Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Я раскрыл было рот, но он, приложив палец к губам, кивнул в сторону кормы.

– Только идти туда долго. Дней десять, а то и больше.

У меня екнуло сердце. Я-то думал, нам со Взморник предстоит путешествовать вместе еще, самое меньшее, месяц…

– А шлюпка еще там?

Крайт настороженно обвел взглядом соседние лодки, блеснув змеиными глазами в свете Зеленого, и я удивился: отчего он боится, как бы люди с них его не услышали, если его голоса не слышит даже Взморник?

– Да. И свободных мест на борту до сих пор куча. Одна из тамошних женщин сказала, около половины… хотя их поселение полным-полно приезжих, желающих отправиться в полет.

– Что там за поселение? Приличное, вроде Нового Вирона? Или, скорее, наподобие этого? – спросил я, указав взмахом руки на прибрежные хижины.

Крайт, хмыкнув, осклабился.

– Скорее уж, вроде одного из наших, дорогой папенька. Тебе придется не по вкусу.

– Что это значит?

– Ну да! Я объясню, а ты меня снова вруном в лицо назовешь?

– Ты и есть врун, Крайт. И сам знаешь это прекрасно. Куда лучше меня.

Крайт, гневно насупившись, пожал плечами.

– Ты с Он-Держать-Огонь говорил?

– Нет. Только с теми, кто еще не спал и изъявлял желание со мной поболтать.

На время умолкнув, он оглядел меня, словно взвешивая на весах. На каких? Этого я не смог себе даже представить.

– Взморник с собой возьмем?

– Сначала послушаем, что она сама скажет, – уклончиво ответил я. – По-моему, ей не слишком-то хочется лететь с нами неизвестно куда.

– Она сделает, как пожелаешь ты. Зачем вынуждать ее догадываться, чего ты желаешь?

– Тогда я ее с собой не возьму. И Малыша не возьму тоже. Кажется, весь этот материк покрыт лесом…

Тут я представил себе Малыша, живущего естественной для себя жизнью в местном лесу. Имеются ли на Затени дикие гусы, я не знал, но, очевидно, в подобных местах должно было найтись все, что ему нужно для счастья.

– В окрестностях Пахароку леса такие же?

– Даже лучше. Вверх по реке деревья куда как выше. И выше, и древней, и не такие вялые.

– Значит, там и отпущу его. На волю. Зачем лишать его радости?

– Да, раньше надо было сказать: его мы в любом случае с собой взять не сможем. С животными на борт нельзя. Можно, наверное, продать его там кому-нибудь…

Я отрицательно покачал головой: Малыш, как-никак, был мне другом.

– Ладно. Главное – Взморник… вот с ней будут трудности. По-моему, ты, Бивень, этого пока не понимаешь, но уж поверь на слово: будут.

Мне захотелось сказать, что до его появления трудностей с ней не было никаких – наоборот, она всячески мне помогала, однако я вовремя сообразил, какой простор открою его остроумию, и прикусил язык.

– Ну да, ну да, подмога и поддержка, – закивал Крайт и вновь осклабился, выставив наружу откидные клыки. – Не дергайся, мыслей я не читаю. У тебя на лице все написано.

– Если и так, там написана чистая правда, – отрезал я. – Как добраться до Пахароку?

– Я, сам видишь, кое-что знаю о человеческих обычаях. Но ты, будучи человеком, не только знаешь, но и понимаешь их. По-моему.

– Случается, – кивнул я.

– Случается! Чудесно! Говорил ли я, Бивень, как ты мне нравишься?

– Говорил, – вновь кивнув, подтвердил я, – но чересчур часто, чтоб это оказалось правдой.

– И тем не менее! Видишь ли, в чем штука: с тобой не понять, когда ты врешь, а когда – нет. В большинстве своем вы врете постоянно, как та же Взморник. Немногие – по пальцам пересчитать – честны почти во всем. Похоже, этот Шелк, о котором ты так любишь поговорить, как раз из них. И первые, и вторые откровенно скучны, а вот ты – дело другое. Раз за разом гадать заставляешь…

Я спросил, как в этом смысле обстоят дела с ним самим, хотя ответ знал заранее.

– Точно так же, как и с тобой. Вот еще причина для симпатии. Ну а теперь серьезно: поразмысли насчет своей женщины обязательно, да не на мой – на свой манер поразмысли. Она – существо человеческое, в точности как ты сам. Не вздумай, отыскав простейший ответ, выкинуть дело из головы.

– Да, с подобным подходом у меня перебор.

– Рад, что ты это понимаешь.

Я присел на планширь.

– Ну чего, чего, каких слов ты от меня добиваешься? Что мне нужен твой совет?

– Вряд ли он тебе вправду нужен. Просто, сдается мне, ты не подумал как следует, в каком положении она окажется, оставленная одна в Пахароку.

– С ней Малыш останется. Если что, защитит…

– Да-да, вот тебе и вольная жизнь в лесах! Ты, помнится, спрашивал, как туда добраться? Вверх по реке, на первой развилке вправо, на второй влево. Знаю, на карте у тебя начерчено по-другому, однако сюда я возвращался, следуя вдоль рек. Вот так-то… ну и долгим же, кстати, вышел полет!

– Думаешь, они позволят нам, всем троим – причем все мы якобы из Нового Вирона – занять три места в шлюпке?

Крайт кивнул.

– Я же говорю: шлюпка заполнена едва ли до половины, а в полет они хотят отправиться до зимы. После того как погода испортится, ждать еще кого-либо уже без толку, да и собравшиеся возмущаются… Затянут с ожиданием – больше потеряют, чем выиграют.

Пришла Вечерня. На сей раз я заметил, как она влезла ко мне в окно. Настанет у нас снова мир (если, конечно, настанет), надо будет выставить в саду еще одного караульного. Или забрать окна решетками. Решетки – оно, пожалуй, надежнее, проще, но… до сих пор не могу забыть отвращения к решеткам на окнах моей обители при мантейоне.

Я сообщил ей, что времени у нас еще не один час и мне не помешало бы хоть немного поспать перед выходом. Вечерня, пожаловавшись, что ей тоже хотелось бы поспать, да прочие жены не дают, полюбопытствовала, кто разбудит нас, когда придет время, и я заверил ее: проснусь, дескать, сам.

И вот проснулся. Вскоре отправимся. Разбужу Вечерню, дам ей приготовленную загодя записку – чистый листок бумаги, свернутый и скрепленный печатью. С этой запиской Вечерня, покинув спальню через окно, подойдет к охраннику у дверей в спальню и потребует впустить ее. Охранник, конечно, откажет. Тогда я, сделав вид, будто разбужен их голосами, отворю дверь, взгляну на записку, оденусь и уйду вместе с Вечерней, а главный садовник встретит нас у нижних ворот.

Всего-навсего написав эти слова, я невольно вспомнил о садике при своем мантейоне, на родине. Мы, мелюзга, звали его садом патеры Щуки, а после, глазом моргнуть не успев, нарекли садом патеры Шелка, а после – опять же, глазом не успели моргнуть – глядь, мы уже взрослые, садик в руинах (однако какое-то время я все равно сидел там, как прежде), а от того клочка земли, где некий безымянный авгур в далекой древности разбил сад, нас отделяет целая сотня тысяч (а хочешь, подставь сюда любое иное столь же несуразное число) лиг!

– Думаешь, человеку в твоем возрасте удастся отыскать еще одну такую же молодую девчонку, как она? – полюбопытствовал Крайт.

Ну да, разумеется, теперь-то я понимал: ему хочется взять ее с собой, на борт шлюпки.

– Или такую же красивую?

На это я, изображая изысканную учтивость, ответил, что девушек столь же прекрасных, как Взморник, нет и быть не может…

И ничуть не ошибся.

Вечерня настолько же молода – не удивлюсь, если Взморник на год-другой старше. Крапива – та сроду не отличалась ни красотой, ни даже миловидностью, но стоило ей улыбнуться, сердце мое таяло, точно воск в лучах солнца, и вновь растает, если сегодня ночью мне удастся увидеть ее улыбку.

В дорогу нужно взять иглострел, причем не разоружая тех, кому предстоит биться с врагом.

Сдаться мы не можем. Я не могу. Этим людям удалось привести меня сюда лишь потому, что я не смог бросить слепого Свина, отчего и лишился каких-либо шансов на успех. Да, ты можешь возразить: я, дескать, им ничего не должен, и сам я с этим до определенной степени соглашусь, но… Одно дело – сказать «я ничего им не должен», но объявить, что они заслуживают разорения, поругания и порабощения, – дело совершенно, совершенно другое.

Все это время я старался заменить им Шелка. Думал о Шелке день и ночь: как поступил бы он? Что он сказал бы в сложившемся положении? Из каких принципов исходил бы, принимая решение? Однако ответ на каждый из подобных вопросов существует всего один: он поступил бы честно, по совести – и, вне всякого сомнения, даже против собственных интересов. Так надлежит поступать и мне.

Сделаю вот что: постараюсь жить так, как старался жить Шелк. В конце концов, он-то успеха добился!

Не в силах усидеть на месте, расхаживал я из угла в угол этой просторной спальни. Роскошной спальни, выстроенной для меня поработителями. Расхаживал в мягких тапочках, дабы не разбудить Вечерню и не известить охранника за дверьми, что проснулся. Сюда я прибыл пленником – пусть почитаемым, но все же пленником, и оставался таковым. Сколь бы мягкосердечно, даже благоговейно ни обращались со мной Хари Мау и его друзья, на сей счет ни я, ни они сами вовсе не заблуждались.

Однако позволь уж мне быть честным с самим собой – прежде всего, с самим собой – и нынче ночью, и впредь. Со временем положение мое изменилось, изменилось еще до войны. Я – их правитель, их кальд. Я мог бы уехать отсюда, попросту уложив в седельные сумки кое-что из вещей, вскочив в седло и поскакав прочь. Никто бы и пальцем не шевельнул, чтоб помешать мне. Кто бы осмелился?

Да, я сказал «мог бы»… но не могу. Пленник волен бежать, если представится случай, а я ведь не пленник, потому и не могу. Да, я им ничего не должен. Пусть так. Нет, лучше вот как: этому поселению и его жителям в целом я ничего не должен, поскольку был увезен из Круговорота против собственной воли. Но как же быть с отдельными личностями, составляющими поселение? Неужто я ничего не должен ни Хари Мау, ни нашим штурмовикам? Людям, вместе с которыми проливал кровь?

А взять хоть того же Бахара? (Всего один пример, хотя я мог бы привести их целую сотню.) Он тоже один из тех, кто силой завез меня сюда. По моему приказанию он купил лодку, сел в нее и покинул родные места, крайне напомнив мне человека по имени Бивень, давнего моего знакомца. У меня нет ни малейших сомнений: сейчас Бахар трудится, выполняя возложенное на него поручение, и выполняет его со всем возможным старанием. Подтверждают сие три лодки с грузом, с простой, дешевой провизией, присланные нам недавно, и я нисколько не удивлюсь, если завтра к пристани подойдут еще три. Мой приказ он исполнил, не возразив ни словом, оставив мастерскую на подмастерьев. Неужто я ничего не должен Бахару?

Допустим, не должен. Это не так, но допустим.

Тогда что же с моими женами? Пехла и Альбухара ждут малышей. С каждой из них я лежал рядом, каждой нашептывал слова любви, для многих мужчин не значащие ничего. Неужто этим многим уподоблюсь и я, их супруг?

Твердо отвечу: нет. Не уподоблюсь.

И во все свои наставления, обращенные к сыновьям, я искренне верил сам. Согласен, человек я скверный. Жила всю жизнь так считал и был прав. Разумеется, до Шелка мне далеко, но неужели я скверен до такой степени? Да, я оставил Крапиву, но вовсе не бросил ее на поругание и смерть.

Ну и, наконец, Вечерня со всеми прочими ханьцами. Допустим, она сойдет только за жену и значит для меня не больше, чем та же Чанди. Значит ли она меньше? У нее есть мать с отцом, братья с сестрами, двое дядюшек и три тетки. Всех их она любит, но сейчас они во власти тирана, и если Гаон проиграет войну либо сдастся, останутся в его руках.

Вдобавок, если мы победим, я и иглострелом, и всем чем угодно разживусь без труда.

Вижу, я здесь писал о том поселении на берегу великой реки. Кажется, времени с тех пор миновала целая вечность…

Куда же я дел глаз майтеры? Да, разумеется, спрятал в самую глубину вон того, дальнего верхнего ящика. Не уложить ли его в седельную сумку прямо сейчас? То-то она обрадуется!

Да, и ризы. Ризы с семенной кукурузой. Где же они?

Нашел – в недрах платяного шкафа. Глаз Оливин положил в карман. На Зеленом мне посчастливилось проникнуть в секрет, которого ингуми не желали бы раскрывать никому. Да, я обещал хранить его в тайне, но кто когда-либо прочтет все это, кроме меня самого? Вдобавок, молчать я, конечно, поклялся, однако держать в тайне сам факт клятвы вовсе не обещал. Могу не только спасти их, но и пригрозить им, и оба средства без стеснения пущу в ход.

Эту войну мы должны, обязаны выиграть.

А после я отправлюсь домой.

Дописав эти слова, «А после я отправлюсь домой», я выкинул последнее из перьев Орева. Теперь пишу обычным – серым, гусиным, как все прочие… а описать, прежде чем наступит тот самый великий день, день, когда я смогу оставить эти края, нужно столькое, что я даже не знаю, с чего начать.

Как там назвал меня тот мальчуган, внук садовника? «Решателем»? Вот и сейчас мне предстоит принять кой-какое решение, пусть даже одно из самых мелких и незначительных: о многом ли написать до отъезда? Поскольку я твердо намерен увезти эту повесть с собой, ты наверняка скажешь: что бы я ни решил, разница невелика. Возможно, но мне нравится ощущение некоей завершенности в подобных вещах, возникающее, когда какому-либо делу подводишь какой-либо итог. Очевидно, изложить на бумаге все я за такой срок не смогу, однако надеюсь довести рассказ до отбытия посадочной шлюпки с Синего. Многие из дней, проведенных в полете, я предпочел бы забыть навсегда, а значит, закончить лучше всего, не добравшись до них, и после этого прекратить писать вовсе.

Однако перед тем как начать, мне следует описать, чем мы втроем занимались минувшей ночью: это, по крайней мере, не займет много времени. Все прошло в точности как было задумано, начиная с принесенной Вечерней записки и далее. Главный садовник, встретивший нас в условленном месте, привел с собой тощую смирную старую корову, и мы, шлепая по лужам, двинулись в путь сквозь пелену теплого проливного дождя. Поднять и сдвинуть камень оказалось намного трудней, чем я думал, глядя, как легко ворочают эти плиты четверо землекопов. Думаю, нам с садовником без помощи Вечерни сия задача оказалась бы не по плечу: мы и втроем-то еле управились. Затем садовник начал копать. Копал он всю жизнь, так что свое дело знает.

Говоря откровенно, под землей я не на шутку опасался отыскать всего-навсего нечто вроде засохшей медузы, труп существа наподобие Крайта. Нет, захороненная под плитой ингума оказалась похожа, скорее, на иссохшие останки ребенка. Возможно, она, даже извлеченная мной из могилы, пыталась, как у ингуми в обычае, прикинуться человеком, но если и так, вышло у нее – ужаснее некуда.

Мы с Вечерней попробовали заговорить с нею. (Вечерню я думал оставить поблизости, в карауле, но дождь лил такой, что корову нашу – и ту едва разглядишь, а уж явившегося среди ночи на площадь заметишь лишь после того, как он на тебя наткнется.) Увы, все наши старания оказались напрасны: ингума так ослабла, что не могла выговорить ни слова. Тогда я усадил ее верхом на корову и прижал пастью к шее несчастной скотины. И с тех пор уже раз десять успел вымыть руки.

Казалось, кормлению промокшей, курящейся паром, как и мы трое, ингумы не будет конца. Со временем она несколько увеличилась в размерах и, может быть, сделалась несколько светлее прежнего, хотя разглядеть цвет ее кожи в неверных отсветах Мехманова фонаря было отнюдь не просто, но этим все и ограничилось.

И тут…

Пожалуй, дальнейшего мне хоть сколь-нибудь содержательно не передать. Вот если б ты увидела все своими глазами, как мы! Два события, происшедших в один и тот же миг… но не могу же я описать оба разом: какое-то непременно окажется первым, а другое – вторым. Крапива, Крапива… прочтешь ли ты это когда-нибудь? А если прочтешь, что обо мне подумаешь?

Проливной дождь вдруг прекратился. Подобное здесь в порядке вещей: вроде бы льет как из ведра, конца-края ненастью не видно, однако еще секунда – и ничего, кроме капели с крыш домов вокруг рыночной площади. В тот же миг ингума соскользнула с костлявой коровьей спины, и, стоило ее ногам коснуться каменной мостовой – глядь, нет никакой ингумы! На ее месте, рядом с коровой, появилась женщина разве что самую малость выше Вечерни, жутко истощенная, с огнем в глазах, а голый череп ее будто бы покрылся невесть откуда взявшимися прядками жидких рыжеватых волос… однако я, захлестнув ее шею цепью и щелкнув замком, нащупал нечто совершенно иное.

– Ты, должно быть, гадаешь, чего ради мы тебя вызволили, – заговорил я.

– Нет, – отвечала ингума, окинув взглядом могилу, где так долго томилась в неволе. – А ты не желаешь ли закопать эту яму, пока ее кто-нибудь не увидел?

Разумеется, да: к тому времени как Мехман, завершив труд, бросил лопату, мы с Вечерней едва не приплясывали от нетерпения. Поначалу я собирался поговорить с ингумой там же, на месте, однако рассудил, что теперь, когда с неба не льет, торчать посреди площади – безумие чистой воды. Наскоро обсудив положение, мы решили перебраться в домик Мехмана на задах дворцового сада.

Неожиданным препятствием, и немалым, оказалась корова, от слабости едва державшаяся на ногах. Мехман, будь его воля, бросил бы ее там, на площади, но я, не желая оставлять за собой никаких следов, способных привлечь внимание к вскрытой могиле, не захотел об этом и слышать. Пленница предложила вернуть корове немного высосанной крови, однако, как бы ни обманывала меня ее внешность, огонь в глазах выдавал ингуму с головой, и я, сообразив, что у нее на уме, отверг предложение без колебаний.

В конце концов мы дотащили корову до сада, затворили ворота и позволили ей улечься. Нынче с утра Мехман собирался отвести ее на конюшни и сказать конюхам, что я решил взять ее на попечение: так порой изредка делают самые набожные из местных.

Пока я растолковывал ингуме, что узнал на Зеленом от Крайта, они с Вечерней ждали снаружи. Закончив, я постучал в окно, и оба вернулись в дом.

– Согласна ли ты выполнить все, что мы велим? – спросил я ингуму. – Или мне исполнить угрозу?

Ингума не ответила ни словом, только прикрыла лицо ладонями. Обнаженная безволосая змееподобная тварь в обличье женщины, она, пусть на время, утратила всю прежнюю гордость. Мехман с Вечерней, рассевшиеся по креслам в полушаге позади моего, молчали, не сводя с нее пристальных взглядов.

– Предупреждаю: откажешься – поделюсь сими знаниями со всем круговоротом. Я здесь правитель, так что мне поверят.

Стоило ингуме поднять голову, лицо ее вновь сделалось женским – прекрасным и в то же время порочным.

– Чего ты от меня хочешь?

Глаза ее оказались зелеными, хотя, возможно, это была только видимость.

– А ты сообразительна, – заметил я, тоже сев и уложив на колени вынутый из ножен меч.

– Более-менее. Грех жаловаться.

Костлявые плечи ингумы приподнялись и вновь поникли. Шириной плеч, не говоря уж о мускулах, она изрядно уступала Взморник – скелет, да и только.

Мехман, вспомнив о долге хозяина дома, поднялся на ноги.

– Не окажешь ли ты мне честь, раджан, угостившись чаем?

Видя, что доставлю ему этим немалое удовольствие, я согласно кивнул и попросил заодно принести мне тазик теплой воды, мыло и полотенце.

– Чаю, рани? – с поклоном обратился он к Вечерне.

Поначалу, обживаясь здесь, я даже не думал, что моих жен удостоят титула правительницы Тривиганта.

Вечерня, кивнув, улыбнулась, и Мехман с новым поклоном поспешил за дверь.

– Кабы думал, что знаешь ответ, спросил бы, долго ли ты пролежала в земле под тем камнем, – вновь обратился я к пленнице, – однако знать это тебе, полагаю, неоткуда.

Ингума отрицательно покачала головой.

– Думаю, годы.

– Согласен. Словом ты дорожишь?

– Данным по собственной воле? Да.

– Тогда дай слово исполнить в точности мой приказ.

Ингума качнула головой, да так энергично, что цепь на ее шее лязгнула, зазвенела.

– Пока на мне эта штука, мое слово – что пустой звук. Сними ее – вот тогда клятва меня и свяжет.

Я извлек из кармана ключ, но Вечерня ухватила меня за руку.

– Разве ты не удивился, что я не спрашиваю, – начала ингума, – зачем… зачем ты…

Возможно, ее чувства были чистой воды притворством, однако я в этом сомневаюсь.

– Я лишилась свободы. Ты надел мне на шею эту штуковину. Сними ее.

Кивком велев Вечерне остаться на месте, я снял с пленницы цепь.

– С этой минуты я повинуюсь тебе во всем, раджан, – потирая горло, словно натертое цепью до мозолей, объявила ингума.

Кожу ее там, где следовало быть порам, украшала едва заметная чешуя. Взглянув в окно, я обнаружил, что небо из черного сделалось серым.

– И поручишься в этом словом? – уточнил я.

– Да.

Прекрасно зная, что и ее нефритовые глаза, и впалые щеки – наполовину иллюзия, я все же невольно проникся к ней искренней жалостью.

– Да, даю в этом слово, если только ты не прикажешь отправляться обратно, в яму, навстречу смерти живьем.

– Не прикажу. А после того как выполнишь поручение, отпущу на все четыре стороны.

Вечерня негромко, с отвращением хмыкнула.

– Да, мне это тоже не по нраву, – признался я, – но что еще делать? Отправить ее драться за нас, а после убить?

Ингума, не поднимаясь с кресла, отвесила мне поклон – возможно, в насмешку, но, может, и от чистого сердца.

– Мне только что пришло в голову следующее, – заговорил я, рассудив, что лучше дождаться возвращения Мехмана. – Вы, ингуми, во многом сродни ящерицам, живущим в моем саду. Они умеют менять окраску, а посему из-за размеров и формы тела такую ящерицу, сидящую неподвижно, несложно принять за обломок бурой древесной коры, за зеленый лист и даже за лепесток розы нежно-телесного цвета. Да, признаю: как форма жизни, вы, ингуми, намного выше, но принцип, сдается мне, примерно тот же.

Нисколько не удивился бы, если б она заявила, что мы, все трое, – попросту крупные бесхвостые обезьяны (как, несомненно, ответил бы Крайт), однако пленница лишь согласно кивнула:

– Совершенно верно, раджан.

– Мне Пехла такую показывала, – вспомнила Вечерня. – Они мух языком ловят.

Ингума кивнула снова.

– Мы делаем то же, рани. Моего имени вы не спрашивали и своих не назвали…

Вечерня представилась, а я объяснил ей, что не интересовался именем ингумы, поскольку знал: как она ни назовись, любое имя окажется ложью.

– Если так, – сказала на это ингума, – значит, здесь, в вашем городе, мне и следует назваться Ложью… верно я выговариваю?

Тут к нам вернулся Мехман с теплой водой, мылом и полотенцем.

– Подноса у меня, к стыду моему, нет, раджан.

– Этого нужно стыдиться мне, а не тебе, – ответил я. – Я должен положить тебе лучшее жалованье и положу непременно. И поднос подарю. Вот этой ингуме хочется, чтоб мы называли ее именем, означающим «ложь», «лукавство», «обман»… как это будет по-местному?

– Джали.

– Благодарю тебя. Джали, этого человека зовут Мехман. А эту злобную женщину мы, Мехман, как ты и предложил, будем звать Джали.

Мехман поклонился ингуме.

– Так вот, Джали, – продолжил я, – первое: Мехману и его народу никакого зла не чинить.

– Я в твоей воле.

– Взгляни на него внимательно. Ни я, ни Вечерня на местных жителей не похожи, зато Мехман – типичный средний гаонец. Типичный житель нашего поселения: высокий, смуглый, но нос, рот и глаза – почти такие же, как у меня.

– Местных я видела, раджан.

– Прекрасно. Все они – мой народ. Чинить им зло нельзя. Нельзя ни при каких обстоятельствах, иначе… сама знаешь, как я поступлю.

– Будет исполнено, раджан. Однако я должна чем-то жить.

– И далеко не только жить, что понимаем мы оба. К этому я и собираюсь вот-вот перейти.

– А вдруг сюда явится еще ингума и нападет на кого-нибудь? – вмешалась Вечерня. – Мы ведь можем подумать, что это она.

– Действительно, можем. И вот поэтому она предупредит прочих ингуми, чтоб держались подальше… если, конечно, ей хватит здравого смысла. Далее. Джали, Вечерня родом из другого поселения, чужеземного поселения под названием Хань, воюющего с нашим поселением. Перед тобой юная ханька, куда привлекательнее подавляющего большинства.

Ингума замерла, не сводя голодного, остекленелого взгляда с лица Вечерни.

– Понимаю, раджан.

– Нападать на простых ханьцев либо жителей любого другого поселения тебе запрещается тоже. Однако штурмовики – все и каждый, бьющийся против нас, – дело другое. Они и есть твоя законная дичь.

Джали хотела было возразить, но тут же умолкла.

– Для тебя их более чем достаточно. Если хочешь, можешь также охотиться на их верховых лошадей и вьючной скот.

Ингума отрицательно покачала головой.

– Весьма великодушно, раджан, но от этого я откажусь.

– Сарказмом здесь дружбы не снискать.

– Разве я могу найти здесь друзей, раджан?

– Таким образом – нет. Согласна ли ты охотиться на ханьских штурмовиков, как я предлагаю?

– Я в твоей воле. Но хорошо бы мне раздобыть какую-нибудь одежду, – заметила Джали, огладив ладонями истощенное, с виду вполне человеческое тело. – И парик либо какой-нибудь головной убор. А также пудру, румяна и духи.

Я бросил взгляд на Вечерню. Та, понимающе кивнув, поспешила наружу.

– И пару-другую каких-нибудь побрякушек, раджан, если это не чересчур.

– Уверен, об этом Вечерня тоже как-нибудь догадается. Девушка она на редкость разумная.

Тут в комнату вошел Мехман с испускающим пар чайником и парой чашек, и я заверил его, что Вечерня вскоре вернется.

В третий раз ополоснув руки, я отхлебнул чаю и с благодарностью кивнул Мехману.

– Однако это еще не все, – предупредил я Джали.

– Еще поручения, раджан? Еще обязанности? Для меня?

Голос ее сделался столь женственным, что дух захватывало.

– Пусть будет так. Известно ли тебе, что там же, на площади, погребены другие ингуми?

Ее пустые глаза полыхнули огнем.

– Нет. Мы никогда не мучили вас так, как мучите нас вы.

– Так вот, я знаю, где именно они захоронены. Ханьцы – наши враги, но это касается только их бойцов. Об этом тебе уже сказано.

Мехман принес чашку ароматного чая для себя самого, и еще одну для Джали, и я указал ему на кресло.

– Не намерен ли ты, о милосерднейший раджан, откопать их и тоже заставить драться с врагом?

– Возможно. Вдобавок к охоте на силы ханьцев, я поручаю тебе любыми средствами, на твое собственное усмотрение, ослаблять их. Чинить им всевозможные неудобства. От подсказок, помня коварство и хитроумие вашей расы, воздержусь. Полагаюсь на тебя целиком. Делай все, что сочтешь нужным, – главное, не во вред нам.

– Понимаю, раджан.

– Сочтешь сделанное настолько внушительным, что о таких достижениях следует известить меня, возвращайся сюда. Мой дворец здесь, в том же саду, что и этот домик. Если день будет приемный, судебный, приходи на суд. Если нет, спросишь Вечерню… еще ее зовут Чота.

– Твои слуги могут выявить меня, раджан.

– Позаботься, чтоб не выявили. Если сделанное вправду серьезно ударит по врагу, мы с тобой, взяв Мехмана и Вечерню, спасем второго из твоих сородичей – в точности так же, как спасли тебя, и на тех же условиях. Пошлем его – или ее – против ханьской орды, подобно тебе. Когда любой из вас добьется выдающегося успеха, извлечем из земли третьего… и так далее.

– А выиграв свою войну, ты освободишь меня от данного слова? – настороженно, с непроницаемым лицом уточнила ингума.

– Именно.

– А остальных наших, до сих пор заживо погребенных в могиле, спасешь?

– Нет, – ответил я, покачав головой, – но объясню тебе и прочим освобожденным, где их найти. Если угодно, освобождайте их сами.

Ингума задумчиво, без спешки кивнула.

Вскоре после этого к нам вернулась Вечерня с платьем алого шелка, перекинутым через локоть, и парой украшенных изысканной инкрустацией ларчиков.

– Вот здесь туфли, – пояснила она, вручая один из них Джали, – хороший браслет слоновой кости и мое колечко, тоже слоновой кости, только не самое лучшее. У нас, в Хане, женщины не обвешиваются уймой бронзовых колец, как местные.

– Духи, – прошептала Джали. – Духи нужны обязательно.

Открыв ларчик, она извлекла на свет вычурный пузырек.

– Это не те, хорошие, что ты подарил, – сообщила мне Вечерня. – Это мне в Хане дали с собой, отправляя сюда.

Стоило ей умолкнуть, комната окуталась облаком густого, пряного аромата.

– Так много не надо, – предостерегла она Джали.

Джали рассмеялась – так мрачно, так торжествующе, что я невольно задумался, не совершил ли серьезной ошибки, спустя не одну неделю тревог и колебаний решившись испытать судьбу.

– А здесь дамская дорожная шляпка, – продолжила Вечерня, открыв второй, гораздо больший ларчик и запустив руку внутрь.

Шляпка оказалась широкополой и плоской, наподобие огромных размеров блюдца или суповой тарелки, туго сплетенной из белой соломки и перевернутой кверху дном.

Тут в дверь постучались. Мехман в ожидании указаний взглянул на меня, и я спросил, ждет ли он гостей.

– Дочку с ее мальчуганом.

– Надевай платье и ступай, – велел я Джали. – Что нужно делать, тебе известно.

Ингума проворно сунула ноги в туфли и натянула платье.

– Лучше бы ночью.

– Вокруг почти все еще спят, – успокоил ее я и повернулся к Вечерне. – Ларчик с румянами и прочим ты ей оставишь?

Вечерня кивнула.

Дочь Мехмана вновь постучала в дверь, и я велел Мехману впустить их, а для Джали добавил:

– Как только войдут, уходи сразу же.

Ингума – ясное дело, не показав настоящих зубов, – одарила скромную женщину с сыном лучезарной улыбкой и, придерживая дорожную шляпку, помчалась по мягкой зеленой траве со всех ног, так, что платье Вечерни вздулось за ее спиной парусом.

Мехман поклонился вошедшим.

– Моя дочь Зихра, раджан. Мой внук Лал.

Одетая проще простого, да еще вымокшая до нитки, его дочь исподлобья взглянула на нас с Вечерней и склонилась едва ли не до земли.

– Мы с рани заглянули к твоему отцу обсудить расширение грядок под лечебные травы, и тут нас застал дождь, – объяснил я.

Малыш Лал раскрыл было рот, но мать шикнула на него, не позволив сыну сказать ни слова.

– Ну а теперь нам пора во дворец, – продолжил я, – но прежде я должен сказать тебе нечто очень и очень важное. Уверен, после того как мы уйдем, твой отец подтвердит все сказанное. Доверять женщине, выпровоженной мной одновременно с вашим приходом, нельзя. Да, ты видела ее со мной и моей женой, но не подумай, будто это значит, что я верю ей, что ей следует повиноваться.

– Она воровка… нет, даже хуже воровки, – к немалому моему удивлению добавила Вечерня.

– Вот именно, – поднимаясь с кресла, подтвердил я. – Эта двурукая паучиха избавляет нас от крыс, но остается паучихой, понимаешь?

– А ты… Решатель, вот кто! – выпалил малыш Лал. – Другие говорят, говорят, говорят, а ты – раз, и решаешь: так, мол, и так!..

– Верно, – согласился я, – только решать все и за всех мне не по силам. К примеру, решать, нужно ли слушаться матушку, должен ты сам… и нести ответственность в случае непослушания – тоже. Скажи, Лал, как ты поступишь, если эта женщина в красном платье постучится к вам в дверь?

– На порог ее не пущу! – непреклонно объявил мальчуган.