Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Истинный смысл слов андрогина я понял лишь спустя добрый десяток секунд. Затем ноздри защекотал тошнотворно-сладкий аромат жареной плоти Теклы, в ушах вновь зазвучал тревожный шелест листвы. В момент сильнейшего нервного напряжения позабыв, сколь бессмысленны подобные предосторожности в этой полной лукавства комнате, я огляделся, дабы удостовериться, что нас никто не подслушает, а после, сам того не желая (сознательно я намеревался перед тем, как признаться в связи с Водалом, расспросить его поподробнее), потянулся к самому неприметному отделению ташки, за кусочком стали, формой похожим на лезвие ножа.

Андрогин улыбнулся.

– Как чувствовал, что ты можешь оказаться тем самым… Жду я тебя уже который день. Старику снаружи и многим другим наказано приводить ко мне всех чужаков, представляющих интерес.

– Я был заключен в аванзале, – сообщил я. – Оттого и потерял столько времени.

– Но, вижу, тебе удалось бежать. Что ж, это лишь к лучшему. Вряд ли тебя отпустили бы, прежде чем мой человек сумеет туда заглянуть, а времени остается не так уж много… три дня тиаза, а после я должен отбыть восвояси. Идем, в Сад я тебя провожу, хотя нисколько не уверен, что тебе позволят войти.

Он отворил дверь, сквозь которую вошел в комнату, и на сей раз я заметил, что в действительности она вовсе не прямоугольна. Следующая комната оказалась немногим просторнее оставшейся позади, но здесь линии углов были самыми обычными, а убранство – намного богаче.

– По крайней мере, ты попал в нужную часть Тайной Обители, – сказал андрогин. – Иначе путь нам мог предстоять долгий и утомительный. Прошу прощения, прежде всего я прочту доставленное тобою письмо.

Подойдя к устройству, поначалу принятому мною за столик со стеклянной столешницей, он поместил кусочек стали на полку внизу. Полка немедля озарилась светом, заструившимся от стекла вниз, хотя над стеклом никаких источников света не было. В лучах его стальное кресало разрослось до размеров небольшого меча, а бороздки на месте зубчиков, ударами коих высекают из кремня искру, у меня на глазах превратились в округлые, плавные очертания букв.

– Ближе не подходи, – велел андрогин. – Если ты не прочел письма прежде, то и сейчас не должен читать его.

Возражать я не стал и какое-то время попросту наблюдал за ним, склонившимся над небольшим предметом, привезенным мною из лесного царства Водала. Наконец он заговорил:

– Значит, тут ничего не попишешь… придется биться на два фронта. Но это тебя не касается. Видишь тот шкаф, с резьбой, изображающей затмение солнца, на дверце? Открой его и вынь книгу, которую найдешь внутри. Вот на этот пульт можешь ее положить.

Не на шутку опасаясь какой-нибудь западни, указанный им шкаф я все же открыл. В шкафу оказалась одна-единственная книга чудовищной величины – нечто едва ли не в мой рост высотой и добрых два кубита в ширину. Казалось, ее крапчатый переплет сине-зеленой кожи уставился на меня, будто мертвое тело из поставленного стоймя гроба, с которого я сдвинул крышку. Вложив меч в ножны, я подхватил огромный том обеими руками и опустил на пульт. Андрогин спросил, доводилось ли мне видеть эту книгу раньше, и я ответил, что нет.

– По-моему, ты ее испугался, и… и словно бы… словно бы отворачивался от нее, пока нес.

Говоря все это, он раскрыл книгу. Первую страницу сплошь покрывали убористые алые письмена, но язык этот был мне незнаком.

– Это предостережение ищущим путь, – пояснил андрогин. – Прочесть тебе?

– Мне показалось, – поневоле сорвалось с моего языка, – будто в коже переплета виден мертвец, и мертвец тот – я сам.

Андрогин вновь закрыл книгу и провел по обложке ладонью.

– Эти переливчатые, «павлиньи» красители – просто работа давным-давно ушедших от нас мастеров… а линии и завитки под ними – всего лишь шрамы на шкуре замученных животных, следы от шипов да рубцы от кнута. Но если тебе страшно, продолжать вовсе не обязательно.

– Открой ее, – сказал я. – Покажи мне карту.

– Карты здесь нет. Книга и есть путь, – отвечал андрогин и с этим откинул в сторону обложку вместе с первой страницей.

В тот же миг меня ослепило, словно разрядом молнии посреди темной ночи. Казалось, следующие страницы, выкованные из чистого серебра, безукоризненно отполированные, отразили и сделали во сто крат ярче все отблески света, какие бы их ни коснулись.

– Это же зеркала, – сказал я и тут же понял: нет, это вовсе не зеркала, а те самые штуки, для которых в языке нашем нет иного названия, кроме «зеркал», что меньше стражи тому назад вернули Иону к звездам. – Но откуда в них возьмется энергия, если они не обращены одно к другому?

– Вспомни, как долго они были обращены одно к другому, пока я не открыл книгу, – отвечал андрогин. – Теперь мощность поле какое-то время сохранится. Ступай, если осмелишься.

Но я не осмелился. Не успел он завершить фразы, как в сиянии над открытыми страницами возникло некое существо – ни женщина, ни бабочка, но отчасти и то и другое, и я, подобно тому, как мы, видя гору на заднем плане какой-нибудь картины, понимаем, что в действительности она огромна, словно остров, понял, что вижу это существо лишь издалека. На деле же его крылья преодолевали протонные ветры межзвездных пространств, а вся Урд вполне могла оказаться ничтожной пылинкой, потревоженной их взмахами. Стоило мне приглядеться к нему, оно тоже начало вглядываться в меня – примерно так же, как андрогин совсем недавно вглядывался в петли и завитки на стали под стеклом. Замерев, существо повернулось ко мне и расправило крылья, словно бы с тем, чтоб я смог разглядеть их во всех подробностях. Крылья его были испещрены множеством глаз.

Андрогин шумно, будто захлопнув дверь, закрыл книгу.

– Что ты увидел? – спросил он.

Думать я был способен только о том, что мне больше не нужно смотреть на страницы, и посему ответил:

– Благодарю тебя, сьер. Кто бы ты ни был, отныне и впредь я – твой слуга.

Андрогин кивнул.

– Возможно, когда-нибудь я тебе об этом напомню, но снова спрашивать, что ты увидел, не стану. Возьми, утри лоб. Зрелище… оставило отпечаток.

С этими словами он подал мне лоскут чистой ткани, и я послушно утер лоб, так как чувствовал, что кожу лица щекочут струйки испарины, а когда вновь взглянул на тряпицу, она оказалась алой от крови.

– Нет, ты не ранен, – сказал андрогин, словно прочел мои мысли. – По-моему, врачи называют это явление «гематидроз». Под влиянием сильных чувств мелкие кровеносные сосуды под кожей местами… а порой и по всему телу… лопаются при обильном выделении пота. Боюсь, на лбу у тебя вскоре появится изрядный кровоподтек.

– Зачем ты это сделал? – спросил я. – Я думал, ты просто покажешь мне карту, а сам всего лишь хотел отыскать Зеленую Гримерку, как назвал ее старый Рудезинд, где расквартированы актеры. Уж не сказано ли в письме Водала, что доставившего письмо надлежит убить?

Между делом я потянулся было к мечу, однако, едва нащупав знакомую рукоять, осознал, что мне не хватает сил обнажить оружие.

Андрогин рассмеялся. Поначалу смех его, похожий то на мальчишеский, то на женский, казался приятным, но вскоре перешел в безудержное хихиканье – точно такое же порой разбирает пьяных. В сознании моем вновь встрепенулись, едва не пробудившись, воспоминания Теклы.

– И это все, чего ты хотел? – заговорил он, совладав с собой. – Попросил огонька, чтоб зажечь свечу, а я, не подумав, вручил тебе само солнце, и вот результат – ты обжегся. Что ж, виноват, виноват… возможно, мне и хотелось отсрочить свой час, однако я ни за что не отправил бы тебя так далеко, если б не прочел в письме, что ты принес с собой Коготь, и теперь всей душой сожалею, что не сумел удержаться от смеха. Скажи, Севериан, куда ты направишься, разыскав Зеленую Гримерку?

– Куда ты сочтешь нужным послать. Я ведь, как ты напомнил, поклялся служить Водалу.

(В действительности Водал внушал мне откровенный страх: что, если, прояви я неповиновение, андрогин сообщит ему обо всем?)

– Но если у меня не найдется для тебя поручений? От Когтя ты уже избавился?

– Не смог, – признался я.

Андрогин надолго умолк и прерывать молчания, похоже, не собирался.

– Пойду в Тракс, – сказал я. – У меня есть рекомендательное письмо к тамошнему архонту, а у него якобы есть для меня работа. Честь нашей гильдии зовет меня туда.

– Вот и славно. Насколько в действительности велики твои симпатии к Водалу?

Я вновь ощутил в ладони рукоять топора. Ваши воспоминания, как мне не раз говорили, со временем угасают, мои же – даже не меркнут. Вот и сейчас ветер снова швырнул в лицо клочья тумана, укрывшего некрополь той ночью, и все, что я чувствовал, принимая от Водала монету и глядя, как он уходит туда, куда мне путь заказан, всплыло из глубин памяти во всех подробностях.

– Однажды я спас ему жизнь, – отвечал я.

– Тогда вот как тебе надлежит поступить, – рассудил андрогин. – Ступай в Тракс и всем… даже себе самому… говори, что намерен занять ожидающую тебя там должность. Коготь крайне опасен. Тебе об этом известно?

– Да. Водал сказал, если люди узнают, что он в наших руках, мы можем утратить поддержку народа.

Андрогин вновь ненадолго умолк.

– Пелерины сейчас на севере, – сказал он, нарушив молчание. – Если представится случай, непременно верни Коготь им.

– На это я и надеялся.

– И хорошо. Кроме этого, ты должен будешь сделать еще кое-что. Автарх сейчас здесь, но задолго до того, как ты окажешься в Траксе, также отправится на север, к действующей армии. Буде он окажется неподалеку от Тракса, отправляйся к нему. В свое время тебе сообщат, каким образом надлежит лишить его жизни.

Тон сказанного выдал его с головой не хуже, чем мысли Теклы. Мне захотелось преклонить перед ним колени, однако он хлопнул в ладоши, и в комнату без единого звука проскользнул согбенный человечек в длинных одеждах с капюшоном, наподобие киновитских. Автарх заговорил с ним о чем-то, но слов его я, совершенно растерянный, разобрать не сумел.

Во всем мире немного сыщется зрелищ прекраснее, чем утренняя заря, если смотреть на нее сквозь тысячи искристых струй Профетического Фонтана. Я отнюдь не эстет, но, впервые увидев их танец (о коем так много слышал), почувствовал себя обновленным. До сих пор с удовольствием вспоминаю эту картину – серебристые струи воды, вычерчивающие замысловатые символы на солнечном диске, открывшемся моему взгляду, едва слуга в одеяниях с капюшоном после многих лиг, пройденных путаными коридорами Второй Обители, распахнул передо мной очередную дверь.

– Теперь все время прямо, – пробормотал он из-под низко надвинутого на лоб капюшона. – По этой дорожке и сквозь Врата Деревьев. Среди актеров тебе ничто не грозит.

Захлопнувшаяся за моей спиной дверь совершенно слилась с поросшим травой склоном небольшого пригорка. Едва не споткнувшись, я двинулся к фонтану, освежившему меня облаком мелких брызг, подхваченных ветром. Вокруг чаши вился серпантин мощеной дорожки. Постояв у фонтана в надежде прочесть в пляске струй свое будущее, я наконец полез в ташку за подношением. Все мои деньги достались преторианцам, однако, шаря среди немногочисленных сохраненных пожитков (лоскут фланели, обломок точильного камня и флакон с маслом для «Терминус Эст», гребень и книга в коричневом переплете для меня самого), я углядел под ногами монетку, застрявшую между зеленых камней. Извлечь ее – единственный азими, истертый так, что от чеканки не осталось даже следа, – особых трудов не составило. Прошептав желание, я бросил монетку в самую середину фонтана. Одна из струй подхватила кругляш, подбросила к небу, и азими, сверкнув в воздухе, вновь упал вниз, а я принялся разбирать символы, вычерченные водой на фоне солнца.

Меч. Это казалось вполне понятным. Быть мне и далее палачом.

Роза, а под ней – река… стало быть, путь мой лежит вверх по Гьёллю, ведь именно там находится Тракс.

Далее – злые, бурные волны, вскорости превратившиеся в зловещий водяной вал. Возможно, море; однако, следуя вверх, к истокам реки, на берег моря определенно не попадешь.

Скипетр, кресло, множество башен… похоже, пророческая сила фонтана, в которую я никогда особо не верил, оказалась пустопорожними выдумками. Подумав так, я отвел было взгляд, но в последний момент, отворачиваясь, увидел на фоне солнца звезду – разрастающуюся во все стороны звезду о многих лучах.

С тех пор как я вернулся в Обитель Абсолюта, я навещал Профетический Фонтан еще дважды. Один раз пришел к нему с первыми лучами зари, сквозь ту самую дверь, за которой увидел его впервые… но задавать фонтану вопросы так больше и не осмелился.

Слуги мои, все как один признавшиеся, что тоже бросали в фонтан орихальки, когда в саду не было никого из гостей, все как один сказали: настоящих пророчеств никто из них за свои деньги не получил. Однако я, памятуя о зеленом человеке, отпугивавшем посетителей описаниями их будущего, пока ни в чем не уверен. Быть может, мои служители, не видящие в жизни ничего, кроме бесконечной череды подносов, метел да трезвонящих колокольчиков, попросту отказались поверить струям воды? Расспрашивал я о том же и своих министров, несомненно швырявших в Профетический Фонтан целые горсти хризосов, но их ответы сомнительны и изрядно противоречивы.

Повернуться к фонтану, к его прекрасным, таинственным посланиям спиной и двинуться к старому солнцу оказалось делом нелегким. Огромный, точно лицо великана, темно-красный диск рос на глазах, выползая из-за опускавшегося горизонта. Темнеющие на его фоне тюльпанные деревья напомнили мне фигуру Ночи, венчавшую тот самый караван-сарай на западном берегу Гьёлля, который я столько раз видел затмевающим солнце, вблизи, во время наших купаний.

Не сознавая, что нахожусь глубоко в пределах Обители Абсолюта, вдали от стражников, патрулирующих ее границы, я опасался в любую минуту наткнуться на преторианцев и вновь угодить в аванзалу – тем более что потайную дверь наверняка уже обнаружили и наглухо заперли, – однако мои опасения не сбылись. На многие лиги вокруг, среди живых изгородей и бархата газонов, среди цветов и текущей воды, не видно было ни единой живой души, кроме меня самого. К дорожке клонились лилии куда выше моего роста, и звездовидные лики их украшали капельки непотревоженной росы, а алмазную россыпь росы на безупречно гладких камнях дорожки еще не потревожили ничьи ноги, кроме моих. Вокруг – и на воле, и в золотых клетках, свисавших с ветвей деревьев, – допевали ночную песнь соловьи.

По пути на глаза мне, вновь пробудив в памяти толику прежнего ужаса, попалась одна из тех самых ходячих статуй. Будто человек исполинского роста (хотя изображала она вовсе не человека), шла она небольшой укромной лужайкой, словно влекомая неслышными уху нотами каких-то странных псалмов. Признаться, я задержался на месте, пока она не удалилась, гадая, способна ли статуя почуять меня, укрывшегося в тени, и есть ли ей хоть какое-то дело до моего появления.

Врата Деревьев я увидел в тот самый миг, как отчаялся их отыскать. Спутать их с чем-либо было бы невозможно. Подобно младшим садовникам, растящим груши на шпалерах у стен, величайшие садовники Обители Абсолюта, для завершения трудов располагавшие множеством поколений, сращивали одну с другой ветви огромных дубов, пока каждый прутик не подчинился их архитектурному замыслу, и я, гуляя по крышам роскошнейшего дворца на всей Урд, не видя вокруг ни единого камня, вдруг обнаружил сбоку огромную, покрытую зеленой листвой арку ворот, выстроенных из живого дерева, словно из кирпича.

Сорвавшись с места, я помчался к вратам бегом.

Широкая, сочащаяся росой, арка Врат Деревьев вывела меня на просторный травянистый луг, усеянный множеством шатров. Где-то неподалеку, лязгнув цепями, взревел мегатерий. Казалось, больше вокруг не слышно ни звука. Остановившись, я прислушался, и мегатерий, не тревожимый моими шагами, успокоился, вновь погрузился в свойственный этим животным сон, с трудом отличимый от смерти. В воцарившейся тишине был слышен стук капель стекающей с листьев росы и отдаленный, прерывистый птичий щебет.

Нет, это было еще не все. Ко всему этому примешивалось негромкое, быстрое, неравномерное «вжик-вжик». Стоило мне прислушаться, странный звук начал набирать силу. Следуя на него, я двинулся по тропинке среди безмолвных шатров, но с выбором направления, очевидно, ошибся: доктор Талос заметил меня прежде, чем я заметил его.

– Друг мой! Мой товарищ! Все они спят – и твоя Доркас, и остальные. Все, кроме нас с тобой. Сюда, сюда!

В такт словам он размахивал тростью, со свистом – «вжик-вжик» – срубая ею головки цветов.

– Ты вернулся к нам как раз вовремя. Как нельзя более вовремя! Сегодня вечером мы даем представление, и, не подоспей ты, я был бы вынужден нанять вместо тебя одного из этих малых. Рад, рад тебя видеть! Я ведь должен тебе кое-какие деньжата, помнишь? Не так уж много, и, между нами говоря, по-моему, монеты фальшивые, однако долг есть долг, а долги я плачу всегда.

– Боюсь, я ничего подобного не припоминаю, – ответил я, – а стало быть, сумма вправду невелика. Если с Доркас все в порядке, я готов вовсе забыть о ней – дай только что-нибудь поесть да покажи, где тут можно спокойно поспать хоть пару страж.

Острый нос доктора на миг поник книзу, на лице отразилось искреннее сожаление.

– Спать можешь сколько угодно, пока остальные тебя не разбудят, а вот еды у нас, боюсь, нет. Бальдандерс, понимаешь ли, ненасытен, точно лесной пожар. Распорядитель тиаза обещал сегодня доставить что-нибудь для всех нас, – пояснил он, неопределенно махнув тростью в сторону беспорядочной россыпи шатров, – но, боюсь, это произойдет никак не ранее середины утра.

– Возможно, оно и к лучшему. На самом деле я слишком устал, чтобы есть, но если ты покажешь, где можно прилечь…

– Что у тебя с лицом? А, впрочем, неважно – замажем гримом. Сюда!

Не дожидаясь ответа, доктор Талос рысцой устремился вперед. Последовав за ним сквозь лабиринт растяжек, я оказался перед светло-лиловым куполом. У входа стояла тележка Бальдандерса, и я наконец-то поверил, что вновь отыскал Доркас.

Когда я проснулся, все вышло, как будто мы с нею вовсе не расставались. Неяркая миловидность Доркас осталась прежней; блеск Иоленты, как обычно, затмевал ее, однако стоило нам оказаться втроем, мне неизменно хотелось, чтоб Иолента поскорее ушла и не отвлекала меня от Доркас. Приблизительно через час после того, как все мы проснулись, я отвел Бальдандерса в сторону и спросил, отчего он бросил меня в лесу, за Вратами Скорби.

– Я же шел не с тобой. Я шел с моим доктором Талосом, – неспешно проговорил он в ответ.

– И я тоже. Мы могли отправиться на его поиски вместе, отчего оба бы только выиграли.

Долгая пауза. Казалось, я чувствую тяжесть его мутного взгляда на лице. В невежестве своем я подумал, как было бы ужасно, обладай Бальдандерс энергией и волей, необходимой для гнева.

– А ты был с нами, когда мы покидали город? – наконец спросил он.

– Конечно. И Доркас, и Иолента, и я – все мы были с вами.

Вновь долгая пауза.

– Значит, мы там вас и нашли.

– Да. Ты разве не помнишь?

Бальдандерс тяжеловесно покачал головой, и я заметил седину, серебрящуюся в густой щетке его жестких волос.

– Однажды утром я проснулся, гляжу – вон он ты. Думал, думал. А потом ты от меня ушел.

– Тогда обстоятельства были другими: мы же договорились о встрече.

(Тут мне вспомнилось, что держать слово я не собирался, и сердце мое защемило от стыда.)

– Так мы и встретились, – отрешенно сказал Бальдандерс, а затем, видя, что ответом я не удовлетворен, добавил: – Для меня все, кроме доктора Талоса… не взаправду. Не настоящее.

– Твоя преданность весьма похвальна, однако ты, может быть, помнишь, что он хотел взять с собой не только тебя, но и меня?

Сердиться на этого добродушного, скудоумного великана было решительно невозможно.

– Здесь, на юге, мы скопим денег, а после отстроимся заново, как уже строились, когда там обо всем позабыли.

– Тут север, не юг. Но – да, ваш дом, если не ошибаюсь, был уничтожен?

– Сгорел, – ответил Бальдандерс, и в его глазах словно бы отразились отсветы пламени. – Прости, если я тебя невзначай обидел. Я так долго думал только о замке да о работе…

Оставив его сидеть в одиночестве, я отправился осматривать наше театральное хозяйство – откровенно признаться, нисколько в том не нуждавшееся, да и что я мог там углядеть, кроме очевидной нехватки того и сего? Вокруг Иоленты столпилось множество балаганщиков, и доктор Талос, разогнав их, велел ей уйти в шатер. Не прошло и минуты, как из шатра донесся смачный удар тростью по мягкому, и доктор вышел наружу – с улыбкой, но все еще не на шутку рассерженный.

– Она ни в чем не виновата, – заметил я. – Ты ведь сам понимаешь, как она выглядит.

– Слишком броско. Кричаще сверх всякой меры. Знаешь, что мне в тебе нравится, сьер Севериан? Ты отдаешь предпочтение Доркас. Кстати, куда она подевалась? Ты видел ее после того, как вернулся?

– Предупреждаю, доктор: ее бить не смей.

– Об этом я даже не помышлял. Опасаюсь только, как бы она не заблудилась.

Удивление в его взгляде убедило меня, что он не кривит душой.

– Мы даже поговорить толком не успели. Она отправилась принести воды.

– Весьма смелый поступок с ее стороны, – сказал доктор и, видя мое недоумение, добавил: – Она боится воды. Ты же наверняка замечал. Отнюдь не грязнуля, но моется, не входя в воду глубже длины большого пальца, а когда идем через мост, дрожит и цепляется за Иоленту.

Тут Доркас вернулась, и, если доктор сказал еще что-либо, я этого не услышал. Утром, при встрече, оба мы были способны разве что улыбаться да порой, не веря собственным пальцам, касаться друг друга. Теперь, подойдя ко мне, она опустила наземь ведра с водой и принялась пожирать меня взглядом.

– Я так по тебе тосковала, – сказала она. – Без тебя мне было так одиноко…

При мысли о том, что обо мне кто-либо тосковал, я не удержался от смеха.

– Неужто тебе не хватало вот этого? – спросил я, приподняв край плаща цвета сажи.

– Смерти? Скучала ли я о Смерти? Нет, мне не хватало тебя.

С этими словами она выдернула из моей ладони полу плаща и за нее потянула к стене тюльпанных деревьев, ограждавших Зеленую Гримерку с одной стороны.

– Там, рядом с клумбами, я отыскала скамейку. Идем, посиди со мной. Уж после стольких-то дней нас могут на время оставить в покое, а принесенную воду Иолента, выйдя наружу, рано или поздно найдет – все равно вода эта для нее.

Как только мы удалились от суеты среди шатров, где жонглеры швыряли в воздух кинжалы, а акробаты – собственных детей, нас со всех сторон окружила безмятежность садов. Пожалуй, сады Обители Абсолюта – самые обширные на свете угодья, возделанные и засаженные исключительно для красоты, если не брать в расчет тех девственных лесов, что являют собою сады самого Предвечного, взращенные руками невидимых нашему глазу садовников. Миновав неширокий проем меж двух сомкнутых поверху живых изгородей, мы углубились в рощу деревьев, усыпанных гроздьями ароматных цветов, и я с тоской вспомнил цветущие сливы, мимо которых преторианцы волокли нас с Ионой, хотя деревья вокруг явно были посажены для красоты, а сливы, наверное, ради плодов. Сломив веточку с полудюжиной цветков, Доркас воткнула ее в светло-золотистые волосы.

Сад за деревьями оказался так древен, что о нем наверняка позабыли все, кроме ухаживавших за ним слуг. Резные головы, украшавшие каменную скамью, истершись, почти утратили черты лиц. Вокруг, на нескольких клумбах, среди незатейливых цветов рядами росли пахучие пряные травы – розмарин, дягиль, мята, базилик, рута. Возделываемая бессчетные годы, почва у их корней была черной, как шоколад.

Среди клумб журчал небольшой ручеек – несомненно, в нем-то Доркас и набрала воды. Исток его, вероятно, некогда был фонтаном, а ныне превратился в обычный родник. Наполняя неглубокую впадину в камне, вода переливалась через ее край и растекалась по узким, облицованным грубой каменной кладкой канавкам, орошавшим плодовые деревья. Едва мы устроились на каменной скамье, я прислонил меч к подлокотнику, а Доркас взяла меня за руку.

– Страшно мне, Севериан, – сказала она. – Такие ужасы снятся…

– С тех пор, как мы расстались?

– Все время.

– Когда мы с тобой спали бок о бок в поле, ты говорила, что тебя разбудили добрые сновидения. Очень подробные, совсем как в жизни.

– Если они и были добрыми, я их давно позабыла.

Я уже заметил, что Доркас старательно отводит взгляд от воды, льющейся из развалин фонтана.

– Каждую ночь мне снится, будто иду я по улицам, сплошь застроенным лавками. Радуюсь или, по крайней мере, довольна жизнью. Есть у меня и деньги на покупки, и длинный список вещей, которые хочется купить. Снова и снова перечисляю я все это в мыслях, и думаю, что в какой части квартала можно найти – как можно лучшего качества и при том как можно дешевле. Но постепенно, переходя из лавки в лавку, я все отчетливее сознаю: нигде мне не рады, всюду мною гнушаются, а все потому, что считают меня нечистым духом, вселившимся в тело девушки, видимое их глазам. И вот наконец вхожу я в крохотную лавчонку, а заправляют ею старик со старухой. Старик раскладывает передо мной на прилавке товар, а старуха сидит в уголке, плетет кружева. Я даже слышу негромкий шорох нитей и перестук коклюшек за спиной.

– А что ты собиралась купить? – спросил я.

– Одежду очень маленького размера, – отвечала Доркас, раздвинув перед собой изящные белые ладони от силы на полпяди. – Возможно, кукольную. Особенно мне запомнились вот такусенькие рубашки из тонкой шерсти. Наконец выбрала я одну, отдаю старику деньги и вижу: вовсе это не деньги, а комок грязи.

Плечи Доркас задрожали, и я успокаивающе обнял ее.

– Хочется закричать, что зря все вокруг плохо обо мне думают, напрасно принимают меня за нечистого духа, однако я понимаю: если так и поступлю, все, что ни скажу, люди сочтут окончательным доказательством своей правоты, и слова застревают в горле. А самое худшее – шуршание нитей за спиной в этот миг прекращается. – Тут Доркас стиснула мою свободную руку изо всех сил, словно затем, чтоб верней передать, что у нее на душе. – Знаю, кому не снилось подобного, попросту не поймут… однако это ужасно. Ужасно.

– Быть может, теперь, когда я снова рядом, с тобой, этим снам настанет конец.

– А после я просто сплю, будто проваливаюсь в непроглядную темень. И если не просыпаюсь, начинается новый сон. Я в лодке, и кто-то, отталкиваясь шестом от дна, гонит ее через призрачное, неземное озеро…

– Ну уж в этом-то нет ничего загадочного, – сказал я. – Ты ведь плавала в точно такой лодке, со мною и с Агией. Принадлежала она человеку по имени Хильдегрин, и ты наверняка это плавание помнишь.

Но Доркас отрицательно покачала головой.

– Нет, лодка совсем не та, куда меньше. Шестом орудует какой-то старик, а я лежу у его ног. В полном сознании, но даже шевельнуться не могу. Рука свесилась за борт, тащится следом за лодкой в темной воде. Нос лодки вот-вот коснется берега, но тут я падаю в воду, однако старик меня не видит, и я, уходя в глубину, понимаю: о моем присутствии он даже не подозревал. Вскоре свет вокруг меркнет, становится жутко холодно. Откуда-то сверху, из дальней дали, любимый голос зовет меня по имени, но я никак не могу вспомнить, чей это голос.

– Мой. Я зову тебя, стараюсь тебя разбудить.

– Может, и так.

Отметина от бича, память о Вратах Скорби, вспыхнула на щеке Доркас, будто клеймо. На время мы оба умолкли. Соловьи стихли тоже, но на деревьях повсюду вокруг пели коноплянки, а как-то раз среди ветвей мелькнул попугай, алый с зеленым, точно крохотный посыльный в ливрее.

Наконец Доркас сказала:

– Какая же страшная это штука – вода… Не стоило тебя сюда приводить, да только другого места поблизости в голову не пришло. Надо было устроиться там, на траве под теми деревьями.

– А чем тебе не угодила вода? По-моему, ручей просто чудный.

– Здесь ее освещает солнце, но, согласно самому своему естеству, она без конца течет вниз, вниз, прочь от света.

– Но потом-то вновь поднимается кверху, – возразил я. – Дождь, наблюдаемый нами по весне, – та же самая влага, что текла годом ранее в сточных канавах. По крайней мере, так объяснял нам мастер Мальрубий.

Улыбка Доркас сверкнула, словно звезда.

– Так оно или нет, а в это хотелось бы верить. Севериан, глупо, конечно, но ты – лучший из всех людей, кого я знаю, потому что других хороших людей не встречала. Однако мне кажется, что, если я познакомлюсь еще хоть с целой тысячей человек, ты все равно останешься лучшим. Вот об этом я тебе и хотела сказать.

– Если тебе нужна моя защита, можешь не сомневаться – я с тобой.

– Нет, дело вовсе не в этом, – ответила Доркас. – Наоборот, мне самой хотелось бы стать для тебя защитой… вот это уж точно глупость, правда? Родных у меня нет, и вообще никого нет, кроме тебя, и все же я думаю, что в силах тебя защитить.

– Но ведь рядом и Иолента, и доктор Талос с Бальдандерсом.

– Все это не то, Севериан, разве ты сам не чувствуешь? Даже я, наверное, не слишком гожусь, но они не годятся вовсе. Вот провели мы ночь в шатре, впятером, однако ты оставался один. Помнится, как-то ты говорил, что богатством воображения не отличаешься, но все равно наверняка это чувствовал.

– От этого ты и хочешь меня защитить? От одиночества? Такой защите я буду только рад.

– Тогда я дам тебе все, что смогу, пока это в моих силах. Но самое главное, мне хочется защитить тебя от отношения окружающих. Помнишь, Севериан, что я рассказывала о своих снах? Как люди в лавках и на улицах считали меня каким-то ужасным духом? Так вот, они вполне могли быть правы.

Тут Дорис вновь затрясло, и я привлек ее ближе.

– Отчасти по этой причине мой сон так мучителен. Ну а вторая причина – правы они не во всем. Да, нечистый дух здесь, во мне. Он – это я. Однако во мне есть и еще кое-что, и все это – тоже я, в точно такой же мере.

– Не можешь ты быть нечистым духом, да и вообще хоть чем-либо нечистым.

– О нет, – без тени улыбки возразила Дорис и подняла на меня взгляд. Пожалуй, ее изящное, обращенное к солнцу лицо никогда еще не было столь же прекрасно, никогда еще не лучилось такой безукоризненной чистотой. – Очень даже могу, Севериан. Как и ты можешь быть – и порою становишься – тем, кем тебя называют. Помнишь собор, на наших глазах вознесшийся в небо и вмиг сгоревший? Помнишь, как мы с тобой шли по дороге среди деревьев, пока не увидели впереди свет, а там оказались доктор Талос, Бальдандерс и Иолента, готовящиеся начать представление?

– Ты держала меня за руку, – подтвердил я, – и мы говорили о философии. Как могу я забыть?