Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Там, на предплечье каменного исполина, я понял: в сравнении с дерзновенными помыслами о покорении времени мечты о далеких солнцах – всего лишь мелкая страсть, толкающая какого-нибудь жалкого туземного царька в бусах да перьях к порабощению соседнего племени.

Возле лестницы я просидел до тех пор, пока солнце почти не скрылось за вершинами гор на западе. Обычно спускаться по лестнице много легче, чем подниматься, однако мне страшно хотелось пить, а каждый шаг отдавался болью в коленях. День угасал, ветер сделался холоден, точно лед. Одно из одеял сгорело вместе с мальчишкой, и я, развернув второе, обмотал им плечи и грудь под плащом.

Примерно на полпути вниз я остановился передохнуть. От солнца к этому времени остался лишь тоненький красновато-бурый серпик. На глазах истончавшийся, он вскоре угас без остатка. В тот же миг огромные металлические катафракты внизу все, как один, беззвучно вскинули кверху ладони, салютуя минувшему дню, и вновь застыли недвижно, словно так, с поднятыми ладонями, и были изваяны.

Дивное зрелище на время смыло, унесло прочь все мои печали. Охваченный благоговейным восторгом, не смеющий шевельнуться, я замер, не сводя с изваяний глаз. С востока к горам стремительно мчалась ночь. Стоило ей поглотить последние отсветы дня, могучие руки воинов опустились вниз.

Не в силах опомниться, добрел я до скопления безмолвных зданий на коленях титанического монумента. Что ж, ожидаемого чуда не произошло, однако мне явлено было другое, а ведь чудеса, пусть даже с виду бессмысленные, есть неисчерпаемый кладезь надежд, так как неопровержимо доказывают: поскольку всего на свете нам не постичь, поражения наши – числом стократ превосходящие жалкую горстку ложных, пустяковых побед – вполне могут быть в той же степени ложными.

Из-за какой-то идиотской ошибки я ухитрился сбиться с пути, пытаясь вернуться к тому круглому зданию, где вместе с мальчишкой собирался заночевать, и слишком устал, чтоб искать его в темноте. Присмотрев вместо этого укромное, надежно защищенное от ветра местечко подальше от ближайшего из металлических стражей, я растер ноющие икры и поплотнее закутался в плащ. Должно быть, уснул я сразу, как только прилег, но вскоре меня разбудил звук мягких, негромких шагов.

Услышав шаги, я поднялся, обнажил меч и замер в тени. Казалось, ожидание продолжается целую стражу, хотя на деле времени, несомненно, прошло куда меньше. Шаги доносились из темноты еще дважды – мягкие, быстрые, однако явно шаги человека недюжинного сложения, могучего, гибкого, легкого на ногу, спешащего куда-то едва ли не бегом.

Звезды здесь сияли во всей своей красоте – должно быть, так же ярко светят они морякам, зашедшим в их порты, когда поднимаются ввысь, рассыпаясь по небу золотистой вуалью, что накрывает от края до края целые континенты. В многокрасочном свете десяти тысяч солнц недвижные стражи и окружавшие меня здания были видны почти как днем. Мысль о студеных пустошах Дита, самого отдаленного спутника нашего солнца, повергает нас в ужас, однако для скольких солнц самым отдаленным спутником следует считать нас? Для жителей Дита (если на нем таковые имеются) вся жизнь – долгая-долгая звездная ночь.

Стоя под звездами, я несколько раз едва не заснул и в эти минуты, на грани сна, неизменно тревожился о мальчишке, думал, что, встав, мог разбудить его, и гадал, где бы найти для него еды, когда солнце снова покажется из-за горизонта. Подобные мысли влекли за собой воспоминания о его гибели, и меня с головой накрывала волна безысходности – безысходности, черной как смоль, как ночь, накрывшая горы. Той ночью я понял, как повлияла на Доркас смерть Иоленты. Конечно, мы с мальчиком даже не думали о любовных играх вроде тех, которыми, полагаю, одно время тешились Доркас и Иолента, однако ревность во мне порождала вовсе не их плотская любовь. Глубина моих чувств к мальчишке нисколько не уступала глубине чувств Доркас к Иоленте (а уж глубину чувств Иоленты к Доркас, безусловно, намного превосходила). Зная об этом, Доркас, наверное, ревновала бы не меньше, чем порой ревновал ее я, если только любила меня так же крепко, как я ее.

В конце концов, не слыша больше шагов, я, как сумел, укрылся от посторонних глаз, лег и уснул. Засыпая, я полагал, что наутро вполне могу не проснуться или проснуться с ножом у горла, но ничего подобного не произошло. В грезах о воде я проспал рассвет, а проснулся совершенно один, промерзший, окоченевший с головы до ног.

Сейчас меня уже нисколько не интересовали ни загадочные шаги, ни изваяния стражей, ни кольцо, ни прочие достопримечательности этого растреклятого места. Хотелось лишь одного – уйти отсюда, и как можно скорее, и, обнаружив, что по пути к северо-западному склону не нужно проходить мимо того самого круглого здания, я (хотя сам не смогу объяснить почему) обрадовался, как ребенок.

Не раз и не два мне казалось, будто я повредился умом, так как на мою долю выпало множество немыслимых приключений, а величайшие приключения в жизни сильнее всего влияют на наше сознание. Так вышло и в тот день, когда навстречу мне из-за ступней ближайшего катафракта вышел человек, заметно превосходящий меня ростом и много шире в плечах. Пожалуй, он вполне мог бы сойти за одно из фантастических созвездий, упавшее на Урд с ночного неба и облекшееся в плоть человека: плечи его венчала не одна – две головы, словно у великана в той всеми забытой сказке из «Чудес Урд и Неба».

Моя рука инстинктивно потянулась к рукояти меча за плечом. Одна из голов от души рассмеялась (чего-чего, а смеха при виде огромного клинка, извлекаемого из ножен, мне не доводилось слышать ни до, ни после).

– Чего испугался? – окликнул меня двухголовый. – Вижу, ты снаряжен не хуже меня. Как звать твоего друга?

При всем моем изумлении, не восхититься его отвагой я просто не мог.

– Зовут его «Терминус Эст», – ответил я, повернув меч так, чтоб он смог разглядеть надпись, выгравированную на клинке.

– «Се Есть Черта Разделяющая»… Неплохо, неплохо! Просто прекрасное имя, а здесь и сейчас – вдобавок весьма подходящее к случаю, так как на сей раз меж старым и новым вправду проляжет черта, какой еще не видывал мир. Ну а моего друга зовут Пиатоном, и это, боюсь, не означает ничего особенного. Как слуга он уступает твоему мечу, но скакун из него, пожалуй, куда как лучше.

Услышав свое имя, вторая голова вытаращила глаза (прежде полузакрытые), закатила зрачки под лоб, зашевелила губами, словно бы говоря что-то, однако не произнесла ни звука. Я счел все это проявлением некоей разновидности слабоумия.

– Но сейчас оружие можешь убрать. Как видишь, я безоружен и вдобавок уже обезглавлен и в любом случае зла тебе не желаю.

С этими словами он поднял руки, повернулся ко мне одним боком, а затем и другим – будто затем, чтобы я не усомнился в его наготе, и без того достаточно очевидной.

– Не сын ли ты, случаем, тому человеку, которого я нашел мертвым вон там, в круглом здании? – спросил я, вложив «Терминус Эст» в ножны.

– Вовсе нет, – отвечал двухголовый, подступив ко мне на шаг ближе. – Я и есть этот человек.

Из глубин памяти, словно из кофейно-бурых вод Птичьего Озера, всплыла Доркас, и я снова почувствовал ее мертвую ладонь, стиснувшую мои пальцы.

– И я вернул тебя к жизни?!

Вопрос сорвался с языка сам собой.

– Вернее сказать, твое появление разбудило меня. Ты принял меня за мертвого, а я всего-навсего высох. А теперь вдоволь напился и, как видишь, живу себе дальше. Вода – это жизнь, а искупаться в воде – все равно что родиться заново.

– Если ты говоришь правду, это просто чудесно, однако я сам так нуждаюсь в воде, что сейчас мне не до чудес. Ты сказал, что напился, а судя по разговору, настроен ко мне вполне дружески. Будь добр, докажи это делом. Я уже долгое время ничего не ел и не пил.

Говорящая голова улыбнулась:

– Знаешь, твои желания просто на диво совпадают с моими замыслами, да и выглядишь ты весьма уместно – во всем, вплоть до одежды. Я как раз собирался пригласить тебя туда, где еды и питья вдоволь. Ступай за мной.

Пожалуй, в то время я последовал бы за всяким, посулившим отвести меня к воде. С тех пор я не раз пытался внушить себе, будто пошел за двухголовым из любопытства или в надежде раскрыть тайну огромных катафрактов, но, как ни копаюсь в памяти, вспоминая пережитое, ни разу еще не нашел в ее недрах ничего, кроме отчаяния и мучительной жажды. Перед глазами неотступно маячили серебристые витые колонны водопада над домиком Касдо, и Профетический Фонтан в садах Обители Абсолюта, и бурный поток, хлынувший вниз из резервуара на вершине утеса, в Траксе, когда я открыл шлюзовые ворота, чтоб затопить Винкулу…

Двухголовый двинулся вперед, словно нисколько не сомневался, что я пойду следом и не ударю его в спину. Стоило нам свернуть за угол, мне сделалось ясно, что ночевал я вовсе не на одной из улиц, расходящихся во все стороны от круглого здания. Круглое здание оказалось прямо перед нами. Дверь – хоть и не та, сквозь которую внутрь вошли мы с маленьким Северианом, – по-прежнему оставалась открытой, и я следом за двухголовым переступил порог.

– Вот, – объявила говорящая голова. – Полезай.

Предмет, на который он указал небрежным взмахом руки, больше всего напоминал лодку, сплошь обитую изнутри чем-то мягким, совсем как лодки-ненюфары в садах Автарха, однако плавал он не в воде – в воздухе. Когда я коснулся планшира, лодка едва заметно запрыгала, закачалась под нажимом ладони.

– Это, наверное, флайер, – сказал я. – Никогда еще их так близко не видел.

– Видишь ли, флайер – он нечто вроде ласточки, а эта посудинка… хм… даже не знаю, с чем ее лучше сравнить. Пожалуй, что с воробьем. Или с кротом. Или с той игрушечной птичкой, которую дети лупят ракетками, перебрасывая друг другу. Боюсь, законы учтивости требуют, чтоб ты поднялся на борт первым. Уверяю, ничего страшного с тобой не случится.

Однако я не спешил. От суденышка веяло чем-то настолько таинственным, что заставить себя взойти на борт оказалось непросто.

– Знаешь, я родом из Несса, с восточного берега Гьёлля, и у нас учат, что наивысшая честь – взойти на борт любого судна последним, а сойти первым.

– Так и есть, – подтвердила говорящая голова, и не успел я опомниться, как двухголовый схватил меня за пояс и перебросил в лодку с той же легкостью, с какой я мог бы забросить в нее маленького Севериана.

Под моей тяжестью суденышко качнулась вниз, заплясало на месте и тут же угрожающе резко накренилось вбок: двухголовый прыгнул в лодку следом за мной.

– Надеюсь, ты себя выше меня не считаешь?

С этим он прошептал что-то себе под нос, и лодка пришла в движение, заскользила вперед – поначалу медленно, затем все быстрей и быстрей.

– Именоваться учтивостью, – продолжал он, – достойна только учтивость истинная. Учтивость, которая не лжет. Преклоняя колени перед монархом, плебей подставляет ему шею, а отчего? Оттого, что знает: правитель волен лишить его жизни. Подобные простолюдины говорят – или, вернее, говаривали в прежние, лучшие времена – будто я не люблю правды. Но правда-то в том, что именно правду, открытое признание фактов, я ценю превыше всего остального.

Все это время мы лежали, вытянувшись во весь рост, не более чем в ширине ладони один от другого. Голова, пораженная слабоумием, названная другой головой Пиатоном, выпучилась на меня, зашевелила губами, забормотала, замычала что-то невнятное.

Я приподнялся, собираясь сесть, но двухголовый железной рукой ухватил меня за плечо и вновь уложил на дно лодки.

– Не стоит. Опасно, – пояснил он. – Ездят в этих штуковинах исключительно лежа. Ты ведь не хочешь остаться без головы? Поверь, это немногим лучше, чем обзавестись лишней.

Лодка клюнула носом и стремительно понеслась в темноту. На миг мне показалось, что тут-то нам и конец, однако страх смерти немедля сменился ощущением головокружительной скорости, знакомым с раннего детства, с тех зимних дней, когда мы катались со снежных склонов среди мавзолеев на пышных еловых лапах.

– Ты таким и родился? – попривыкнув к сему ощущению, спросил я. – Или Пиатона тебе, так сказать, навязали в товарищи? Приживили каким-то образом?

Думаю, в глубине души я уже понимал: чем больше сумею узнать об этом странном создании, тем вернее останусь в живых.

Говорящая голова от всего сердца расхохоталась.

– Имя мое – Тифон, так ко мне можешь и обращаться. Слыхал обо мне? Когда-то я правил и этой планетой, и многими прочими.

– Эхо молвы о твоем могуществе до сих пор гуляет по миру… Тифон, – ответил я, уверенный, что он лжет.

Двухголовый вновь разразился хохотом.

– Ты едва не назвал меня Императором или еще кем-то вроде, не так ли? Это у тебя еще впереди. Нет, я не был рожден в таком виде, да и рожден вообще – в твоем понимании этого слова. И Пиата ко мне вовсе не приживляли. Это меня приживили к нему. Что ты об этом скажешь?

Лодка неслась вниз с такой быстротой, что свистело в ушах, однако спуск казался не настолько крутым, как прежде. Пока я размышлял над ответом, суденышко почти выровнялось.

– А тебе этого хотелось?

– Я сам так повелел.

– Тогда это, по-моему, крайне странно. Зачем же такое могло понадобиться?

– Как зачем? Чтоб жить дальше, конечно же.

Вокруг сделалось так темно, что я больше не мог разглядеть ни одного из его лиц, хотя голова Тифона покоилась на дне лодки меньше чем в кубите от моей.

– Все живое стремится сохранить жизнь – таков уж, как говорится, Закон Бытия. Но, видишь ли, наши тела гибнут задолго до нас. Более того, без натяжек можно сказать, что мы умираем лишь потому, что умирают они. И вот мои врачи – а я, естественно, отобрал себе лучших из врачей многих миров – взялись предоставить мне новое тело. Первым делом им пришло на ум пересадить мой мозг в череп другой особы, однако… догадываешься, в чем тут изъян?

– Нет. Боюсь, не догадываюсь, – ответил я, не понимая, всерьез он или шутит.

– Лицо… лицо! Лицо в таком случае будет утрачено, а ведь именно этому лицу люди привыкли повиноваться! – Во мраке его пальцы клещами стиснули мое плечо. – И я сказал им: нет, так не пойдет. Тогда один предложил заменить голову целиком. Так, дескать, даже проще, поскольку сложные нейронные связи, отвечающие за речь и зрение, останутся нетронутыми. В случае успеха я пообещал ему палатинат.

– А вот мне, – начал я, – кажется…

Тифон рассмеялся снова.

– Что начать лучше всего с удаления прежней головы? Да, я и сам думаю точно так же. Однако методика искусственного формирования нейронных связей оказалась крайне сложна, и врач тот после множества опытов – в материале я ему, разумеется, не отказывал – установил: путем хирургическим лучше всего формировать лишь те, что отвечают за сознательные, произвольные функции. Непроизвольные после этого со временем сформируются сами собой, после чего прежнюю голову можно безбоязненно удалить. Шрам, конечно, останется, но его нетрудно прикрыть рубашкой.

– Однако что-то пошло не так?

К этому времени я отодвинулся от двухголового, насколько позволяла узкая лодка.

– Время, время… главным образом в нем-то и оказалась загвоздка. – До тех пор не слабевшая, жуткая мощь его голоса пошла на убыль. – Пиатон был одним из моих рабов, не самым рослым, однако сильнейшим – мы испытали всех. Мне даже в голову не пришло, что некто, обладающий подобной силой, способен с не меньшей силой цепляться за власть над сердечной деятельностью…

– Понимаю, – сказал я, хотя на самом деле не понимал ничего.

– К тому же то был период великой смуты. Мои астрономы утверждали, будто распад, угасание нашего солнца – процесс весьма медленный, настолько медленный, что за время человеческой жизни перемен не заметить… но ошибались. В течение каких-то нескольких лет температура нашего мира снизилась почти на две тысячных доли и на том стабилизировалась. Неурожаи, голод, бунты… эх, вот тогда бы мне и уйти…

– Отчего же ты не ушел? – спросил я.

– Чувствовал, что мир нуждается в твердой руке. А твердая рука может быть только одна, будь то рука правителя или чья-то еще. Но тут – разумеется, как же без этого – появился тот чудотворец. На самом деле смутьяном он вовсе не был, хотя кое-кто из моих министров утверждал обратное, и я, до завершения лечения пребывавший здесь, услышав, что любые хвори или уродства словно бы обходят его стороной, приказал доставить его ко мне.

– Миротворец, – проговорил я и в следующий же миг готов был откусить свой болтливый язык.

– Да, именовали его и так. Ты знаешь, где он сейчас?

– Умер. Умер многие хилиады тому назад.

– Но все-таки в каком-то смысле по-прежнему здесь, с нами?

Его замечание оказалось столь неожиданным, что я поспешно опустил взгляд к ладанке на шее – проверить, не пробивается ли наружу лазоревый свет.

В это время суденышко, везшее нас, подняло кверху нос и устремилось вверх. Свист ветра в ушах обернулся ревом торнадо.

Вероятно, наша лодка управлялась при помощи света: едва вокруг нас вспыхнул свет, она тут же остановилась. На коленях горы я изрядно страдал от холода, однако сейчас все эти страдания казались сущим пустяком. Воздух был тих и спокоен, но так мерзнуть мне не доводилось даже самой суровой из зим, а стоило только подняться и сесть, голова закружилась от напряжения сил.

Тифон ловко выпрыгнул за борт.

– Давненько, давненько я здесь не бывал! Как ни крути, а приятно в кои-то веки вернуться домой…

Суденышко привезло нас в совершенно пустые покои, вытесанные в толще камня, огромные, словно бальный зал. Свет проникал внутрь сквозь пару округлых окон в их дальнем конце, каждое – примерно десяти кубитов шириной. Разделяло окна около сотни шагов. Тифон быстрым шагом направился к ним, я двинулся следом и только тут заметил, что его босые ступни оставляют на каменном полу отчетливые темные отпечатки. Из-за окон мело. Упав на колени, я зачерпнул горсть снега, сугробиком скопившегося на полу, и поспешно набил им рот.

Никогда в жизни не пробовал я ничего вкуснее! Жар языка, вмиг растопивший снег, превратил его в сущий нектар. Казалось, я мог бы простоять здесь, на коленях, пожирая его, всю оставшуюся жизнь. Тифон, обернувшись и увидев меня, рассмеялся.

– Да я и забыл, как ты измучен жаждой! Не спеши, времени у нас полным-полно. То, что я хочу показать тебе, подождет.

Губы Пиатона тоже зашевелились, как прежде, и мне почудилось, будто на лице слабоумного мелькнула гримаса сочувствия. От этого я снова пришел в себя – хотя дело, возможно, было лишь в полудюжине глотков талого снега. Проглотив последнюю горсть, я остался на месте, принялся соскребать с пола еще одну, но между тем спросил:

– Ты рассказывал о Пиатоне. Отчего он не говорит?

– Дышать, бедняга, не может, – объяснил Тифон, нянча в ладони восставшее, налившееся кровью мужское достоинство. – Я, как уже говорил, контролирую все произвольные действия, а скоро обрету власть и над непроизвольными. Ну а бедный Пиатон пока сохраняет способность шевелить языком и губами, но что касается речи, тут он – словно музыкант, жмущий на клапаны флейты, в которую не способен дуть. Когда насытишься снегом, скажи, и я отведу тебя туда, где ты сможешь разжиться чем-нибудь посущественнее.

Я сунул в рот еще горсть снега и проглотил его.

– Этого хватит. Да, проголодался я очень.

– Прекрасно, – сказал Тифон и, отвернувшись от окон, двинулся к одной из боковых стен.

Подойдя ближе, я обнаружил, что сооружена она не из простого камня, как думалось мне поначалу. Скорее то был какой-то кристалл либо толстое дымчатое стекло, а в толще его виднелись караваи хлеба и множество странных блюд – недвижных, безупречных, словно еда, запечатленная на полотне живописца.

– У тебя есть талисман немалой силы, – сказал Тифон. – Дай его мне, и тогда мы сможем открыть этот… буфет.

– Боюсь, я не понимаю, о чем ты. Тебе нужен мой меч?

– Мне нужно то, что ты носишь на шее, – ответил он и протянул руку к ладанке.

Я отступил назад.

– В ней никакой силы нет.

– Тогда ты ничего и не теряешь. Дай ее мне.

В тот же миг голова Пиатона легонько, едва уловимо для глаз, качнулась из стороны в сторону.

– Это всего-навсего старинная безделушка, – сказал я. – Когда-то я вправду думал, будто в ней заключена немалая сила, но когда попытался исцелить ею прекрасную девушку, лежавшую при смерти, она не подействовала, а вчера не смогла вернуть к жизни путешествовавшего со мною мальчишку. А как ты узнал о ней?

– Следил за вами, как же еще! Взобрался достаточно высоко и прекрасно вас видел. А когда мое кольцо спалило мальчишку и ты спустился к нему, увидел священный огонь. Нет, если не хочешь, давать ее мне в руки не обязательно – просто сделай, как я скажу.

– Ты мог предупредить нас загодя, – заметил я.

– С чего бы? В то время я вас знать не знал. Так ты хочешь есть или нет?

Я вынул камень из ладанки. В конце концов, его видели Доркас с Ионой, да и Пелерины, по слухам, в дни больших празднеств выставляли монстранцию с ним напоказ. На ладонь Коготь лег словно синее стеклышко: огня в нем как не бывало.

Тифон с интересом склонился над ним:

– Не слишком-то впечатляет. Теперь преклони колено.

Я опустился на колено.

– Повторяй за мной: «Клянусь всем, олицетворяемым сим талисманом, за полученную мною пищу стать послушным орудием особы, известной мне под именем Тифона, до конца дней…»

Тенета, рядом с которыми сеть Декумана казалась проще простого, примитивнее примитивного, с каждым его словом затягивались все туже и туже. Сплетенные Тифоном чары были так тонки, что я едва замечал их, но каждая нить его сети казалась холоднотянутой стальной проволокой.

– «…и отдавать ему все, что имею, и все, что буду иметь, все, чем владею и буду владеть в дни грядущего, его волею жить и его волею принять смерть».

– Нарушать обеты мне уже приходилось, – сказал я. – Если приму этот, придется нарушить и его.

– Ну так прими, и дело с концом, – откликнулся Тифон. – Это не более чем ритуал, но формальности следует соблюсти. Прими клятву, а я разрешу тебя от нее, как только ты насытишься.

Однако я поднялся на ноги.

– Ты говорил, будто любишь правду. Теперь я вижу, в чем суть: речь о правде, связующей по рукам и ногам.

Не спрячь я Коготь в ладанку – расстался бы с ним в следующий же миг. Схватив меня, прижав мои руки к телу так, что я не смог выхватить из ножен «Терминус Эст», Тифон помчался к одному из окон. Сопротивлялся я изо всех сил, но… с тем же успехом трехмесячный щенок мог бы рваться из рук энергичного, крепкого человека.

Вблизи из-за огромной величины окно казалось вовсе не окном – в зал словно бы сама собой вторглась часть внешнего мира, и часть та являла собой не пустоши и леса у подножья горы (как следовало бы ожидать), а лишь бескрайний простор части неба. Каменная стена зала, меньше кубита в толщину, мелькнула мимо, точно мутная линия, граница, отделяющая воду от воздуха, какой она видится плывущему с открытыми глазами.

Так я и оказался снаружи. Тифон перехватил меня за лодыжки, но из-за толстой кожи сапог, а может, просто с перепугу мне на миг показалось, будто я лечу вниз. Спина моя обратилась к громаде горы, мягкий мешочек с Когтем закачался под теменем, удерживаемый подбородком. Еще помню внезапный нелепый страх: что, если «Терминус Эст» выскользнет из ножен?

При помощи мускулов живота, подобно гимнасту, висящему на трапеции, держась за нее ступнями, я согнулся в поясе, подняв плечи и голову кверху, однако Тифон, отпустив одну из лодыжек, врезал мне по зубам. Вскрикнув, распрямившись и снова повиснув над бездной вниз головой, я принялся протирать глаза, залитые кровью из разбитых губ.

Искушение выхватить меч, вновь подтянуть тело кверху и ударить в ответ казалось неодолимым, однако Тифон вполне успел бы понять, что я затеял, и отпустить мои ноги, а в случае успеха меня все равно ждала гибель.

– Призываю тебя немедля…

В бескрайнем золотистом просторе донесшийся сверху голос Тифона звучал будто откуда-то издали.

– …немедля потребовать от твоего талисмана любой помощи, какая ему под силу.

Пауза. Каждый миг тишины – сама Вечность.

– Способен он помочь тебе?

– Нет, – кое-как выдавил я.

– Ты понимаешь, где оказался?

– Вижу. Перед лицом. Перед лицом горы-автарха.

– Это мое лицо – разве не узнаешь? Автарх этот – я, и я снова вернулся в мир. А ты сейчас перед самыми моими глазами, спиной к зрачку правого. Уразумел? Ты – лишь слезинка, одинокая черная слезинка, оброненная мной. В один миг могу я разжать руки, и ты станешь всего-навсего пятнышком на моих одеждах. Кто в силах спасти тебя, Хранителя Талисмана?

– Ты. Тифон.

– Только я?

– Только Тифон.

Двухголовый поднял меня наверх, и я, вцепившись в него, как некогда цеплялся за меня мальчишка, сумел разжать руки лишь далеко в глубине зала, черепной полости горы.

– Ну а теперь, – объявил Тифон, – попробуем снова. Ты должен вернуться со мною к глазу, и на сей раз – по собственной воле. Возможно, тебе будет проще, если мы направимся к левому глазу, не к правому.

С этим он взял меня за плечо. Пожалуй, вполне можно сказать, что к глазу я подошел по собственной воле, поскольку ноги переставлял сам, однако идти куда-либо с большей неохотой мне в жизни еще не приходилось – только память о недавнем унижении и удерживала от отказа. Остановились мы лишь у самого краешка глаза, и тут Тифон жестом велел мне выглянуть наружу. Под нами покачивался, волновался бескрайний океан облаков, синих в тени, розовых в лучах солнца.

– Скажи, автарх, как мы очутились здесь, наверху, хотя везшая нас лодка долго мчалась вниз длинным подземным ходом? – спросил я.

Тифон слегка раздраженно повел плечом:

– С чего бы силе притяжения служить Урд, когда она может послужить Тифону? Но все-таки Урд красива. Взгляни, взгляни: перед тобой простерлась мантия этого мира! Разве она не прекрасна?

– Воистину прекрасна, – подтвердил я.

– Эта мантия может стать твоей. Я уже говорил, что некогда был автархом многих миров, и снова стану автархом, и на сей раз изрядно умножу число покоренных миров. Этот мир, самый древний из всех мне подвластных, я сделал своей столицей. И совершил ошибку, задержавшись на нем с приходом беды. К тому времени, как я решил бежать, путь к бегству оказался закрыт: те, кому меня угораздило доверить командование кораблями, способными достигать звезд, бежали на них, а я остался здесь, на этой горе, осажденный со всех сторон. Но более я этой ошибки не повторю. Столицу устрою где-либо еще, а этот мир отдам тебе – правь им как мой вассал.

– Но я ничем не заслужил столь высокого положения, – возразил я.

– Запомни, Хранитель Талисмана: никто, даже ты, не смеет требовать от меня оправданий своим поступкам. Взгляни лучше на свою империю!

Пока я выслушивал его отповедь, далеко внизу, под нами, поднялся ветер. Всклубившиеся под его плетью облака, точно солдаты, выстроились в шеренги и плечом к плечу двинулись на восток. Еще ниже, под ними, виднелись горы и прибрежные равнины, а за равнинами – тонкая голубая линия моря.

– Гляди, гляди! – не унимался Тифон.

Взглянув, куда он указывает, я разглядел в горах на северо-востоке вспышку света – крохотную, с булавочную головку.

– Там было пущено в дело какое-то энергетическое оружие немалой мощности, – пояснил он. – Возможно, правителем этой эпохи, возможно, его врагами. Как бы там ни было, теперь его местонахождение известно, и он будет уничтожен. Нынешние армии слабы и разлетятся под нашими цепами, как полова в пору молотьбы.

– Откуда тебе это знать? – усомнился я. – До нашего с сыном прихода ты был все равно что мертв.

– Верно, однако с тех пор я прожил почти целый день и проник мыслью в дальние дали. Сейчас в морях имеются силы, рвущиеся к власти. Они станут нашими рабами, а орды с севера уже служат им.

– А что же ждет жителей Несса?

Промерзший до самых костей, я больше не мог сдерживать дрожи в коленях.

– Несс, если хочешь, станет твоей столицей. А ты, со своего престола в Нессе, будешь присылать мне дань – прекрасных девушек и мальчиков, древние механизмы и книги и всякое иное добро, которым богата Урд.

С этим Тифон указал в другую сторону. Там, вдалеке, точно зеленая с золотом шаль, расстеленная на лужайке, виднелись сады Обители Абсолюта, за ними высилась Городская Стена, а за нею тянулся к горизонту на многие сотни лиг, так, что в бесконечной россыпи крыш и извилистых улиц терялись даже башни Цитадели, сам великий город, Несс, Град Несокрушимый.

– На свете нет и не может быть гор такой высоты, – сказал я. – Если эту, величайшую во всем мире, водрузить на вершину второй по величине после нее, человек и тогда не смог бы видеть отсюда так далеко, как сейчас вижу я.

Тифон крепко стиснул мое плечо.

– Эта гора достигает любой величины, какая угодна мне. Или ты забыл, чей лик украшает ее?

С ответом я не нашелся – только уставился на него, не зная, что тут сказать.

– Глупец, – подытожил Тифон. – Ты же смотришь на мир сквозь мой глаз! Ну а теперь доставай талисман. Я, так и быть, выслушаю твою клятву на нем.

Не прекословя, я (как полагал, в последний раз) извлек Коготь из кожаного мешочка, сшитого для него Доркас, и в тот же миг далеко внизу что-то слегка шевельнулось, пришло в движение. Вид на мир за окном зала по-прежнему сохранял невообразимое великолепие, однако теперь в окне виднелось лишь то, что откроется всякому с вершины могучей горы, – голубой диск Урд. Сквозь тучи я различил колени горы, и множество прямоугольных строений с округлым зданием в центре, и… и катафрактов. Металлические стражи медленно, но неуклонно отворачивались от солнца, поднимали головы, устремляя взгляды на нас.

– Видишь? Они приветствуют меня, – сказал Тифон.

Губы Пиатона тоже зашевелились, однако иначе, и на этот раз я понял, что он хочет сказать.

– Прежде ты подходил к другому глазу, и никаких почестей они тебе не оказывали, – возразил я Тифону. – Смотри: салютуют они не тебе – Когтю! А кстати, автарх, как примешь ты приход Нового Солнца, если оно – он – наконец-то придет? Станешь врагом и ему, как стал врагом Миротворцу?

– Клянись! Клянись, и, уж поверь мне, когда он придет, я стану его господином, а он – смиреннейшим из моих рабов!

Я нанес удар.

Удар основанием ладони позволяет проломить переносицу так, что осколки кости поразят мозг. Однако бить следует очень быстро, поскольку, заметив удар, противник инстинктивно, без размышлений, вскинет руки и прикроет лицо. Намного превосходивший меня быстротою реакции, Тифон так и сделал, но, защищаясь, закрыл поднятыми ладонями собственную переносицу. Я же метил в Пиатона, и под ударом кость его носа подалась внутрь, издав негромкий, леденящий кровь хруст – тот самый, что возвещает мгновенную смерть.