Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Что ж, хорошо, – продолжал Шелк. – Теперь поймите, пожалуйста, вот что. Благословение и покровительство Паса распространяется не просто на весь круговорот как единое целое. Снизошло оно и на каждую из отдельных его частей, и большинству оных сопутствует поныне. Однако время от времени Пас – отнюдь не без веских причин! – лишает покровительства ту или иную часть сотворенного по его воле круговорота. Часть эта может оказаться чем угодно – деревом, полем, зверем, человеком и даже целым городом. В нашем случае это, вне всяких сомнений, здание – то самое, в котором мы ныне собрались, с некоторых пор ставшее частью вашего дома, отчего он весь целиком и лишился Пасова покровительства.

Пока все это укладывалось в головах слушателей, Шелк снова оглядел их лица – одно за другим, одно за другим. Все девушки относительно юны, две-три разительно, необычайно красивы, многие, если не большинство, более чем симпатичны, но на Мукор ни в коей степени не похожа ни одна…

– Что сие значит, спросите вы? Означает ли это, что дерево тут же зачахнет, а город погибнет в огне? Нет, вовсе нет. Допустим, у одной из вас имеется кошка на редкость вздорного нрава – вечно кусается, царапается, и, наконец, хозяйка, в гневе вышвырнув ее на улицу, захлопывает за нею дверь. Разумеется, эта кошка, некогда принадлежавшая ей, не погибнет сию же минуту, но если на нее нападет стая псов, защитить ее будет некому, а любой прохожий сможет безнаказанно пришибить ее камнем либо забрать себе. Точно так же выходит и с теми из нас, кто лишается благословения Паса. Сколь мне известно, некоторым среди вас довелось претерпеть одержимость, и спустя пару минут я попрошу одну из них описать пережитое.

Невысокая смуглая девушка у края первого ряда осклабилась, и хотя лицо ее от этого почти нисколько не изменилось, Шелку показалось, будто под девичьей кожей явственно виден череп. Слегка опомнившись, он осознал, что резной набалдашник одолженной Кровью трости с головой львицы в его руках скользок от пота, а испарина, крупными каплями выступившая на лбу, вот-вот потечет в глаза, и поспешил утереть лоб рукавом риз.

– Вот этот предмет за моей спиной был некогда Священным Окном… и вряд ли кто-либо из присутствующих настолько невежественен, что не знает об этом. Когда-то через Окно сие говорил с людским родом сам Владыка Пас, не говоря уж о прочих богах: как всем вам известно, они также говорят с нами при помощи Окон, сооруженных Всевеликим Пасом в равной мере для них и для нас. Разумеется, есть у них и другие способы, позволяющие говорить с нами, и способов этих не перечесть… гадания авгуров – лишь один из них, однако это отнюдь не умаляет значения Окон, главного средства общения богов с людьми. Следовательно, стоит ли удивляться тому, что Пас лишил сей дом своего покровительства, после того как мы оставили его Окно в небрежении, в неисправности? Подчеркиваю: мы, поскольку не снимаю вины и с себя самого. В разгуле демонов виновны все мы, все жители Вирона без исключения! Готовясь к обряду экзорцизма, я сделал все, что сумел, дабы привести в порядок ваше Окно. Очистил и затянул контакты, срастил и соединил заново разорванные кабели, провел кое-какие другие, более сложные ремонтные работы… но у меня, как видите, ничего не вышло. В вашем Окне по-прежнему нет ни проблеска света, ни искорки жизни. Оно закрыто для Паса, и нам остается только надеяться, что он, удовольствовавшись не деянием, но искренностью стремлений исправить упущенное, вновь благословит этот дом, согласно нашим общим мольбам.

С полдюжины девушек начертали в воздухе символ сложения.

Одобрительно кивнув им, Шелк устремил взгляд в лицо невысокой смуглянки.

– Ну а сейчас я обращусь непосредственно к демонице, таящейся среди нас, ибо знаю: она здесь и слышит меня. Слушай же, демоница: великий бог, именуемый Иносущим, отдал тебя в мою власть. У тебя, как нам обоим известно, также имеется окно. Окно твое я способен закрыть и запереть, когда пожелаю. Оставь же дом сей навсегда, не то я сделаю это сегодня же! – провозгласил он, с силой ударив о сцену тростью, одолженной Кровью. – Тебе говорю: изыди!

Девицы вздрогнули, ахнули хором, глумливая ухмылка смуглянки исчезла, как не бывало. Казалось, ее терзал жар, но жар этот на глазах унялся, схлынул, унося с собой и горячечный бред.

– Что ж, пока сказанного мною довольно. Орхидея, недавно я спрашивал Синель, не вселялась ли демоница в тебя, и Синель ответила: нет. Так ли это?

Орхидея кивнула.

– Будь добра, встань и ответь вслух, громко, чтобы все слышали.

Орхидея, поднявшись с места, смущенно откашлялась:

– Нет, патера, в меня демоница не вселялась ни разу… и век бы мне, скажу откровенно, такого счастья не знать.

Несколько из девиц захихикали.

– Не бойся, впредь ни с кем из вас ничего подобного не случится. Полагаю, в этом я смело могу ручаться. Однако тебе, вне всяких сомнений, известно, с кем это уже произошло. Назови их.

– Фиалка и Крассула.

Шелк взмахнул тростью.

– Фиалка и Крассула, встаньте, будьте добры.

Обе нехотя поднялись на ноги. Фиалка оказалась одной из самых высоких, кареглазой брюнеткой с гладкими, глянцевито блестящими волосами, а Крассула – худой, простоватой, скромной до неприметности.

– Однако это не все, – объявил Шелк. – Насколько мне известно, среди вас есть по крайней мере еще одна жертва демоницы. Если ты испытала на себе одержимость, сделай одолжение, встань, хоть Орхидея и не называла твоего имени.

Кровь в заднем ряду с усмешкой пихнул Мускуса локтем, а тот, не прекращая чистки ногтей кончиком длинного ножа, улыбнулся ему в ответ. Девушки зашептались, таращась одна на другую, а невысокая смуглянка медленно поднялась с места.

– Благодарю, дочь моя, – продолжил Шелк. – Да, это ты и есть. Теперь демоница тебя оставила?

– Думаю, да.

– Вот и мне тоже так думается. Как тебя зовут, дочь моя?

– Мак, патера… только мне до сих пор малость не по себе.

– Понятно. Видишь ли, Мак, чуть ранее Орхидея в разговоре со мной обмолвилась о тебе, поскольку… – Тут Шелк едва не сказал, что причиной тому полагает полную внешнюю противоположность Синели, но в последний момент прикусил язык. – Поскольку ты весьма привлекательна с виду. Возможно, сие как-то связано с одержимостью, хотя этого я, разумеется, точно знать не могу. Скажи, Мак, когда ты пребывала во власти демоницы?

– Только что.

– Будь добра, громче. По-моему, тебя не всем слышно.

Мак повысила голос:

– Только что… до тех пор, пока ты, патера, не сказал: изыди.

– А что ты, Мак, чувствовала в это время?

Невысокая смуглая девушка задрожала.

– Нет, если тебе чересчур страшно, не говори. Хочешь, садись на место.

– Знаешь, я… будто бы умерла. Стало плевать на все… и я вроде здесь, однако где-то далеко-далеко. Вижу вокруг все то же самое, а означает оно совсем не то, что раньше… не объяснить что. И люди стали пустыми изнутри, будто одежда, которую никто не носит. Все до единого, кроме тебя.

– А я, – подала голос Фиалка, – перед тем лучшие заколки в прическу воткнула и вдруг взяла да положила одну на умывальник. Сама не хотела, а положила, а слив ее – раз! – и вроде как проглотил. И ведь хорошая заколка была, вправду хорошая, с бирюзой… а меня только смех разобрал!

– Ну а ты, Крассула, что скажешь? – кивнув Фиалке, спросил Шелк.

– А мне захотелось летать, и я полетела. Встала в постели, спрыгнула и вроде как полетела по комнате. Он меня – хлесть по уху, а мне плевать!

– Это не минувшей ли ночью? Вчера под утро демоница вселилась в одну из вас. Выходит, ее жертвой стала ты, Крассула?

Худенькая девушка молча кивнула.

– И визжала, стало быть, ты? Я в то время проезжал мимо, по Ламповой, и слышал визг.

– Нет, визжала не я… Дриадель. Демоница вернулась, и я начала швыряться во всех чем попало. А с полетом – то было в первый раз, еще в прошлом месяце.

Шелк, снова кивнув, устремил задумчивый взгляд к потолку.

– Благодарю, Крассула. И Мак с Фиалкой, конечно же, тоже благодарю от всего сердца. До сего дня мне еще ни разу не представлялось случая побеседовать с теми, кто побывал во власти демона, и ваши свидетельства могут оказаться крайне полезными.

Мукор убралась восвояси: по крайней мере, ее черт в чьем-либо лице Шелк больше не видел. При встрече на Солнечной улице Кровь говорил о людях, человеческих существах, способных вселяться в других людей… Интересно, не закрадывалось ли ему в голову подозрений, что демоница, повадившаяся докучать этому дому, – его собственная дочь?

Поразмыслив, Шелк счел за лучшее не давать Крови времени на раздумья о дочери.

– Ну а сейчас мы споем песнь, которую будем петь, продолжая обряд. Прошу всех встать и взяться за руки. Кровь, ты, и Мускус, и остальные должны петь тоже. Пройдите вперед, возьмите за руки стоящих рядом.

Слов «Хвалы Всем Богам» большинство собравшихся, конечно, не знало, однако Шелк разучил с ними припев и три первых куплета и в итоге добился вполне похвального исполнения – тем более что Мускус, обычно столь скупой на слова, подкрепил его на удивление недурным тенором.

– Прекрасно! Репетиция окончена, и сейчас мы приступим к обряду. Начнем снаружи. Вот этот горшочек краски и кисть загодя благословлены и освящены, – пояснил Шелк, продемонстрировав всем то и другое. – Прежде всего выберем среди вас, живущих в сем доме, пятерых. Этим пятерым под пение прочих предстоит восстановить изображение пустотелого креста над дверьми с Музыкальной улицы. Лучше всего, если среди них окажутся три девушки, испытавшие на себе власть демоницы. После этого мы трижды торжественно обойдем дом по кругу, а затем вновь соберемся здесь и завершим изгнание.

Снаружи, под изумленными взглядами уличных пострелят, таращившихся, тыкавших пальцами в сторону кучки до сих пор в большинстве своем полураздетых девиц, Шелк выбрал еще двух дополнительных их представительниц, остановив выбор на самых легких из тех, что относились к происходящему серьезнее остальных. Признаться, под открытым небом, посреди Музыкальной, «Хвала Всем Богам» звучала жидковато, однако пара дюжин сторонних зевак почтительно обнажили головы. Посерьезневшие, Кровь с Гольцом торжественно, по очереди, подняли каждую из пятерых избранниц на плечи, и вскоре практически стершийся пустотелый крест, гаммадион за гаммадионом, обрел изначальную яркость. После того как крест подчеркнули итоговой линией, Шелк сжег кисть и остаток краски в самой большой из кадильниц.

– А жертвы ты приносить разве не собираешься? – удивилась Орхидея. – Те, прежние, приносили.

– Я именно это и сделал, – объяснил Шелк. – В жертву не обязательно приносить живых тварей. То, что свершилось на твоих глазах, именуется бескровным жертвоприношением. Буде обряд экзорцизма потребуется повторить, мы принесем в дар богам животное и обведем священное начертание его кровью. Понимаешь ли ты, в чем суть жертвоприношения и чего ради мы все это делаем? Я полагаю, что зло вошло в твой дом именно этой дверью, с Музыкальной улицы, ибо только она ведет в оскверненный мантейон извне.

Орхидея неуверенно кивнула.

– Прекрасно, – с улыбкой подытожил Шелк. – Верша вторую часть обряда, мы трижды торжественно, колонной, обойдем по кругу весь дом. Я, возглавляя ход, буду читать Хресмологическое Писание. Тебе лучше всего идти следом за мной, а четверо мужчин пусть займут места так, чтоб поддерживать порядок.

Откашлявшись, он возвысил голос и обратился разом ко всем:

– Шагать в ногу, подобно колонне штурмовиков, необходимости нет! Нужно всего лишь не нарушать процессии, не растягиваться и внимательно слушать, что я буду читать.

Вынув из кармана очки, он протер рукавом стекла и водрузил их на нос. Одна из девиц нервно захихикала.

Засмеялась бы точно так же и Гиацинт, увидев его с этими крохотными, вечно слегка испачканными линзами поверх глаз? Безусловно, да: ведь во время их встречи она смеялась даже над куда менее забавными вещами…

Тут Шелку впервые пришло на ум, что в ее смехе будто бы слышалось искреннее веселье. Действительно, в то время у него на сердце тоже сделалось весело, пусть и без видимых причин.

Прочищая горло, он освежил в памяти собственные чувства.

Нет. Определенно, веселье – не то слово… не то. Счастье – вот это будет вернее.

Счастье…

Попробовав вообразить, как его мать угощает Гиацинт мутным зеленоватым лаймадом, которым они каждый год утоляли жажду в самую жаркую пору, Шелк потерпел полное фиаско.

– «Во-первых и в-главных, демон глумится над собой более всего, когда он начинает, насколько это в его силах, как бы нарывать, вспучиваться раковой опухолью на теле круговорота, поскольку негодовать на что-либо в круговороте означает отрываться от полубожественной его природы, каковой крепко держится природа всякой другой части. Глумится он такоже, когда отвращается от человека достойного или еще кидается во вражду с намерением причинить ему зло, как бывает с душой разгневанных».

Тут Шелк рискнул оглянуться назад. Орхидея следовала за ним, молитвенно сложив перед собою ладони, девицы тоже старательно блюли порядок, однако некоторые, кажется, слышали его с трудом. Ничего не попишешь, пришлось снова возвысить голос:

– «В-третьих, демон глумится над самим собою, когда сдается наслаждению или боли. В-четвертых, когда, актерствуя, делает или говорит что-нибудь притворно и лживо. В-пятых, когда отправит безо всякой цели какое-либо деяние или устремление, действуя произвольно или бессвязно, между тем как…»

Едва процессия завершила половину третьего, последнего круга, над головами идущих со звоном разбилось окно, осыпав замыкавшего неровную колонну Журавля дождем осколков стекла.

– Это всего-навсего бегущая прочь демоница, – заверил доктор жмущихся к нему девиц. – Крик поднимать ни к чему.

Орхидея, остановившись как вкопанная, подняла голову, устремила взгляд в сторону выбитого окна.

– Там же одна из моих комнат!

Словно в ответ ей, из окна повелительно, гулко, но мелодично загремел женский голос, голос невиданной силы:

– Пусть ваш авгур взойдет ко мне!

Лика прекраснее этого Шелк не видел еще никогда. Казалось, он парит за стеклом в селларии Орхидеи, чуть выше намека на шею и плечи, а улыбка на губах его обладательницы выглядела одновременно невинной, манящей и чувственной, причем, слившиеся воедино, эти три выражения становились новым, четвертым – неведомым и непознаваемым, влекущим и ужасающим.

– Я наблюдала… ждала тебя… Шелк? Шелк. Какое чудесное имя! Я всю жизнь, всю жизнь люблю шелк, Шелк. Иди же сюда. Сядь. Ты ведь хромаешь, я видела. Придвинь кресло к стеклу. Ты починил неисправное Окно. Пусть не совсем, не до конца, но починил, а ведь оно теперь, как ты, Шелк, и сказал, – часть этого дома.

Шелк, опустившись на колени, склонил перед нею голову.

– Будь добр, сядь. Я хочу видеть твое лицо. Быть может, ты не питаешь ко мне почтения? Нет? Тогда сделай милость, выполни мою просьбу.

– Слушаюсь, о Великая Богиня, – ответил Шелк и поднялся на ноги.

Кто она? Наверняка не Эхидна: слишком красива и сердцем, кажется, слишком добра. У Сциллы восемь, либо десять, либо дюжина рук, однако руки в стекле не видны. Может, Сфинга? В конце концов, сегодня как раз сфингица, ее день…

– Сядь, Шелк. Вижу: вон, позади тебя, есть небольшое кресло. Как мило, что ты привел в порядок наш терминал!

Глаз такого оттенка, как у нее, Шелк не видел еще никогда. Необычайно глубокая, насыщенная, их синева казалась почти черной, хотя в действительности они вовсе не были ни черными, ни даже темными, а тяжесть прикрывавших их век наводила на мысли о слепоте.

– Я бы явилась тебе уже тогда, но не смогла. Видела тебя превосходно и слышала тоже, а вот явиться… увы. Очевидно, потоку лучей не хватает энергии. Он и сейчас не включается. Какая досада! Быть может, ты сумеешь исправить и это?

Лишившийся дара речи, Шелк молча кивнул.

– Благодарю тебя. Не сомневаюсь, ты постараешься. Полагаю, чиня тот терминал, ты исправил этот, только как же он пылен! – Смех богини прозвучал словно перезвон далеких колоколов – колоколов, отлитых из металла, что драгоценнее всякого золота. – Ну, не забавно ли? Разбить окно я смогла. Взяв нужную ноту и держа ее, пока стекло не треснуло. Поскольку слышала, как ты что-то читаешь снаружи. На первый мой зов ты не откликнулся… видимо, не расслышал?

Больше всего на свете Шелку хотелось пуститься в бегство, но вместо этого он лишь покачал головой.

– Да, о Великая Богиня, так и есть. Не расслышал и ужасно о том сожалею.

– А вот протереть это стекло я не могу. Протри стекло за меня, Шелк, и я прощу тебя.

– Если ты, о Великая Богиня, не… Мой носовой платок перепачкан в крови. Возможно, в этом…

– Ничего страшного, если, конечно, кровь высохла. Будь добр, выполни мою просьбу. Ты ведь не против?

Шелк извлек из кармана носовой платок, испятнанный кровью Дриадели. С каждым шагом к стеклу ему все сильнее казалось, что сейчас он вспыхнет огнем либо рассеется в воздухе, словно дым.

– Однажды мне довелось видеть, как он погубил около тысячи… около тысячи человек, большей частью мужчин. Дело было внизу, на площади, а я все видела со своего балкона. Их принудили встать на колени лицом к нему, и некоторые остались коленопреклоненными даже после смерти.

Скольжение ветхого, испачканного в крови платка вверх-вниз по прекрасному лику богини казалось верхом кощунства, однако стоило стереть пыль, черты ее словно бы сделались куда реальнее его собственных. Нет, это не Мольпа: лик Мольпы прикрыт прядями волос. Не Мольпа и не…

– Как бы хотелось мне лишиться чувств! Однако он наблюдал за мною со своего балкона, много выше, с флагом над этой штукой… над такой невысокой стеной. Я тогда гостила в доме его друга и видела столькое… Впрочем, меня это более не волнует. Приносил ли ты мне жертву сегодня или, может, вчера? К примеру, этакого крупного, пухлого белого кролика либо белую птицу?

Тут-то, услышав о предпочитаемых ею жертвах, Шелк и понял, кто перед ним.

– Нет, о Киприда, – ответил он, – каюсь, не приносил, но искуплю сей грех, как только смогу.

Смех богини вновь поверг его в трепет.

– Не стоит. Либо пусть жертву принесут те девицы. От тебя мне нужно иное служение. Но ты хромаешь. Теперь-то уж, будь так добр, сядь. Хотя бы ради меня. Кресло там, за твоей спиной.

С великим трудом подбиравший слова в присутствии богини, Шелк обнаружил, что, глядя в ее лицо, извлекать их из памяти гораздо, гораздо трудней. Кивнув, он невольно сглотнул. Что там слова – припомнить бы хоть ее атрибуты!

– Да, о Великая Богиня Киприда… Прошлой ночью я… повредил лодыжку.

– Выпрыгнув из окна Гиацинт, – улыбнувшись самую чуточку шире, продолжила за него Киприда. – Ни дать ни взять черный кролик громадной величины! А прыгать вовсе не стоило. Знаешь что, Шелк? Ги ведь не сделала бы тебе ничего дурного. Не то что этим большущим мечом – пальцем тебя бы не тронула. Ты пришелся ей по сердцу, Шелк. Я пребывала в ней, мне ли не знать?

Шелк кое-как перевел дух.

– Но ведь без этого я утратил бы… анипотенцию лицезреть тебя, о Нежная Киприда.

– А, все это из-за того, что Эхидна позволяет тебе видеть нас в Священных Окнах! Будто ребенку…

– Да, о Нежная Киприда, позволяет… В бесконечной своей доброте.

– А я, получается, первая, Шелк? До меня ты богов не видел?

– Не совсем так, о Нежная Киприда. Не совсем так. Надеялся узреть… быть может, в преклонные годы, как патера Щука. И вдруг вчера, во дворике для игры в мяч… и еще накануне ночью! Войдя без стука в гардеробную той девушки, я увидел там, в стекле, игру красок, очень похожих на Священную Радугу. Конечно, сам я не видел ее никогда, но нам объясняли… мало этого, заставляли заучивать и повторять описания наизусть.

Сделав паузу, Шелк вновь перевел дух.

– Вдобавок мне думалось… все время, с тех самых пор, как я впервые воспользовался стеклом в схоле, думалось, что кто-либо из богов вполне может воспользоваться стеклом тоже. Можно я сообщу обо всем этом в схолу?

Киприда помолчала, задумчиво морща лоб.

– Пожалуй, нет… Нет. Нет, Шелк. Об увиденном не рассказывай никому.

Шелк, не вставая с кресла, изобразил поклон.

– Да, накануне ночью я являлась туда, но вовсе не ради тебя. Всего-навсего оттого, что порой прихожу к Гиацинт поиграть. Сейчас она очень похожа на меня в былые годы, но это ненадолго. Ей уже двадцать три… а тебе, Шелк? Сколько тебе лет?

– Двадцать три, о Нежная Киприда.

– Вот видишь? Мне удалось возбудить твои чувства, я знаю. Столько лет воздержания! – вздохнула Киприда, едва уловимо покачав головой. – Столько лет воздержания, и вот ты видишь богиню. Меня. Неужто оно того стоило?

– Да, о Любящая Киприда.

Богиня вновь залилась восторженным, радостным смехом.

– Да? Почему же?

Вопрос надолго повис в безмолвии жаркой, раскаленной солнцем селларии: сколько Шелк ни подстегивал мысли, разум отказывался пробуждаться наотрез.

– Мы ведь… Мы ведь во многом подобны животным, Киприда, – с запинкой заговорил он, наконец-то рискнув нарушить молчание. – Питаемся, растем, производим потомство и умираем. Самое скромное приобщение к высшему существованию стоит любых жертв.

На этом он умолк, дожидаясь ответа, однако богиня не ответила ни слова.

– На самом деле то, чего требует от нас Эхидна, – не такая уж великая жертва, даже для мужчин. Я лично всю жизнь считал это пустяком, мелким знаком внимания, демонстрирующим ей – да и всем вам – серьезность наших намерений. Зато мы избавлены от тысячи тысяч ссор и унижений, а не имея собственных детей, считаем своими их всех.

Улыбка на прелестном лице богини померкла, сменившись выражением скорби. Сердце Шелка тревожно сжалось, ухнуло куда-то вниз.

– Что ж, Шелк, больше ты меня не услышишь. А если услышишь, то уж точно не скоро. Впрочем, нет: в скором времени жди меня снова. За мною охотятся…

Безупречный лик богини померк, исчез из виду в хороводе разноцветных пятнышек. Поднявшись на ноги, Шелк обнаружил, что жутко замерз в пропотевшей насквозь рубашке и ризах, хотя в комнате царит жуткий зной, и безучастно уставился на выбитое окно. Окно оказалось тем самым, распахнутым им во время разговора с Орхидеей. Очевидно, к сему его подтолкнули боги – сама Киприда, однако Орхидея вновь затворила окно, едва он ушел… а ведь ему следовало бы это предвидеть.

Дрожи, охватившей все тело, сопутствовало ощущение, будто он пробуждается от сна.

Казалось, опустевший дом заполнен жутким безмолвием доверху. От кого же он слышал, что тише всего в тех домах, где нечисто, за миг до того, как тишину нарушат призрачные шаги? Разумеется, все до единого ждут снаружи, на Ламповой улице, где он оставил их… Ждут его возвращения, а он ничего, ничего не сможет им объяснить!

С этими мыслями Шелк представил себе обитательниц дома, безмолвно, неровной вереницей стоящих внизу, под окном, глядя друг на дружку, а то и попросту вдаль. Многое ли им удалось услышать? Вполне вероятно, ни слова.

Как ни подмывало его запрыгать, заорать, швырнуть в окно или в потемневшее стекло безвкусным кубком с так и не тронутым Орхидеей бренди, Шелк преклонил колени, начертал в воздухе знак сложения и вновь поднялся, навалившись всей тяжестью на одолженную Кровью трость.

Снаружи к Шелку немедля подступил Кровь, требуя ответа, кто призвал его наверх, но Шелк лишь отрицательно покачал головой.

– Так-таки и не скажешь?

– Ты ведь не веришь ни в богов, ни в демонов. Чего ради рассказывать тебе о том, над чем ты разве что посмеешься?

– Это был вовсе не демон! – воскликнула девушка с волосами, высветленными до того же соломенно-желтого оттенка, что и волосы Шелка.

– Обо всем, что ты могла слышать, надлежит молчать, – оборвал ее Шелк. – Тебе и слышать-то ничего не следовало.

– Мускусу с Окунем было велено разыскать всех девиц в заведении и собрать их на эту твою церемонию, – буркнул Кровь. – Если они кого-то проморгали, мне нужно об этом знать. Орхидея, ты своих девочек помнишь. Глянь-ка, все здесь или как?

Лицо Орхидеи застыло, подобно каменной маске.

– Все, кроме Дриадели, – кивнула она.

Мускус воззрился на Шелка, словно желая его прикончить. Встретившись с ним взглядом, Шелк отвернулся, возвысил голос и заговорил, обращаясь разом ко всем:

– Мы так и не завершили третьего круга, однако без этого не обойтись. Будьте добры, вернитесь по местам. И ты, – добавил он, стукнув пальцем по плечу Крови, – займи прежнее место в процессии.

Писание во время его отсутствия, заложив пальцем место, где он был вынужден прерваться, берегла Орхидея. Открыв увесистый том на нужной странице, Шелк двинулся дальше и вновь принялся читать вслух, по слову на шаг, как того требовал ритуал:

– «Человек сам творит себе условия, необходимые для движения вперед, борясь с животными страстями и уступая оным, и ни природа, ни опыт духовный, ни опыт материальный для сего не нужны. Источник своих страданий – он сам, и только он сам, однако воздействие этих страданий всякий раз весьма и весьма существенно, вот о чем надлежит неукоснительно помнить!»

Однако все эти слова не значили ничего: смысл их полностью затмевал сверхъестественно прекрасный лик Киприды. Казалось, она нисколько, ни в чем не похожа на Иносущего, и тем не менее Шелк чувствовал, что оба они едины, что Иносущий, говоривший с ним бессчетным множеством голосов, ныне попросту заговорил еще одним, новым. Да, сколько бы раз с того бесконечного мига во дворике для игры в мяч Шелк ни напоминал себе о предупреждении Иносущего – помощи, дескать, не жди, сомнений не оставалось: помощь ему ниспослана и будет ниспослана вновь. Руки его задрожали, голос сорвался, дал петуха, точно мальчишеский.

– «…обладает всего лишь мирскими амбициями и стремлениями!»

Что ж, вот и двери оставленного в небрежении мантейона с пустотелым крестом Паса, ярко, насвежо выведенного над притолокой черной, еще не успевшей просохнуть краской. Звучно захлопнув Писание, Шелк распахнул створки, ввел процессию внутрь и, заметно прихрамывая, поднялся на сцену, некогда – алтарную часть мантейона.

– Будьте любезны, сядьте. Не важно, кто с кем: надолго я вас не задержу. Обряд почти завершен.

Опершись на трость Крови, Шелк подождал, пока все не рассядутся.

– Сейчас я обращусь к демонице. Вижу, замыкавший процессию – Окунь, если не ошибаюсь, – закрыл за собой двери. Для данной части обряда их необходимо открыть.

Из памяти вмиг, словно волею одного из богов, всплыло имя худенькой девушки.

– Крассула, ты сидишь ближе всех. Не будешь ли ты любезна распахнуть двери пошире? Благодарю тебя. Поскольку ты – одна из испытавших на себе власть демоницы, пожалуй, финальную стадию экзорцизма уместно начать с тебя. Скажи, память у тебя хорошая?

Крассула истово замотала головой.

– Ладно. Кто на память не жалуется?

– Я, патера, – поднявшись с места, объявила Синель. – Я на память не жалуюсь, и в горле у меня с ночи еще ни капельки не было.

Шелк в неуверенности сдвинул брови.

– Пожалуйста, можно мне?

Поразмыслив, Шелк неторопливо кивнул. Ясное дело, поступок ее похвален… вот только справится ли? Будем надеяться, да.

– Запоминай формулу, которую потребуется изречь каждому в свою очередь: «Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся». Запомнила? Повтори-ка для верности.

– Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся.

– Прекрасно. Надеюсь, тебя слышали все. Закончив, я укажу на тебя. Тогда ты громко произнесешь собственное имя, а затем повторишь формулу: «Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся». Затем я укажу на следующую из собравшихся, на девушку рядом с тобой, и ей также потребуется, произнеся свое имя, повторить формулу, только что услышанную от тебя… и так далее. Всем ли вам все понятно?

Говоря, Шелк вновь, в который уж раз, обвел взглядом лица слушателей. Нет, Мукор и след простыл.

– Прекрасно, – подытожил Шелк, заставив себя как можно шире расправить плечи и выпрямить спину. – Буде в сих стенах пребывает кто-либо, явившийся не во имя богов, тебе говорю я: изыди! Именем Всевеликого Паса, Могучей Сфинги, Сциллы-Испепелительницы…

Звучащие под сводами мантейона имена казались обычными словами – пустыми, тщетными, словно дуновения жаркого ветра, то и дело докучавшего городу с самой весны, настолько, что имя Эхидны застряло у Шелка в горле.

– Именем Иносущего и Нежной Киприды, я, Шелк, велю! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

С этими словами он указал на малиновокудрую девушку, и та во весь голос произнесла:

– Синель! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

– Волчеягодник! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

После девушек то же самое звучно, отчетливо произнесла Орхидея. Голос Крови, едва очередь дошла до него, и вовсе загремел, словно гром: следовало полагать, актерскими наклонностями природа его отнюдь не обделила. Тенор Мускуса, наоборот, прозвучал еле слышно, и в этот миг у Шелка создалось отчетливое впечатление, будто он не гонит прочь – призывает демонов.

Ожидавший своего часа на верхней из трех ступеней, Шелк указал на Окуня. Произнося собственное имя, Окунь запнулся, зато формулу пророкотал без запинки, и Шелк торопливо, невзирая на боль, поспешил вниз.

– Журавль, – заговорил доктор Журавль, чья очередь оказалась последней. – Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся. Ну а теперь…

Шелк, громко захлопнув двери, ведущие на Музыкальную, запер их на засов.

– Ну а теперь, – продолжил Журавль, – мне тоже пора вас покинуть: я уже опоздал. Лодыжку береги, не скачи жеребцом!

– Всего хорошего, – откликнулся Шелк. – Спасибо за лечение и за то, что подвез сюда, избавив от лишней ходьбы. Все могут идти, – добавил он в полный голос. – Обряд изгнания демона завершен.

Под гнетом внезапно навалившейся усталости он опустился на вторую из трех ступеней и размотал повязку. Девушки зашумели, заговорили все разом. Хлестнув повязкой о тускло-красные плиты пола, Шелк вспомнил науку Журавля и что было сил швырнул повязку в ближайшую стену.

Оживленно болтающие девушки гурьбой повалили на двор, и вскоре вокруг сделалось тихо. Решивший, что остался один, Шелк поднял взгляд. Прямо перед ним, как всегда молча, уперев руки в бока, стоял Мускус.

– Да, сын мой? В чем дело?

– Ты когда-нибудь видел, как сокол бьет насмерть кролика?

– Нет. Увы, все детство, за вычетом одного года, я провел здесь, в городе. Ты хочешь о чем-то поговорить со мной?

Мускус отрицательно покачал головой:

– Я просто хочу показать тебе, как сокол бьет кролика.

– Что ж, хорошо, – ответил Шелк. – Я весь внимание.

Однако Мускус не отреагировал на его согласие ни словом, ни даже жестом. Подождав с полминуты, а может, чуть больше, Шелк поднялся и крепко стиснул в ладони трость Крови.