Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Ничего. Пролетел над вашим островом, взглянул на твой дом и бумажную мельницу. Порой я любопытен, как и всякий другой. Еще видел женщину, стоявшую на берегу, глядя в море, изрядно старше, невзрачнее той, новой жены, с лодки, однако не сделал с ней ничего дурного. По-моему, она меня даже не заметила. Доволен?

Я кивнул.

– Прекрасно. Будь добр, возьми назад, – продолжил он, протянув мне пулевое ружье. – Я им воспользоваться все равно не могу, а ты можешь. Пусть лучше будет у тебя.

Я, молча приняв оружие, щелкнул предохранителем.

– Так ты не собираешься стрелять в меня? – усмехнулся ингум и шутовски поднял руки кверху.

– Нет. Нет, не собираюсь.

– Чувствую, ты вспоминаешь о чем-то. Не хочешь ли рассказать, о чем?

– Ни о чем особенном.

В висках жутко ныло, и надежда, на минуту-другую вернувшая меня к жизни, угасла. Может, сунуть в рот дуло, да и дело с концом? Возможно, так оно будет лучше всего…

– Расскажи. Пожалуйста.

Возможно, меня чересчур поразило слово «пожалуйста» в устах одного из этих чудовищ, а может, причина состояла в чем-то другом, но я уступил.

– Вспомнилось мне, что одна женщина – звали ее Синелью – однажды рассказывала Крапиве об одном человеке. Об изголодавшемся заключенном по имени Гелада, безнадежно застрявшем в подземельях. Круговорот Длинного Солнца, где я жил раньше, весь сплошь пронизан ужасными подземными коридорами…

– И Гелада безнадежно застрял в них, – поторопил меня ингум.

– Да, и очень хотел выбраться наверх. Кому бы на его месте этого не хотелось? При нем имелся лук, но Чистик, спутник Синели, сказал, что стрелять в них Гелада не станет, так как они – его единственный шанс. Без них ему из подземелий не выбраться.

– Совсем недавно все то же самое говорил тебе я. Говорил, и тебе следовало бы прислушаться. Вызволив тебя отсюда, я окажусь в ужасной опасности, не так ли? Если, конечно, загодя не избавлю тебя от пулевого ружья и ножа.

Лицо его, несмотря на довольно высокий лоб, очень напоминало морду какого-нибудь пресмыкающегося, но голос, казалось, принадлежал юноше… моему сыну.

– Нет, – возразил я, хотя уныние лишило меня всякой охоты спорить. – Если ты поможешь мне выбраться на волю, я ни за что не причиню тебе зла. Никогда, ни по какой причине.

Ингум поднялся на ноги.

– Сейчас я уйду, оставлю тебя, однако подумай вот о чем. Мы могли бы истребить вас всех, до последнего. Мы, как ты верно заметил, сильнее и умеем летать. Наша раса куда старше вашей, нам известно такое, о чем вам даже не приснится во сне. Отчего мы до сих пор не сделали этого, раз уж вы ненавидите и убиваете нас, когда только сумеете?

– Наверное, вам нужна наша кровь.

– Именно. Вы для нас – дойный скот.

Я ждал, что он взлетит, но он вскарабкался наверх по гладкой каменной стенке ямы, точно белка на дерево, причем так легко, что мне на минуту показалось, будто я смогу повторить сей трюк. Большой палец сам собой лег на предохранитель, однако без него я не сумел бы выбраться на свободу. Не мог я освободиться и от воспоминаний о временах, когда Жила еще не родился, а о Копыте со Шкурой мы даже не помышляли, а именно – как мы с Крапивой однажды тащили из трясины чужую корову в напрасной надежде, что в случае успеха хозяин отдаст ее нам…

Едва ингум скрылся из виду, я, опершись на пулевое ружье, словно на костыль, встал с земли и (вот дурень-то!) полез за ним следом, но только совершенно выбился из сил, а взобраться хотя бы до половины собственного роста так ни разу и не сумел.

* * *

Минувшей ночью я прекратил писать, поскольку не смог заставить себя взяться за описание остатка того дня, и пришедшей ему на смену ночи, и дня следующего – того самого, проведенного за слизыванием со стенок ямы росы, вначале лежа на животе, затем стоя на коленях, затем встав во весь рост, и, наконец, когда в яму заглянуло Короткое Солнце, а роса почти высохла, вытирая пальцами камень над головой да суя их в рот, как только они чуть увлажнятся. Все вместе составило, самое большее, пару пригоршней воды. Никак не более, это точно, а скорее, гораздо меньше.

Прежде я молился. Затем, когда посланный богами спаситель оказался Крайтом, проклял от всего сердца всех богов до единого. В тот день я уже не молился, не сыпал проклятьями… нет, ничего подобного.

О чем же мне так не хотелось писать прошлой ночью? А вот о чем… уж сегодня-то вечером я постараюсь собраться с духом и продолжить повествование. Как-то, пока я лежал на дне ямы, мне показалось, будто надо мной возвышается человек с длинным носом (то есть либо человек высокого роста, либо паук невиданной величины). Откуда-то зная, что при первом моем движении он исчезнет, я не шелохнулся и даже не поднял век. Тогда он коснулся каким-то предметом, который держал в руке, моего лба, и яма исчезла, как не бывало.

Яма исчезла, а я оказался в кухне Крапивы. Варившая похлебку Крапива на моих глазах добавила в котелок целую тарелку мелко нарубленного мяса, расшуровала огонь, обернулась, увидела меня. Мы обнялись, поцеловались, я объяснил ей, что в действительности меня здесь, в кухне, нет, что сейчас я лежу на дне ямы среди развалин какой-то башни, выстроенной Прежними на далеком-далеком острове, и умираю от жажды.

– Ох, ты! – воскликнула Крапива. – Сейчас принесу воды.

Сбегав к мельничному ручью, она принесла целый ковшик чистой холодной воды, но я не смог отпить из него ни глотка.

– Идем со мной, – сказал я. – Я покажу тебе, где я, а когда ты дашь мне эту воду там, смогу напиться.

С этими словами я взял ее за руку (да-да, дорогая моя Крапива, стиснул в ладони твою жесткую, натруженную ладошку) и повел было к яме, на дне которой лежал, однако она уставилась на меня, будто на какую-то жуть из могилы, и завизжала. Этого визга мне не забыть до конца дней, а после…

После я вновь оказался на дне ямы. В небе пылало золотом Короткое Солнце.

Ингум вернулся спустя час или два после того, как Короткое Солнце, миновав яму, скрылось из виду. Ухватившись пальцами ног за край ямы, он взглянул вниз, на меня, и я обнаружил, что на нем одна из моих рубашек и мои старые брюки. Слишком свободные в поясе брюки он засучил до колен, а рубашка вовсе висела на нем мешком, будто отцовский плащ на играющем во взрослого малыше.

– Бивень! – окликнул он меня. – Бивень!

Я, кое-как ухитрившись сесть, кивнул головой.

– Смотри, Бивень, что я тебе принес! Целую бутылку воды! – продолжал он, подняв бутылку над головой. – Прихватил с собою порожнюю и наполнил доверху из ручья, нашедшегося неподалеку отсюда. Ну, не умно ли с моей стороны?

Я хотел было заговорить, взмолиться: дай, дай мне, скорее, – однако не смог произнести ни слова и снова кивнул.

– Ты ведь пообещаешь за нее все что угодно, не так ли? – С этими словами он спрыгнул в яму. – Готов обменять эту бутылку на твое пулевое ружье. Что скажешь? Меняемся?

Должно быть, я согласно кивнул, так как бутылка оказалась в моих руках, однако ингум не отпускал ее тоже. Поднеся ее к губам, я пил, пил, пил… в жизни бы не поверил, что смогу осушить бутылку такой величины, даже не отнимая ее ото рта, но эту осушил одним духом.

– Ну что ж, теперь тебе легче, – не спрашивая, утверждая, заметил ингум.

– Да, – подтвердил я, обнаружив, что снова могу говорить, только голос кажется совсем не моим. – Да, так и есть. Спасибо.

– Знаю, знаю. Самому точно в таком же положении бывать случалось. А ведь я, Бивень, принес тебе не только бутылку воды, но и моток веревки. Не то чтоб толстой, но, думаю, выдержит. Нести что-либо в полете, видишь ли, очень, очень нелегко. Во-первых, ноша вниз тянет, а во-вторых, держать ее, кроме ступней, нечем.

В доказательство он задрал ногу, да так, что далеко не всякий из людей сумел бы повторить сей трюк, и я обнаружил, что пальцы на ней не уступают длиной пальцам моих рук и вдобавок заканчиваются когтями.

– Спасибо, – повторил я. – Благодарю тебя от всего сердца.

– Вскоре я… или, вернее, я и моя веревка вытащим тебя отсюда. Однако тебе придется помочь нам, а прежде пообещать кое-что. Торжественно пообещать.

Я с вымученной улыбкой кивнул.

– Вопрос! – Вытянутый им в мою сторону указательный палец тоже заканчивался когтем. – Ты – человек разумный? Последовательный? Бесстрастный? Готов ли ты следовать разуму, куда бы он ни привел?

Я, запинаясь, промямлил, что прилагаю к этому все усилия и считаю себя таковым.

– Тогда вернемся назад. Нет, не к лодке: возвращаться в такую даль нам с тобой незачем. Давеча я хотел разобраться, отчего ты меня ненавидишь, и ты объяснил: оттого-де, что мне требуется пить твою кровь, и еще потому, что один из нас обманул тебя, притворившись одним из вас там, в другом круговороте. Помнишь?

– Да, – подтвердил я, даже не представляя, к чему он клонит.

– До этого ты прогнал меня со своей лодки, несмотря на то, что я не пытался тебя обмануть. Если я не стану пить твою кровь – а я не стану, даю в том слово – прогонишь ли ты меня снова?

Жажду я утолил, но совершенно ослаб, а еще мне порядком нездоровилось.

– Если сумею.

– Отчего же?

– Один из вас чуть не погубил моего сына.

Голова ингума закачалась из стороны в сторону.

– Но ведь не я же! Более существенных резонов у тебя нет?

– Еще ты пил кровь Малыша, а если б сумел, насытился бы и кровью Взморник.

– Хорошо. Даю слово не пить и их крови. Но знай: дальше этого я не пойду. Мне, как и тебе, нужна пища. Итак, позволишь ли ты мне остаться на лодке, если я тебя вытащу?

Вполне уверенный, что спасать меня он не собирается, я ответил: да, дескать, позволю.

– Твоя репутация в вашем поселении неплоха. Вправду ли ты – человек слова? Священно ли для тебя твое слово, пусть даже данное мне?

– Да, – подтвердил я.

– Не слишком уверенно… Слушай же. Ты идешь в Пахароку.

Должно быть, в тот миг мои глаза открылись чуточку шире прежнего.

– Да. Люди с той, другой лодки рассказали и это. Признай: ты идешь в Пахароку.

– Мы… стараемся добраться до Пахароку.

– Вот, уже лучше. Там ты собираешься взойти на борт посадочной шлюпки и лететь к тому большому кораблю.

Я кивнул, но, сообразив, что кивка недостаточно, добавил:

– Мы надеемся долететь назад, до Круговорота, как ты и говоришь. Уж я-то – точно, и Взморник возьму с собой, если она согласится, и если ее пустят на борт.

Ингум, изогнув запястье назад, в обратную сторону (подобного не вышло бы ни у одного человеческого существа), ткнул себя пальцем в грудь.

– Я хочу лететь с вами. Поможешь ли ты мне в этом, если я помогу тебе отсюда выбраться?

– Да, – вновь сказал я.

Ингум с кривой улыбкой закачался из стороны в сторону, совсем как патера Кетцаль.

– Неужели?

– Да, помогу.

– Нет уж, придется тебе дать обещание посущественнее. Слушай, Бивень. Я помогу тебе добраться к нужному месту до отлета посадочной шлюпки всем, чем сумею. Думаешь, я буду чинить тебе препятствия? Ничего подобного. Наоборот, окажу всю посильную помощь. Вот ты говоришь, мы сильны. Неужели тебе не пригодится в пути сильный друг? Еще ты превозносил наше хитроумие. Оно тоже к твоим услугам. Нет, не спеши отказываться, доверься мне. Доверься мне, иначе погибнешь.

– Я тебе верю, – ответил я, причем ответил чистую правду. Таково уж мерило человеческой (по крайней мере, моей) любви к жизни: ингум потребовал от меня доверия, если я хочу жить, и я поверил ему без разговоров.

– Хорошо. Позволишь ли ты мне отправиться с тобой и помогать тебе? Готов ли дать слово не раскрывать моего истинного естества никому?

– Да, если ты вызволишь меня из ямы.

– До искренности все еще далеко… Веришь ли ты в богов? В каких? Кто они?

Я одним духом отбарабанил имена Девятерых.

– Который значит для тебя больше всех? Назови его!

– Всевеликий Пас.

– Ты что-то утаиваешь. Думаешь, сможешь меня одурачить, поскольку я могу одурачить тебя? Ошибаешься, и лучше усвой это с самого начала. Кто из богов значит для тебя больше всех?

На том мое сопротивление и кончилось.

– Иносущий. И Пас.

Ингум заулыбался.

– Нравишься ты мне, Бивень. Вправду нравишься. Так я тебя, того и гляди, полюблю. Слушай дальше. Клянусь Пасом, Иносущим и моим собственным божеством не питаться ни твоей кровью, ни кровью Взморник, как ты ее называешь. И крови твоего ручного гуса не выпью больше ни глотка. Кроме того, клянусь блюсти сию клятву без плутовства, без двурушничества и без казуистики. Блюсти не только ее букву, но дух. Этого довольно?

Я кивнул головой.

– Тогда все остальное – пустая трата времени, ну да не страшно. Не страшно. Кроме того, я клянусь, пребывая с тобою на лодке, не обманывать тебя, притворяясь одним из вас, и даже не пробовать притвориться твоим сородичем. Что тебе еще сказать? В чем заверить?

– Ни в чем, – отвечал я.

– Тем не менее я продолжу. Слушай, Бивень. Какая тебе разница, где я буду охотиться на твоих соплеменников, здесь или там? Станет ли их кровь драгоценнее на борту… э-э… пустотного корабля?

– Нет.

– Совершенно верно. Разницы – ни малейшей. Просто мне без лишнего соперничества будет легче кормиться. А здесь нас, охотящихся на твоих друзей и родных, останется одним меньше.

Тут он на пару секунд умолк, оценивая мою реакцию.

– Ну а если я оставлю тебя здесь, кто, по-твоему, Бивень, начнет охоту на твою семью? На ту милую женщину и ваших с нею детишек, оставшихся дома, на острове Ящерицы? Не сомневаюсь, ты ведь об этом подумал?

Я отрицательно покачал головой.

– Я, разумеется, кто же еще! Допустим, я оставлю тебя здесь, в яме, но не просто оставлю и позабуду о тебе навсегда. Нет, я вернусь туда с весточкой о тебе, а ты не сумеешь их защитить. Нужно ли выразиться еще яснее? Если да, я готов.

Я вновь покачал головой.

– Ладно. Поклянусь чем угодно – Пасом, Иносущим, и твоим божеством, если позволишь.

– И тогда сможешь рассчитывать на мою дружбу и помощь. На сей счет повторяться не нужно?

– Не нужно, – подтвердил я.

– Тогда поклянись принять то и другое. Не убивать, не ранить меня, не гнать меня прочь и не выдавать кому бы то ни было по каким бы то ни было причинам. И всеми силами позаботиться, сделать все возможное, чтоб я оказался на борту посадочной шлюпки к моменту ее отлета. Чтоб мы оказались там оба.

Произнося эту клятву, я порой запинался, путался в выражениях, но ингум всякий раз терпеливо меня поправлял.

Стоило мне закончить, он отвернулся прочь.

– Прости, Бивень. Мне вправду очень, очень жаль. Почти… почти. Ты старался, как только мог. Если смогу, вернусь завтра.

Прежде чем я успел сказать хоть слово, ингум снова вскарабкался по стенке ямы наверх.

Тут я сломался. Наверное, в сердце я все же трус. Возможно, все люди таковы, но я-то уж точно. Я клялся, молил, ударился в слезы, завизжал во весь голос, вновь зарыдал… и лишь после этого он обернулся. Остановившись на краю ямы, ингум по имени Крайт обернулся, воззрился на меня во всем моем ничтожестве. Возможно, заулыбался, оскалился, а то и зарычал – определенно сказать не могу.

– Бивень? – только и сказал он.

– Да! – вскричал я, с мольбой протягивая к нему руки, обливаясь слезами, точно в раннем детстве.

– Нет, Бивень, не убедила меня твоя клятва. И никакая из клятв, которую ты можешь дать, думаю, не убедит. По крайней мере, сегодня… а может, и никогда. Я не могу тебе верить, и даже не знаю, чем ты мог бы…

На этом он оборвал фразу, умолк – возможно, только затем, чтоб полюбоваться моими слезами.

– Постой! – захлебываясь рыданиями, продолжил я. – Пожалуйста, подожди! Позволь сказать еще кое-что!

– Ладно, – кивнул ингум. – Минуту-другую послушаю… если вздор нести не начнешь.

– Выслушай меня… это все, о чем я прошу. Мой дом на Ящерице. Ты видел. Сам говорил, что пролетал над островом и видел Крапиву на берегу.

– Дальше.

– Я выстроил его сам, и жили мы в нем многие годы. И мне известно, как и что у нас в доме устроено. Разве это не очевидно? Уж тут-то ты должен мне поверить.

– Пока что верю, – вновь кивнув, подтвердил ингум.

– Изнутри и окна, и дымоход забраны решетками. Обе двери запираются на надежные замки, а, кроме того, на засовы. Тяжелые деревянные засовы – их нужно поднимать и опускать. Когда конъюнкция на носу…

– А она уже на носу. Дальше.

– Когда конъюнкция на носу, двери запираются на засов постоянно. Жена запирает их с затенью, даже если я еще тружусь на мельнице. Чтобы попасть домой, приходится стучаться.

– То есть ты предлагаешь постучаться и скопировать твой голос. Что ж, дело вполне возможное.

– Нет, – покачав головой, возразил я. – Будь добр, позволь досказать. У меня… у меня есть идея получше.

– Что ж, давай послушаем, – откликнулся он, причем его голос вполне мог бы оказаться голосом Жилы.

– Когда конъюнкция позади, она забывает… не запирает дверей на засовы вообще. Говорил я ей, говорил, но все без толку. Если я засовы не заложу, никто о них и не вспомнит.

С этими словами я сунул руку в карман, вынул ключ от дверных замков и показал ему.

– Ты хочешь отправиться в Круговорот. Но если не попадешь туда… если мы туда не попадем… останешься здесь. С ключом от наших дверей.

Ингум призадумался, хотя как знать: возможно, его колебания были чистой воды притворством.

– Но обещай вернуть его обратно, если мы оба попадем в Круговорот, – добавил я.

Лицо ингума сделалось бесстрастным, точно змеиная морда.

– А ты поверишь моему обещанию?

– Да. Да. А как же.

– Тогда поверь и этому. Я вытащу тебя немедля, как только ты бросишь мне ключ.

И я послушался. Правда, ослаб настолько, что не сумел добросить до него ключ с первого раза, и ключ, зазвенев о каменную облицовку в ладони от края ямы, упал на дно, а я, бросившись ловить его в воздухе, едва не упал сам.

Ингум, опустившись на колени, протянул вниз сложенные горстью руки.

– Я жду, Бивень.

Я бросил ключ кверху снова, и чешуйчатые ладони сомкнулись вокруг него на моих глазах.

Ингум, не говоря ни слова, поднялся, сунул ключ в карман, отвернулся и неуверенно, подволакивая ноги, двинулся прочь.

Случается порой, что время ничего не значит. Так вышло и на сей раз. Сердце в груди колотилось как бешеное, а я утирал, утирал лицо ладонями…

Возвращение ингума показалось мне чем-то сродни теофании. Я так хотел, жаждал увидеть его, что, увидев, похолодел от ужаса: вдруг он мне только чудится?

– Прихвати мое пулевое ружье, – сказал он. – Может понадобиться.

Я послушно забросил ружье за спину, перекинув ремень через плечо.

– Я не настолько тяжел, чтоб поднять тебя. Ты меня просто вниз стащишь, – продолжил он, сбросив в яму моток веревки. – Другой конец привяжу к одному из вон тех кустиков. Сможешь выкарабкаться – ты спасен. Не сможешь…

Умолкнув на полуслове, он только пожал плечами.

Конечно же, я не пропустил ни единой опоры, ни единой бреши в каменных плитах и постарался вспомнить во всех подробностях, как Шелк карабкался на стену вокруг виллы Крови, а после забрался в сам особняк, но ничего не помогало. В конце концов помог мне Крайт, ухватив меня за руку, а когтистыми ступнями упершись в небольшое углубление, вытоптанное им же самим. На ощупь его ладошка – гладкая, холодная, сильная – оказалась отвратительно мягкой.

И вот наконец миг свободы настал. Утвердившись на краю ямы, которую успел изучить во всех подробностях, я бросил прощальный взгляд вниз, оглядел напоследок кости и камни на дне, ворох палой листвы и обрывки ползучих стеблей.

– Ну а веревка? – спросил ингум. – С собой заберем?

Я отрицательно покачал головой.

– А вдруг потребуется? Я ее с твоей лодки принес.

Значит, шлюп цел! Одна эта уже новость придала мне толику сил.

– Оставь, – велел я. – Мало ли, еще кто-нибудь туда свалится.

Долгий путь назад, к шлюпу, мы проделали вместе.

– Ты же умеешь летать, – напомнил я ему, когда мы остановились передохнуть. – Отчего не летишь туда? А я приду как можно скорее.

– Боишься, что я тебе не доверяю?

Сие я, разумеется, опроверг.

– И правильно. Уж теперь-то, когда ты выбрался из ямы, да при ноже, не говоря о моем пулевом ружье, сомневаться в тебе просто глупо. Ты ведь запросто мог бы убить меня да забрать ключ из кармана.

Я согласно кивнул, хотя про себя подумал, что убить его оказалось бы далеко не так просто, как он говорит.

– Я собираюсь стать одним из вас. На самом деле, уже стал… с того времени как позаимствовал у тебя одежду. И потому теперь должен подражать вам, а значит, идти пешком, пусть даже ходьба для меня изрядно трудна, – с горькой улыбкой сообщил он. – Как по-твоему, похож я на настоящего мальчишку?

Я отрицательно покачал головой.

– Вот видишь? Я слово держу. Однако той девице, которую ты зовешь Взморник, буду казаться мальчишкой, и всем прочим, кого мы ни встретим, тоже, если только они не… ну, сам понимаешь. Таким образом, летать я не могу. Не могу летать, поскольку летать не можете вы. Скажи, ты парадоксы любишь?

Я ответил, что Шелк любил их куда сильнее.

– То есть в точности как ты и говоришь, был много мудрее тебя. Однако прежде чем мы с тобой, Бивень, расстанемся, я тебе ими до смерти надоем: парадоксов у меня в запасе – хоть отбавляй. Вот, например: кто попытается жизнь свою сберечь, тот потеряет ее, а кто жизнь потеряет, тот ее обретет. Как тебе этот? Нравится?

– Может, и понравился бы, если б я понял, в чем суть, – ответил я.

– Парадоксы объясняют все, – возразил Крайт, – и посему сами объяснению не поддаются.

* * *

Разумеется, то был второй его парадокс… или, скорее, великая истина, воплощенная в парадоксе, а суть ее в том, что суть вещи не описать, не выразить через саму вещь. Вот, для примера, на днях явился сюда, ко мне на суд, гадатель. Явился, как сам сказал, отчасти за разрешением заниматься у нас в поселении своим ремеслом, а отчасти (но это уже мои собственные догадки), поскольку надеялся снискать здесь известность.

Одним словом, он вызвался предсказать по звездам мое будущее. Я отказался, заметив, что на дворе полдень и звезд он, даже выйдя наружу, не разглядит. На это он возразил, объявив, что точно знает их положение и без этого, развернул перед нами добрых две дюжины обширных карт и пустился в долгие, витиеватые разглагольствования, которых никто из нас понять не сумел.

Я оборвал его, объявив, что для предсказаний судьбы ему не требуется ни мое, ни чье-либо еще позволение, пока он ведет себя подобающе, и прибавил, что он волен брать плату со всякого глупца, согласного платить за гадания.

Тогда гадатель ретировался в дальний угол зала, и вскоре я позабыл о нем, но спустя час-другой он снова вышел вперед и во всеуслышанье объявил, что прорицание для меня готово. (Прорицание его оказалось обычной смесью лести с угрозами: я, дескать, приведу к победе три чужих для меня поселения; предстану перед уголовным судом; чужим вернусь на родину сыновей; обрету новую любовь и так далее и тому подобное – пересказывать весь этот вздор целиком, право слово, не стоит трудов.) Когда он умолк, я осведомился, каким образом мне – или любому другому из тех, кому он предсказал судьбу, – убедиться в достоверности его предсказаний, а он торжественно, без тени улыбки объявил: их достоверность-де подтверждают сами звезды!

Ясное дело, все вокруг расхохотались, однако я редкий день не слышу доводов подобного рода, причем высказываемых с абсолютной уверенностью. Допустим, кто-либо о чем-то свидетельствует, а если в его свидетельстве возникают сомнения, клянется, что это чистая правда, и… И дюжина человек глубокомысленно кивает головой: дескать, раз он клянется, что это правда, значит, так оно и есть.

Да, все это довольно просто, но как же быть с первым из парадоксов Крайта? Сейчас мне думается, он намекал, что меня обрекло на погибель стремление выбраться из ямы любой ценой. Хватило бы мне мужества отвергнуть помощь ингума, меня мог бы спасти кто-то другой, а может, я сумел бы выкарабкаться сам и со временем вернулся к себе, в собственный дом, которого, уверен, не увижу более никогда.

Никогда… никогда в жизни, пусть даже бури и волны пощадили, обошли его стороной.

* * *

Повесть свою я собирался продолжить (или, скорее, возобновить) нынче же ночью, рассказав, как мы с ингумом проделали путь со склона горы к шлюпу, как отправились на поиски Взморник и так далее. В таком случае я вплотную приблизился бы к тому моменту, когда получил от нее то самое колечко.

Однако времени у меня нынче ночью будет не слишком-то много, и лучше уж я воспользуюсь им, чтоб описать нечто, случившееся днем. Происшествие это в некотором смысле прямо касается всего, о чем я хотел написать, а до отложенного я тоже вскорости доберусь.

С утра один из поселенцев пришел просить на суде защиты от Прежнего народа. Разумеется, просителя подняли на смех, а я, восстановив благочиние, заметил, что его же собственные соседи, местные поселенцы, не допуская и мысли о существовании Прежних в наше время, ему не верят, и предложил для начала представить нам хоть какие-нибудь доказательства собственной правоты, имеющиеся в его распоряжении, не то его, чего доброго, совсем засмеют.

В ответ человек этот (а зовут его Барсат) признался, что не имеет никаких доказательств существования Прежнего народа, помимо свидетельства супруги, каковую готов представить суду назавтра, но принялся клясться: он, дескать, сам видел Прежних целых три раза, и настроены они были отнюдь не дружески.

Я спросил, чем же он мог их обидеть. Этого он не знал – по крайней мере, ответил, будто не знает. Тогда я попросил описать, при каких обстоятельствах ему довелось увидеть их в первый раз. Барсат ответил, что отправился в джунгли нарубить дров, но вдруг увидел их – около полудюжины, стоявших или сидевших в чащобе, глядя на него без малейшего дружелюбия, – и повернул обратно. На вопрос, сколько их было в точности, он ответить не смог, чем навлек на себя новые насмешки.

Вот это-то вкупе с очевидной искренностью и убедило меня: он не лжет. Если б лгал, его свидетельство оказалось бы куда обстоятельнее и уж точно куда поразительнее… а кроме того, когда Соседей собирается более двух, сосчитать их, согласно моему собственному опыту, весьма нелегко.

* * *

Когда мы с ингумом начали спуск с горы, час был уже поздний, а идти быстро либо подолгу ни он, ни я не могли. Однако ни в коем случае не воображай, будто я упал духом – нет, я отнюдь не отчаялся. Здоровье внушает нам бодрость, а хвори и немочи – печаль да тоску… по крайней мере, таково уж расхожее мнение. Сам я могу сказать только, что не чувствовал себя столь же хворым и обессилевшим никогда в жизни, но мое сердце рвалось из груди от радости. Я выбрался, выбрался! Свободен! Избавлен от гибели и даже от жгучей жажды, в конце концов превратившейся в пытку куда хуже, страшней безысходности. Окрестные скалы и древние, обросшие бородами мхов деревья казались невыразимо прекрасными, сам вольный воздух был просто чудо как хорош. Ингум заверил меня, что знает кратчайший путь к шлюпу, и мне невольно вспомнилась добрая дружба патеры Кетцаля с Шелком. Быть может, этот ингум станет добрым другом Взморник и мне?

Поразмыслив, я довольно быстро внушил себе, что он им уже стал.

Утолив жажду водой, принесенной ингумом в бутылке, а после напившись из показанного им ручья, я почувствовал зверский голод. Утешало одно: провизия на шлюпе имелась, и вдобавок мы с ингумом вполне могли заметить ускользнувшую от нас со Взморник дичь.

«В таком случае, – думалось мне, – я пристрелю ее, освежую и съем на месте».

С этим мыслями я снял с плеча пулевое ружье и двинулся дальше, держа его наготове.

Стоило нам одолеть около двух третей пути, в ветвях необъятного эвкалипта, рухнувшего считаные дни тому назад, что-то зашуршало. Вокруг к этому времени почти стемнело, и шорох увядающей листвы я расслышал куда явственнее, чем разглядел движение.

Сняв оружие с предохранителя, я осторожно двинулся вперед, и как только листва зашуршала снова, вскинул ружье к плечу.

– Не стреляй, пока не разглядим, кто там, – встревоженно шепнул ингум.

Но я его не послушал. Вполне уверенный, что знаю, где затаился зверь, я твердо решил если не застрелить, то ранить его, убеждая себя, что после этого выследить подранка не составит труда.

Как только ветви зашуршали в третий раз, я нажал на спуск, но ингум хлопком ладони сбил мне прицел, и все это произошло куда быстрее, чем я завершил сию фразу.

Не успели отзвуки выстрела стихнуть, как к нам с быстротой молнии (скорость гусы на коротком расстоянии могут развить потрясающую) ринулся вырвавшийся из укрытия Малыш. Случись все это пятью минутами позже, будь тень самую малость темнее, он раскроил бы мне туловище от бедра до плеча. На мое счастье, в последний миг он сумел узнать меня, а заодно узнал и ингума и на полном ходу свернул к нему.

Да, об умении патеры Кетцаля летать я писал, а в подземельях даже слышал хлопанье его крыльев, однако собственными глазами в полете его не видел ни разу. Здесь, на Синем, мне доводилось наблюдать ингуми в полете не раз и не два, но только издали, так что они казались кем-то вроде нетопырей или даже птиц. В тот миг в сумерках под сенью деревьев я увидел взлетающего ингума буквально на расстоянии вытянутой руки. Выглядело это вот как: ингум подпрыгнул кверху, пропуская под собой несшегося к нему Малыша, руки его истончились, раздавшись вширь, вытянулись в длину, натянувшие кожу, точно паучьи тенета, пальцы тоже сделались длинными-длинными – каждый длиннее моей руки… Согласен, описание не слишком-то ясное, но каким образом описать все это иначе, яснее, я себе даже не представляю. Затем он замахал руками, причем не медленно, как обычно машут крыльями ингуми в полете, но лихорадочно, торопливо, подняв в абсолютной, мертвенной тишине нешуточный шквал. Развернувшийся назад Малыш прыгнул следом, целя в него клыками…

Однако удар его угодил в пустоту. Ингум исчез во тьме среди пышных ветвей, как не бывало.

– Малыш! Малыш! Это я! – окликнул я Малыша и присел, как обычно, на борту шлюпа.

Малыш двинулся ко мне без спешки, явно прекрасно (не хуже меня самого) помня, как я стрелял в него меньше минуты назад, и прекрасно видел, что пулевое ружье до сих пор у меня в руках. Тогда я, отложив ружье в сторонку, заговорил с ним, и, хотя уже не припомню, что такого сказал, слова мои, очевидно, подействовали: вскоре он сунул лобастую голову мне в ладони, как делал порой, пока мы плыли вдвоем по волнам широкого-широкого моря. Говорил я с ним, трепля его за уши, почесывая морду, пока день не подошел к концу и на небе не загорелись звезды, и, несомненно, наговорил кучу вздора, но кое-что весьма меня впечатлило, а посему непременно должно быть описано. Вот, кажется, точные мои слова:

– А ты, Малыш, думал, я вовсе сгинул, верно? Ну так к тому все и шло. Бедный Малыш! Бедный, несчастный Малыш! Думал, нет меня больше в живых…

И тут Малыш согласно кивнул.