темней самой ночи. Прежде всего, мне (как, думаю, и любому, окажись он на моем месте) бросилась в глаза ее нагота, затем длина ног, затем женственность контуров тела, затем настала очередь золотых украшений, а после она, отпустив бакштаг, очень робко, с опаской помахала нам левой рукой, и только тут я заметил, что правая отнята несколько ниже плеча, причем совсем недавно.

– Привет?..

Голос ее едва одолел грань слышимости.

– Привет? – с той же неуверенностью повторила она.

Слово – одно из самых обычных… Помнится, когда я был совсем мал, майтера Мрамор обычно вышучивала людей, им пользовавшихся, прибавляя, что тех, кого приветствуешь, следует благословлять именем божества, покровительствующего сему дню.

Ну а если кто для этого слишком застенчив, попросту говорить: «доброе утро», «добрый день» или же «добрый вечер». Однако мне никогда не забыть Взморник в моем стареньком шлюпе и робкого (как вскоре выяснилось, она изрядно испугалась Малыша) взмаха ее руки, и восхитительно нежной музыки ее шепота:

– Привет?..

Что до моего отклика, я вполне мог сказать «добрый день», или «привет», или «кажется, снег вот-вот повалит»… словом, промямлить любую чушь, какая только может прийти тебе в голову, но, скорее всего, ошарашенный, просто подчистую утратил дар речи.

– Я – одна из вас, – важно, торжественно объявила она.

Первым делом подумав, что это означает одного из членов экипажа нашей лодки, я постарался как-нибудь поизящнее выразиться насчет необходимой помощи без упоминаний о ее отсутствующей руке. Среди рыбаков в ходу поговорка: «Рука для себя, а другая для лодки». То есть в неспокойном море одной рукой нужно держаться за что-нибудь, а со снастями управляться свободной, и, разговаривая со Взморник, я никак не мог избавиться от идиотских мыслей, что ей это не по силам.

– Я тебе нравлюсь?

Вопрос прозвучал так бесхитростно, с такой детской серьезностью, что мне сразу же сделалось ясно: ответ тут возможен только один.

– Да, – отвечал я, – очень. Очень нравишься.

Она улыбнулась. Пожалуй, улыбка сделала ее лицо прозрачным, точно хрусталь, отчего я сумел разглядеть в ней женщину, которой она станет со временем, которой была с рождения, женщину, стоящую позади всех женщин вообще, даже Киприды и Фельксиопы с Эхидной. Если у этой женщины и есть имя, мне оно неизвестно; «Взморник» подходит не хуже любого другого.

Оставаясь там, где ровный зеленый берег погружался в воду, поскольку видел, что она изрядно напугана, я спросил, откуда она появилась. В ответ она указала за борт.

– Да, – продолжал я, – вижу, вижу: к нам ты приплыла, но откуда? С другой лодки?

– Оттуда. Снизу. Хочешь, покажу?

Сказано это было с такой готовностью, что я ответил «да», и она немедля нырнула в воду, причем не вставая на планширь, как поступил бы я сам, а легко, изящно описав над бортом дугу.

Тогда я (а следом за мной и Малыш) поднялся на борт, рассчитывая разглядеть ее в воде. Однако в воде никого не оказалось, хотя я минут десять, если не больше, расхаживал от борта к борту и от носа к корме, тщась ее разглядеть. Нежданная гостья исчезла, как не бывало.

Наконец я заметил в воде собственное отражение (сквозь которое старался смотреть до этого), сообразил, что по-прежнему перемазан успевшей засохнуть, потрескаться кровью рыбы-нетопыря, и вспомнил о планах вымыться в море сразу же, как только мы вернемся на шлюп.

Тут мне, уже не раз успевшему усомниться в здравии собственного рассудка, пришло на ум, что меня каким-то образом одурманила, отравила кровь рыбы-нетопыря или я отравился сам, невзначай проглотив кусочек ее мяса, когда отрезал порцию угощения для Малыша. Но нет, расспросив его, я понял: встретившая нас на шлюпе девушка мне не пригрезилась. Из всех его ответов следовало, что я в самом деле видел однорукую девушку, расхаживающую нагишом (золотые перстни и анклеты, украшенные драгоценными камнями, а также изящная золотая цепочка вокруг пояса не в счет), и даже разговаривал с ней.

– И еще серьги, – сообщил я Малышу. – Красные, а может, розовые. Мелькнули на миг в волосах. Должно быть, коралл…

На морде Малыша явственно отразилось: «Как знаешь. Я ничего подобного не заметил».

– Где-то годом или двумя старше Копыта со Шкурой, – продолжил я. – Где нужно, округла, весьма изящна, однако и мускулами не обделена. Мы с тобой видели, как она нырнула, могли убедиться. А еще она…

Совершеннейшая неблагопристойность всего, что я нес, поразила меня, как гром с ясного неба. Умолкнув на полуслове, я избавился от сапог с чулками, прыгнул за борт и старательно отмылся от крови, а заодно отстирал одежду.

Вернувшись в лодку, я разложил все на фордеке сушиться.

– Помнишь, мы с тобой пение слышали? Она пела, наверняка. Пела так же красиво, насколько красива сама.

Секунды две Малыш глядел на меня с опаской, а после занял привычное место на носу, шмыгнув под фордек.

Побрившись, я расчесал остатки волос, надел свежее исподнее, другую рубашку и лучшие брюки. Опыт показывал: просохнув, выстиранное в морской воде станет жестким, неприятно липким, пока я, дождавшись дождя, не прополощу все заново, в пресной. Что ж, похоже, дождя ждать оставалось недолго: небо нахмурилось, над морем ни ветерка… Оценив погоду, я подготовился к дождю как мог – досуха вычерпал морскую воду, скопившуюся под сланями, расставил вокруг немногочисленную посуду, пригодную для сбора воды дождевой, и обнаружил, что больше мне делать нечего. Ни на пустынной зеленой равнине, казалось, колышущейся вместе с морем, ни в маслянистых, тягучих волнах не наблюдалось ровным счетом ничего интересного. Воскресив в памяти недолгий разговор со Взморник (которую еще не успел наречь этим именем), я принялся размышлять, сумел бы удержать ее при себе, если б повел беседу иначе. Да, мне хотелось – очень, очень хотелось, чтобы она осталась со мной, в чем я вынужден был признаться себе еще за бритьем. Причиной тому служило отнюдь не только желание. (Хотя кто из мужчин смог бы, увидев прекрасную девушку обнаженной, не возжелать ее?) Не рассчитывал я и отнять у нее золото: нет, я скорее бы отрубил себе руку, чем ограбил ее. Я просто чувствовал, что она нуждается в моей помощи, и с великой охотой помог бы ей, чем смогу, а еще считал, будто каким-то образом напугав незнакомку, обратил ее в бегство навстречу опасностям, от которых она искала спасения.

Люди, командовавшие черной лодкой, наверняка ограбили бы меня, если б смогли, и вдобавок, скорее всего, лишили бы жизни, но убивать привлекательную девушку не стали бы ни за что (если, конечно, я хоть немного разбираюсь в преступниках и их повадках). Ее принудили бы остаться при них, как, несомненно, принудили к тому же самому других женщин, включая ту, застреленную мной. Одежду у Взморник они (как мне представлялось) отняли, чтоб не сбежала, однако она сбежала от них, но прежде, не найдя, во что бы одеться, решила прикрыть наготу хотя бы золотом из их добычи… или я вправду сошел с ума.

«Я – одна из вас», – отрекомендовалась она…

Тут-то и надо было ее поприветствовать, но вместо этого я, о чем теперь сожалел всем сердцем, спросил, откуда, с какой лодки она к нам приплыла, а она, указав за борт, ответила: «Оттуда».

Ясное дело: ее лодка затонула возле нашей, а она в ожидании нас ныряла под воду, чтоб осмотреть затонувшее судно. Когда же я сказал, что хочу взглянуть на него, она сочла это согласием последовать за ней и первой нырнула в море, а там что-то помешало ей выплыть.

Подумав так, я с леденящим кровь ужасом вспомнил о рыбе-нетопыре. Конечно, обитала она не в море, а в озерце, но озерцо наверняка каким-то образом соединялось с морем, поскольку вода в нем оказалась слишком соленой для питья, да и маловато оно, пожалуй, для такой громадины, как дьявольская тварь, обнаруженная нами на его дне…

Наживив с полдюжины крючков, я привязал их к поплавкам, разбросал вокруг шлюпа, спустя приблизительно час вынужденного безделья (каковому в то время был весьма рад) поймал довольно крупную рыбину, а после выпотрошил и разделал ее тем же самым ножом, которым прикончил рыбу-нетопыря. Оставалось лишь, воспользовавшись невеликим запасом сухого хвороста, развести в ящике с песком небольшой костерок, обвалять ломти рыбы в кукурузной муке с маслом для жарки и зажарить первую порцию в крохотной сковородке с длинной ручкой, имевшейся на борту специально для таких случаев.

– Ты собираешься это есть?

Нет, сковородку я все же не выронил, но, видимо, наклонил ее так, что ломоть рыбы соскользнул в огонь.

– Ты вернулась?!

Оглянувшись, я едва не свернул себе шею, а при этом еще и встал – очевидно, тогда-то сковородка и накренилась.

– Она велела.

Обнаружилась Взморник не со мной, не в шлюпе, а за бортом: ухватившись уцелевшей рукой за планширь, она без единого всплеска подтянулась кверху и глядела на нас во все глаза. Мелодия ее голоса разбудила Малыша. Снова отметив, как Взморник боится его, я заверил ее, что Малыша опасаться не стоит, а Малышу с подчеркнутой строгостью велел не трогать и, упаси боги, ничем не пугать гостью.

– Можно мне?..

– О чем ты? – не понял я. – Делай все что угодно, а я, если позволишь, тебе помогу.

– Можно мне взять один из тех?

– Из этих? – переспросил я, вынув из миски сырой ломоть рыбы.

Она кивнула.

– Разумеется, можно. Хочешь, поджарю и для тебя.

Взглянув на сковородку, я обнаружил, что ломоть, предназначавшийся для меня, горит на углях, и добавил:

– Стряпать я, правда, не мастер, но…

Взморник, взглянув на ломоть рыбы в моей руке, облизнула губы. Лицо ее приняло поразительно жалобный вид.

– Ты прямо так его съесть хочешь? – спросил я. – Да, знаю, некоторым нравится есть рыбу сырой…

– Нет, этого ей не давай.

Казалось, этот новый голос принадлежит самому морю. Еще миг, и поверхность воды дрогнула, расступаясь перед теменем говорящей, а после она легко, без усилий поднялась над маслянистой зыбью до самого пояса. Этого постепенного, плавного вознесения мне не забыть никогда. Подобно лику Киприды в стекле воздушного корабля генерала Сабы, оно – фигура женщины по меньшей мере втрое выше меня ростом, в переливчато-алом облачении с капюшоном, восстающей из моря на фоне заходящего солнца, – остается в моей памяти ярким, отчетливым по сей день.

Опустившись на колени, я склонил перед нею голову.

– Помоги дочери подняться в лодку.

В моей помощи Взморник нуждалась едва ли, однако я послушно помог ей взобраться на борт.

– Приготовь эту рыбу, как приготовил бы для себя. Будет готова – дай ей.

– Слушаюсь, о Великая Богиня, – ответил я.

После этого богиня (ибо я сразу же понял, и сейчас в том уверен, что мне явилась одна из Прежних богов Синего), обратившись к Взморник по имени, велела ей:

– Ступай к своему народу. Житье со мной для тебя кончилось.

Взморник смиренно кивнула.

– Ко мне больше не возвращайся. Ради собственного блага я оставила бы тебя при себе. Ради твоего велю: уходи.

– Понимаю, Матушка.

– Этот человек может причинить тебе зло.

Я тут же поклялся не делать ничего подобного.

– Если так, ты должна все снести, подобно другим женщинам. То же самое – если ты причинишь зло ему.

С этим богиня вновь обратилась ко мне:

– Не позволяй ей есть сырое мясо и ловить рыбу руками. Не позволяй ничего такого, что не в обычае у ваших женщин.

Я пообещал, что не стану.

– Защищай ее от своего зверя, как защищал бы одну из ваших женщин.

Прощальные слова она снова адресовала Взморник:

– Меня для тебя больше нет. Ты остаешься с ним. Сама по себе.

В волны она погрузилась гораздо быстрее, чем поднималась к нам. На миг под водой (хотя, возможно, мне это только почудилось) мелькнуло нечто громадное, темное, служившее ей опорой, а после море за бортом вновь сделалось прежним.

– Ты вправду собираешься причинить мне зло? – спустя какое-то время, как только я немного пришел в себя, спросила Взморник.

– Нет, – отвечал я. – Нет, никогда.

Конечно, тут я солгал, но солгал от чистого сердца.

Стоило мне умолкнуть, под фордеком отрывисто хрюкнул Малыш. Уверен, он обещал то же самое, что и я, но на лице Взморник снова отразился испуг.

Присев на корточки, я обмазал ломоть рыбы смешанной с маслом кукурузной мукой, уложил его на сковородку и принялся поджаривать над огнем.

– Малыш тебя не тронет, не бойся, – сказал я. – Сейчас поджарю еще ломоть для него, потом для себя, и поедим все вместе.

Тем временем Малыш, выбравшись из-под фордека, придвинулся ближе к огню.

– Малыш, не смей трогать…

Тут я попробовал произнести названное богиней имя, и девушка, носившая его, нервно рассмеялась.

– Не выговорить, – посетовал я. – Можно, я буду звать тебя «Взморник»?

Взморник согласно кивнула.

– Это Малыш, очень храбрый, хотя и еще маленький гус. Он защитит тебя, если потребуется, от кого угодно. Я тоже. Меня зовут Бивнем.

Взморник кивнула снова.

– Должно быть, ты любишь цепочки и кольца, – продолжил я, вспомнив о серебряных украшениях, полученных от Мозга для обмена. – У меня кое-что есть, хотя и не такой тонкой работы, как твои. Хочешь взглянуть? Что понравится, бери себе.

– Нет, – возразила Взморник, – их любишь ты.

– Я?

Изрядно удивленный, я перевернул ее ломоть рыбы, подбросив его кверху и ловко поймав сковородкой.

Взморник вновь рассмеялась.

– Ну да, я знаю. Знаю от Матушки. Она подарила мне все это, чтоб я пришлась тебе по сердцу.

С этими словами она сняла ожерелье и протянула мне, но я заверил ее, что сама она нравится мне куда больше, чем ее драгоценности. В конце концов мы сложили ее золото в ящичек с серебром, а я вручил ей узорчатый гребень, нашедшийся среди украшений. Еще я смастерил для нее что-то наподобие юбки из куска старой парусины, обернутого вокруг пояса и заколотого серебряной булавкой.

В тот вечер, пока мы, наблюдая за тоненькой струйкой темного, чадного дыма, любовались плясками искр над зелеными дровами, она примостила голову Малыша к себе на колени, что мне даже в голову бы не пришло. Глядя, как Взморник гладит его меж ушей, я заметил засохшую кровь в складках кожи, венчавших культю ее правой руки, и понял, отчего она так боялась Малыша и чья кровь испачкала настил фордека.

– А ведь пела нам вовсе не ты, – заметил я. – Пела богиня. Поначалу я думал, что ты, но, послушав ее, узнал голос.

– Да. Чтоб я пришлась тебе по сердцу.

– Понимаю. И золото тоже. Ей очень хотелось найти для тебя новый дом. Матери все таковы.

Конечно, Взморник отрицательно покачала головой, однако я ни на минуту не усомнился, что в основном прав.

По-моему, точно так же вышло и в случае, описанном посланниками из Скани. Женщина, погибшая, когда их посадочная шлюпка покидала Круговорот, доводилась невесте родной, кровной матерью. Бедная женщина, называющая себя матерью невесты ныне, удочерила ее, или, по крайней мере, считала, будто удочерила, а когда та достигла зрелости, подыскала ей новый дом в особняке человека весьма состоятельного и высокопоставленного. Каждая говорила то, что полагала правдой, и, чтоб рассудить их спор, требовалось выяснить, какова в действительности степень означенного «удочерения». Имели ли место попытки письменно известить о нем представителей власти? Считают ли родные дети бедной женщины (если таковые имеются) невесту сестрой? Вошло ли у бедной женщины в привычку называть ее дочерью… и так далее и тому подобное.

Положение Взморник отличалось тем, что она считала морскую богиню матерью, причем, надо думать, в куда большей мере, чем богиня считала Взморник за дочь. Приняв золото, я принял и Взморник: то было ее приданое. Однако песнь богини являла собою не плату, но некоего рода чары (чары в самом широком смысле этого слова), призванные смягчить наши сердца и в следующий раз обеспечить Взморник более дружеский прием.

Много ли из сего вышло толку? По-моему, я с радостью принял бы Взморник и без этого, но… а принял бы? Я ведь вполне сознавал, что по меньшей мере в некотором смысле изменяю Крапиве, но как, как мне следовало поступить? Оставить увечную, одинокую девушку среди открытого моря саму по себе?

Той ночью ее мучил страх и боли в заживающей культе. Я обнял ее, она прижалась спиною к моей груди – так мы и скоротали ночь, время от времени на час-другой забываясь сном.

* * *

Пожалуй, я чересчур часто, прежде чем продолжить писать, лишь мельком гляжу на последнюю страницу и полагаю, будто продолжаю повествование с того самого места, где остановился накануне. Или – случается порой и такое – неделю тому назад. Сегодня я, читая все, что написал о Взморник, все сильней и сильней стыдился собственной бездарности. Вижу, придется мне начинать заново.

Взморник, как уже было сказано, дожидалась нас в шлюпе. В Вироне, еще мальчишкой, услышав от Синели, из ее собственных уст, как она расхаживала голой по подземельям, я тут же возмечтал взглянуть на нее в таком виде. Кажется, в написанной вместе с Крапивой книге мне удалось описать Синель – девицу рослую, мускулистую, широкоплечую, большегрудую, с тонкой, отчетливо выраженной талией и полными, округлыми бедрами – довольно красочно… а обнаженных женщин я к тому времени не видел еще никогда, даже Крапиву, только груди Крапивы, случалось, гладил.

Так вот, увидев Взморник на борту шлюпа, я будто бы снова стал тем же самым мальчишкой, трепещущим перед этаким дивом. Возможно, виной тому чары пения морской богини, хотя мне так не кажется. Если во всем этом и имелось некое волшебство, то заключалось оно в нежности, плавности очертаний тела Взморник, в ее лице, а главное, во взгляде. Женщина, она еще не знала, что стала женщиной, что оставила детство позади, взяв с собою все самые привлекательные его черты. Глядя на нее глазами того самого мальчишки, я отдал бы все – целый круговорот, лишь бы она меня полюбила, но знал, чувствовал: любви ее мне не видать.

Вскоре мне предстояло узреть своими глазами морскую богиню Прежнего народа. Возможно, то была Сцилла – только в ином обличье, отчего нет? Шелк ведь однажды поведал мне, что Киприда мало-помалу становится еще одним обликом Иносущего, заговорившего с Шелком устами многих ипостасей, хором, словно толпа народу, в тот незабвенный полдень, посреди дворика для игры в мяч, причем две из них нашептывали нечто ему прямо в уши…

Тут мне невольно вспомнился Квадрифонс, божество Оливин, бог о четырех ликах. Может ли статься, что он – не еще одна ипостась Иносущего? Памятуя об Оливин и ее житье, о жизни наподобие призрака, обретавшегося во Дворце Кальда, я так не думаю. А если Квадрифонс (кстати, не его ли символ, перекресток, стал Пасовым знаком сложения?) в конечном счете есть не кто иной, как Иносущий, что мне теперь кажется несомненным, отчего бы Матери не оказаться Сциллой?

По-моему, дело вполне возможное.

Однако я не слишком-то в это верю. Как гласит расхожая поговорка, в одном поселении один сапожник, а в другом другой, но ведь оба они – не один и тот же сапожник, хотя работают схожими инструментами, и работу выполняют схожую, и, может быть, даже похожи друг на друга с виду.

Я думаю вот как, хотя наверняка утверждать ничего не могу.

У обладавших морем, какового не имелось у нас, в Старом Вироне, Соседей имелась и морская богиня. Возможно, она же была для них и богиней воды, как наша родная Сцилла, сие мне, разумеется, неизвестно.

Может статься, все боги и богини очень велики: Эхидна, показавшаяся нам в Священном Окне, уж точно выглядела огромной. Наши боги, боги Старого Вирона, обитали в Майнфрейме. Майнфрейм я видел вместе с Крапивой и многими другими, и даже то, что сумел увидеть, поражало величиной, хотя большая его часть, как мне объяснили, располагалась под землей. Возможно, наши боги являются нам только посредством просветлений, либо вселяясь в кого-нибудь, поскольку они чересчур велики, чтоб представать перед нами воочию: ведь даже мелкие божки, посылаемые ими к людям, в большинстве своем поистине грандиозны. Вот, например, некоторым нравятся насекомые. Бывают такие люди, я видел. Любитель насекомых может приносить им дары – скажем, хлебные крошки, вымоченные в меду, или еще что-то вроде. Однако, прогуливаясь, погулять вместе со своими любимцами, насекомыми, ему не удастся. Для этого человек слишком велик.

Точно так же, по-моему, обстоит дело с Матерью. Матерь обитает в море, а Взморник рассказывала, как время от времени пряталась в ее чреве, словно речь шла о поисках убежища в Великом Мантейоне, во Дворце или в другом столь же огромном здании. Возможно, поклонявшиеся Матери бросали предназначенные для нее жертвы в волны, а не сжигали на алтарях (но это, конечно, только мои догадки). Несомненным представляется, что Прежний народ – «Соседями» я их в то время еще не называл – поклонялся ей, и что народ этот исчез, но исчез вовсе не без остатка.

Матерь ждет.

Чего ждет? Не знаю. Быть может, возвращения почитателей. А может, нашего обращения к ней – отчего нет?

А может, просто-напросто смерти. По-моему, некогда она принимала образ женщины из Прежнего народа, чтоб Прежние полюбили ее. Теперь здесь живем мы, и посему она вылепила для меня образ женщины нашего, людского рода, да такой, рядом с которой Синель – что ребенок, умеющей петь и говорить со мной. Однако за этим обличьем таилась древняя богиня моря, не принадлежащая ни к нашему роду, ни к роду Прежних, еще незнакомому, неизвестному мне в те дни.

Когда-то была у меня игрушка, деревянный человечек в синем плаще – тянешь за нитки, движется. Играя с ним, я заставлял его ходить, кланяться, говорил за него… практиковался, пока не возомнил себя великим искусником. Но однажды увидел, как за палочки с нитями взялась мать, и мой деревянный человечек принялся салютовать младшей из сестренок куда искуснее, чем в моих руках, и неудержимо смеяться, запрокидывая назад голову, и плакать, пряча лицо в ладонях. Да, с матерью я об этом ни разу не заговаривал, но как же зол был, как посрамлен!