Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Нет, – ответил ему Джугану. – Видишь, вернулись.

– Аку дыде лись? – полюбопытствовал старший помощник.

Я сделал вид, будто не понял и этого, и вместо ответа спросил:

– Ты, верно, отца ищешь? Ради этого и светишь нам в лица?

Старший помощник подтвердил: да, дескать, так и есть.

– Отец нанял вашу лодку и наверняка велит вам отчитаться обо всём подробно. Где мы?

– В половине дня ходу от дельты. А сам он где?

– Который час? До утра ещё далеко?

– Нет, утро уж скоро.

К этому времени я более-менее разглядел его лицо, понял, что золото отец вручил не ему, и сказал:

– Ты здесь не главный. Где капитан?

– Спит.

– Веди сюда. Отцу захочется его видеть.

Старший помощник начал было спорить, но я оборвал его возражения:

– Веди его сюда. Живо!

Тут он взмахнул кулаком, но от удара я уклонился, а Малыш ухватил его за руку и швырнул на палубу, да так проворно, легко, будто куклу девчачью. Фонарь упал, погас.

Должно быть, отец услышал шум: гляжу, а он уже здесь, будто по воздуху прилетел. Разжал он малость ладонь, и лучик света, выпущенный наружу, осветил Малыша, сидевшего на старшем помощнике, стискивая одной рукой оба его запястья. Ладони Малыша сделались куда шире, больше настоящих, однако когти остались толстенными, теми же, на которых он бегает дома, и мощных, мясистых пальцев на руках всего по два. Отец согнал его с жертвы, а старшему помощнику велел сесть. Только тогда я и разглядел его как следует: здоровый, крепко сложённый, лицо – сплошь скулы да подбородок.

– Прошу прощения, – сказал ему отец. – Надеюсь, ты не пострадал. Знаю, знаю, Малыш у нас горяч, из себя выходит в два счёта…

– Хух-хух-хух! – заухал Малыш, указывая на собственный рот.

Я подумал, что он просит отца изменить его так, чтоб он смог разговаривать, и отцу такое, скорее всего, не под силу. Однако отец сразу понял, что ему нужно, и вручил Малышу длинный кривой нож с обоюдоострым клинком, а после ещё один, точно такой же, велев не пускать их в ход без оглядки.

Старший помощник заворчал, обещая в своё время страшно отомстить Малышу, но Сцилла велела ему сбегать за капитаном, а не то он у нас сейчас за борт спрыгнет. Ладонь отца сомкнулась настолько, что разглядеть её сделалось трудновато, однако она схватила старшего помощника, будто собираясь развернуть его к себе лицом, а руки её сделались ничуть не похожими на наши, как и у Малыша. Не руки, а будто змеи с уймой пастей-присосок вдоль всего туловища. Старший помощник попятился от неё прочь, а руки всё длиннее, длиннее, тянутся за ним следом… Наконец не выдержал он, развернулся, и – бежать, бежать со всех ног.

– Кровь, – пробормотал Джугану.

Казалось, он шепчет молитву.

Свет в отцовской ладони моргнул и погас: наверное, отцу не хотелось, чтоб я видел Сциллу.

– Кровь – нет? Ты – нет? – спросила она.

– Нет, – отвечал Джугану. – Нет, никогда.

Тем временем мне подумалось, что менять обличье, как она, куда проще, если тебя на самом деле здесь нет. Попробовал я потрогать её, но отыскать в темноте не сумел.

Отец спросил, понятно ли нам, чем мы заняты, для чего нам понадобилось море, и мы с Джугану ответили: нет.

– Устал я, – признался он. – Дать бы отдых спине… Может, вернёмся обратно? Должен сказать, так оно безопаснее.

Тут Джугану разразился мольбами. Не стану писать, что он говорил и как всё это выглядело со стороны. Всё равно почти ничего не видел, хотя и слышал, пусть даже взгляд от него отвёл. В конце концов отец сдался: ладно, ответил, останемся здесь до рассвета.

Отошли мы к лееру, сели в сторонке. Темно было здорово, но не совсем. На топе одной из грот-мачт горел красный фонарь, а ещё два покачивались над шканцами. Эти светили белым, однако, во-первых, довольно-таки далеко в ночи, а во-вторых, наша палуба, пусть и возвышавшаяся над шкафутом, находилась уровнем ниже шканцев. Спросил я отца, отчего мы вернулись на эту палубу, хотя в первый раз очутились посреди той, другой, но он ответил: не знаю, дескать, и вообще – наше счастье, что нас перенесло на лодку, а не в воду за бортом.

Сцилла уселась со мною рядом. Мне это, честно говоря, пришлось не по нраву, но что поделаешь… Полюбопытствовала она, скоро ли мы выйдем в море, и тут до меня дошло, что запах, который я почуял, едва попав сюда – это же запах моря, только не нашего, а Океана, моря Круговорота Красного Солнца. Пахло оно по-другому – может, оттого что больше, или солёнее, или попросту старше. Задумавшись обо всём этом, я даже не расслышал, что ответил Сцилле отец. Скорее всего, сказал: неизвестно, тут всё зависит от ветра.

Птица его Сциллу невзлюбила и не откликнулась на мой зов, потому что я сидел с ней рядом. Попробовал я выяснить, известно ли птице, что Сцилла прямо внутри неё, в её голове обитала, но не добился ничего, кроме «Др-рянь девочка! Сквер-рная! Кор-рм – нет!». Да, ещё она постоянно твердила «Нет, нет!» и «Птичка… Хор-роший!», о чём её ни спроси.

– В Круговороте рассказывали, что младшие боги, спасаясь от гнева Паса, обернулись зверями и птицами, – заговорил отец, повернувшись ко мне. – Сейчас мне, конечно, стыдно, но, должен признаться, я принял эти рассказы за обычную легенду. За выдумку. Тогда как в действительности то был миф. Другими словами, история, заключающая в себе немаловажную долю истины. Его Высокомудрие патера Наковальня оказал мне честь, пригласив меня ассистировать ему во время церемониального жертвоприношения в Великом Мантейоне, и я, конечно же, согласился. Тогда-то Сцилла – в чём сама же призналась – и воспользовалась возможностью вселиться в Орева, подслушав наш с Его Высокомудрием разговор по стеклу.

Вначале я подумал, что речь идёт о стекле вроде оконного, но тут же вспомнил, как читал в отцовской книге о стёклах, в которых можно увидеть кого угодно, да ещё и поговорить с ним.

– Одного я пока что не понимаю, – продолжил отец, обратившись к Сцилле. – Каким образом тебе удавалось так долго скрываться от Паса?

– Хорошее место. Найти – нет, – ответила Сцилла.

Казалось, она вот-вот расплачется.

– С тех пор прошло двадцать лет, даже больше, – напомнил ей отец. – Уверен, он вскоре простит тебя.

– Нет, нет. Никогда.

На этом все и умолкли. Из-за горизонта показался Зелёный, куда крупнее, ярче, чем я когда-либо видел (и чем хотел бы видеть) его с Синего. Увидев нас, капитан подбежал к нам бегом. Сабли при нём на этот раз не было, однако помощник за его спиной направил на нас длинную жердь, здорово пахнувшую дымом. Судя по тому, как он держал её, я понял, что это какое-то оружие, и до конца разговора не сводил с неё глаз.

– Добро пожаловать! – заговорил капитан. – Добро пожаловать! А мы-то думали, ты бросил нас!

Отец объяснил, что у него имеется множество других дел, а значит, лодку ему время от времени придётся покидать. Капитан спросил, не голодны ли мы, и пригласил нас составить ему компанию за завтраком. Отец поблагодарил его, однако ответил: мы, дескать, останемся здесь, и капитан с помощником ушли вниз.

– Долго он за ним бегал, – заметил Джугану, – а человеческой пищи я бы попробовать не отказался.

Я сказал, что, по-моему, питаться одной кровью довольно скучно, но Джугану ответил: вовсе нет, её же сотни разных сортов.

– Если хочешь, ступай, – разрешил отец. – Уверен, капитан с радостью тебя накормит. Только не забывай: если мы будем вынуждены уйти без тебя, сам ты назад не вернёшься. Впрочем, о твоём бренном теле мы позаботимся, можешь не сомневаться.

Джугану рысцой побежал вниз, а я сказал отцу, что он, будь у него такая возможность, остался бы здесь навсегда.

– Я – нет, – проворчала Сцилла.

– Нет? Притом что такие штуки с руками можешь проделывать? – удивился я.

Тут ей стало так худо, что я пожалел о сказанном.

– Бедная девочка! Бедная девочка! – каркнула птица.

Я потянулся к ней, по спине потрепать хотел, но на ощупь её спина оказалась такой… не знаю даже, как и сказать… словом, руку я тут же отдёрнул.

– Она существует ещё в меньшей мере, чем мы, – объяснил отец. – Погибни Орев – её здесь вовсе не станет.

Услышав это, его птица так расшумелась, что отцу пришлось долго её успокаивать.

Поговорили мы о том о сём, а после я спросил:

– Послушай, если это Круговорот Красного Солнца, когда само красное солнце покажется?

Вместо ответа отец указал за корму. Я поднялся, пригляделся, влез на ванты, чтоб лучше видеть. За кормой поднималось в небо Красное Солнце, отделённое от нас огромным, обветшавшим от древности городом. Громадное, тёмное, оно казалось невероятной величины углём под слоем пепла. Если глядеть прямо, весь город на его фоне казался чёрным – и узкие башни, и те, что потолще, а некоторые вовсе просвечивали насквозь, будто тоненькие паутинки из поддерживающих их балок.

Ещё с вант было прекрасно видно, насколько этот город велик – куда больше, чем мне представлялось, когда мы впервые оказались здесь, в средней части лодки. Тянулся он без конца и к северу, и к югу, и вдоль реки, почти до тех самых мест, где шли мы: остатки высоких стен, обрушившиеся башни, а развалин небольших домиков, в которых уже никто не поселится, так много, что мы с братом могли бы считать их до конца дней, и даже прожив жизнь целиком, успели бы только начать счёт.

Но в то же время на фоне Красного Солнца отчётливо было видно, как этот город мал. Не знаю… трудно объяснить. Город-то был необъятен. Вправду необъятен. Огромен. Тут мне наверняка никто не поверит, но, если взять все поселения на Синем, слепить вместе да прибавить к ним все города старого круговорота, о которых рассказывал отец, поставить посреди этого города, а потом уйти куда-нибудь этак на год, вернёшься – нипочём их не найдёшь.

Окружала его стена. Видневшаяся только по краям, далеко-далеко на востоке, а к югу и к северу так далеко, что за морок запросто примешь, она не уступала высотой самым высоким башням. Наверное, ничего больше этой стены люди не строили никогда, но к тому времени она умерла, истлела, как и всё остальное.

От одного взгляда на этакое величие захватывало дух. Однако солнце поднималось всё выше и выше, и Несс казался таким маленьким… Наконец я зажмурился, не желая его больше видеть. Увидел истинную суть вещей и понял, что должен забыть об увиденном, насколько это возможно, если желаю жить дальше. После отбытия отца я, по-прежнему любопытствуя насчёт Прежнего народа, начал расспрашивать о них человека, с которым меня однажды свела судьба: казалось, он может кое-что знать. Человек тот ответил: есть в жизни то, чего нам знать не положено. По-моему, он неправ, но в то же время и прав. С одной стороны, в Прежних нет ничего такого, чего нам не следует знать, просто о них мало что известно. С другой же, нам не по силам справиться, ужиться с истинной сутью вещей. Недаром же мне в тот момент поневоле пришлось зажмуриться: любому на моём месте пришлось бы зажмуриться тоже.

Взглянув вниз, на палубу полубака, я обнаружил отца с Малышом всё там же, на прежнем месте, но Сциллы рядом с ними не оказалось. Спускаюсь с вант – вот она, будто и не исчезала, однако как только мы вернулись к себе на лодку, исчезла снова.

Между тем её помощь могла бы здорово пригодиться: к нам как раз направлялась другая лодка, битком набитая людьми с пулевыми ружьями. Я живо развернул грот и поставил большой кливер, до сих пор лежавший без дела, а отец, встав к рулю, заговорил с нападающими, однако они принялись палить по нему из ружей. Тогда я сбегал за его мечом, Азотом, и отдал ему оружие. Поначалу отец пускать его в ход не хотел, но как только я схлопотал пулю, одним махом отсёк вражеской лодке нос.

– Изо всех сил старался никого не задеть, но двоих всё-таки погубил, – со вздохом заметил он. – Тела там, в воде.

Я сказал, что разницы никакой, ведь остальные всё равно утонут, а отец ответил: надеюсь, нет. После, когда он улёгся отдохнуть, Джугану полетел назад, глянуть на них и покончить хоть с парочкой, если что. К тому времени там, где мы находились, почти стемнело.

Здесь я хочу рассказать, как Сцилла ходила разговаривать с Великой Сциллой, но прежде нужно написать кое о чём ещё: откуда взялись ножи, полученные Малышом от отца, и что объяснила Сцилла отцу ночью, перед рассветом.

Словом, я изложу всё здесь без особых затей. Кое-что отец рассказал, пока мы дожидались рассвета на борту речной лодки, кое-что – пока Джугану с Малышом держали меня, а он выравнивал и перевязывал пулевую рану. (Дёргался я, конечно, здорово, и разговаривал он со мной, надо думать, по большей части затем, чтоб лежал смирно.) И ещё кое-что после рассказывал, готовя картофельную похлёбку с рыбой.

Честно говоря, я не очень-то помню, когда он что говорил, потому и собираю всё здесь, в одну кучу.

Насчёт ножей. Ясное дело, мне очень хотелось понять, где он их раздобыл. Я же следил за отцом, насколько темнота позволяла, и точно мог сказать: он ниоткуда их не вынимал. В ответ он объяснил, что там может творить нужные вещи, на самом деле не настоящие, но совсем как настоящие, пока они нам нужны. Точно так же, сказал, сотворил и золото, но капитан, скорее всего, даже не подозревает, что золото исчезает, когда его нет поблизости, поскольку запер монеты в несгораемый ящик. Естественно, я спросил, получится ли то же самое и у меня, и он ответил: получится, только осторожнее, не то окружающие раскусят обман. Я, конечно, сказал: постараюсь не опростоволоситься.

Ну а Сцилла – она дочь Паса. Отец так говорил, будто у Паса их куча, но её назвал старшей и самой значительной. Вместе со своей матерью и ещё кое-кем из Пасовой мелюзги она хотела погубить Паса, потому что им не хотелось, чтоб люди, покинув старый круговорот, переселились на Синий: ведь там-то им богами уже не бывать. Провернули они, стало быть, отцеубийство и долгое время думали, будто дело сделано, будто на Синий никто уже не полетит, однако не тут-то было. Вернулся Пас, и пришлось им скрываться.

По словам отца, способов скрыться у них имелось два. Во-первых, в Майнфрейме спрятаться. Так Сцилла рассказывала, и отец говорил, что она во всём этом смыслит куда больше, чем он, а по сути Майнфрейм – вроде подземелий нашего старого круговорота. В нём тоже куча развилок, боковых коридоров, и залов, и пещер, о которых никому не известно. Там Сцилла с прочими, Паса убить пытавшимися, и пряталась, только не так, как прятались бы мы. Вот кабы я мог спрятать указательный палец туда, а большой – сюда, вышло бы то же самое. Попрятались они так, по кусочкам, где только сумели, а Пас до сих пор ищет, изничтожает эти кусочки, где ни найдёт.

Кроме того, могли они прятаться в людях. Я сразу же вспомнил, как о патере Тушкане в отцовской книге читал, и отец подтвердил: да, дескать, совершенно верно. (Сейчас припоминаю: об этом мы за похлёбкой с ним говорили.) Бог может спрятаться в любого, кто ни посмотрит в Священное Окно, или даже в стекло, и как только внутри окажется, считай, дело сделано. Если смирно будет сидеть, там, в человеческой голове, его нипочём не отыщешь.

Однако Сцилла с прочими детишками Паса новое, третье, место нашли. Обнаружили, что, правильно провернув дело, могут вселяться в зверей или птиц. По рассказам отца, выходило обычно так: приводит кто-нибудь в мантейон жертвенное животное – к примеру, козла. Перед тем как его прирежут, он, ясное дело, окажется перед Окном. Тогда Сцилле, или кому другому из богов, остаётся только проникнуть к нему в голову, вырваться от человека, который его держит, и унести ноги.

– Вскоре Пас понял, что происходит, – сказал отец, – и предупредил паству. С тех пор, как только жертвенное животное взбесится, все сразу же понимали, что оно одержимо, отряжали погоню, преследовали, пока не убьют.

– То есть не вышло из этого ничего путного, – заметил я.

– Скажем так, частенько не выходило. Кое-какой живности, особенно лошадям и птицам, всё-таки удавалось уйти. Однако тут возникали другие трудности. Не сомневаюсь, именно из-за них этим способом почти не пользовались, пока Сцилле, Эхидне, Иераксу и прочим не понадобилось сбежать от Паса во что бы то ни стало. Прежде всего, сроки жизни большинства животных весьма недолги. Вот ты вспоминал патеру Тушкана…

– Конечно, а как же, – кивнув, подтвердил я.

– Когда Пас вселился в него, он уже был немолод, однако носил в себе частицу бога целых тридцать лет. Лошадь же при хорошем уходе проживёт лет пятнадцать, ну, может, двадцать, но это уже случай исключительный.

– И разговаривать вся эта живность, кроме Орева, не умеет, – добавил я.

Отец отодвинул миску с похлёбкой.

– Совершенно верно. Однако это лишь часть куда более сложной, серьёзной проблемы. Мозг лошади, или быка, или птицы не идёт ни в какое сравнение с мозгом человеческого существа. Если представить себе, будто боги разливают себя в нас, подобно вину, разливаемому из огромной бочки в бутылки, зверь или птица станет разве что крохотной склянкой. Между тем, вселившись не в Орева, а в меня, Сцилла, представшая перед нами в Круговороте Красного Солнца, изрядно уступала бы во всём Сцилле, некогда существовавшей в Майнфрейме. Вообще говоря, Сцилла, которую мы с тобой видим, всего лишь простенький, грубый набросок изначальной Сциллы, дочери тирана, принявшего имя Тифон… дочери тирана, втайне стакнувшейся с одним из морских богов Круговорота Короткого Солнца, со временем превратившегося в наш Круговорот Красного Солнца.

Я сказал ему, что ничего об этом не знал.

– Да, так оно и было, – продолжил отец. – Её поступок – своего рода измена, своего рода бунт против отца. Абайя, Эреб, Сцилла и прочие завладели водами и замышляли захват суши. И, согласно тому, что я однажды услышал, не отказались от этих замыслов до сих пор.

– Не хочешь ли ты сказать, что наша Сцилла, девчонка, выбирающаяся из Орева, хочет просить эту богиню Красного Солнца о помощи? – вмешался в разговор Джугану.

– Именно. Я думал, ты давно это понял. Она ведь, как я уже говорил, вселилась в Орева, поскольку знала, что в скором времени он попадёт сюда. Минувшей ночью она выражала уверенность, что Пас ни за что не стал бы заселять людьми Синий, не располагая неким способом перенестись туда самому, дабы править ими. «Владычествовать», как она выразилась. И ошиблась, точно могу сказать. Вселившись в Орева, она обыскивала этот круговорот без малого целый год и отыскала всего-навсего одну или две посадочных шлюпки с полуразобранными, но кое-как работающими стёклами. Однако те стёкла не пожелали или не сумели принять… как сама она выразилась, «загрузить» её. В Круговороте Красного Солнца она уже побывала, со мной и Джали, но нам в то время о себе знать не дала. А пару ночей назад заговорила со мною посредством Орева, и я, судя по сказанному и по манере разговора, понял, что говорю не с ним. Тогда она, признавшись, кто такова, взмолилась, чтобы я взял её туда снова.

– А что Пас покончит с ней, если сможет, говорила?

Отец, кивнув, поднял бутылку с вином, пригубил из горлышка. Порой мне казалось, что он только делает вид, будто ест или пьёт, и в этот раз всё выглядело точно так же.

– Действительно, именно так она и сказала, но, во-первых, это, возможно, неправда, а во-вторых, я – не Пас.

Всё это время Джугану внимательно слушал нас и даже проглотил чуток супа. Здесь он снова стал крохотным стариком, уменьшившись в росте примерно наполовину.

– Так ведь Пас на тебя разгневается. Он разве не главный твой бог?

Отец отрицательно покачал головой.

– Мой главный бог – Иносущий.

– Единственный из богов, которому ты веришь, – добавил я, уверенный, что, благодаря вот таким вот разговорам, точно могу сказать, кто он на самом деле таков.

– К которому я не питаю и половины должного доверия, сынок.

В это время птица спорхнула к отцу на плечо.

– Птичка… кор-рм?

– Разумеется. Рыбу ведь принёс ты, а значит, и доля похлёбки тебе причитается.

Я сказал, что птице уже достались рыбьи потроха с головой.

– Да-а, – с улыбкой пожав плечами, протянул отец, – Сцилле обычная пища Орева наверняка не по нраву, пусть даже она ни разу не жаловалась на сей счёт. Возможно, уже попривыкла, а может, еда, кажущаяся ему вкусной, кажется вкусной и ей. Хотелось бы надеяться…

С этими словами он протянул ложку птице, и та, набрав в клюв похлёбки, запрокинула голову кверху. Я свою миску давным-давно опустошил, а его похлёбка, наверное, успела совсем остыть, так что обжечься птица не рисковала.

Тут мне пришёл на ум вопрос насчёт Паса.

– Значит, она сказала, что Пас, по её рассуждению, не позволил бы никому лететь на Синий, если ему самому сюда путь закрыт… А ведь она, наверное, давно его знает?

– Давно, – согласился отец. – Три сотни лет – срок немалый.

– Тогда почему же она насчёт этого ошиблась?

Отец пожал плечами.

– А ты уверен, что ошиблась?

– Ты же сказал: они с птицей не нашли ничего.

– Именно. Но! Возможно, Пас сюда ещё не явился. А может, явился, но Ореву просто не удалось отыскать найденное либо созданное им пристанище. Ты же сам подчеркнул, что времени на изучение отцовского характера у неё имелось в избытке.

Тут он широко улыбнулся, и меня разобрал смех.

– Однако же она нисколько не сомневалась, что им с матерью, да при помощи Иеракса и Мольпы, хотя от Мольпы особой помощи ждать не стоило, хватит сил его уничтожить. Вот в этом она определённо просчиталась. Недооценила его, причём изрядно.

На этом он умолк, призадумался и снова протянул птице ложку, а птица принялась выбирать из похлёбки волоконца рыбьего мяса и ломтики варёной картошки.

– Хотите послушать, какое мнение сложилось у меня?

Я кивнул.

– Ещё как, раджан, – подтвердил Джугану.

– В таком случае, по-моему, Пасу известно, что с течением времени мы поймём, осознаем, насколько нуждаемся в нём, и приведём его сами. Вот Новый Вирон отправил меня за Шёлком. На редкость глупая затея, поскольку простому человеку не по силам исправить всё накопившееся там зло. Для того же Вирона, Старого Вирона, Шёлк сделал всё, что мог, но оставил его вряд ли в лучшем виде, чем принял. Ещё поколение, и люди, вне всяких сомнений, одумаются, начнут искать спасения в Пасе…

– А бог с таким делом, по-твоему, справится? – спросил я.

Отец ответил, что людям, пусть даже при помощи бога, придётся справляться с этим делом самим.

Кроме этого, нас с Джугану очень интересовало, зачем Сцилле потребовалась встреча с той, другой, Сциллой из Круговорота Красного Солнца.

– Ей хочется рассказать о своих трудах в Круговороте Длинного Солнца и попросить у Старшей Сциллы совета. Не сомневаюсь, ещё она надеется на помощь, хотя сама не признается в этом ни за что. Вздумай она покинуть Орева и вернуться в Майнфрейм – для чего нам, разумеется, потребуется навестить Круговорот Длинного Солнца, – и ей конец. По крайней мере, она в этом уверена твёрдо, что сему и препятствует. Оставив же всё как есть, она погибнет со смертью Орева.

– Р-резать – нет! – каркнула птица, здорово рассмешив нас с Джугану.

– Желанием подслушать их беседу, буде она состоится, я отнюдь не горю, – продолжил отец, – но сам очень хотел бы перекинуться словцом со Старшей Сциллой.

Когда мы вернулись обратно на речную лодку о четырёх мачтах, второе его желание сбылось, а вот первое – нет.

К тому времени лодка углубилась в дельту реки. По словам капитана, там река разделялась на пять крупных проток, не говоря уж о мелких, которых просто не сосчитать. Впрочем, их русла, опять же по его словам, постоянно меняются, так что идти нам пришлось с оглядкой.

Сцилла опять отправилась на бушприт. Длиннющий, он здорово выдавался вперёд, и она дошла почти до конца. Сам я устроился на широком резном леере, свесив ноги за борт. Рана от пули осталась на Синем, но не совсем. Бинты исчезли, кровотечение унялось, однако побаливала она ощутимо, и сил у меня заметно поубавилось. Отец ответил, что здесь я могу творить всякую всячину тоже, не хуже его, но волновался, как бы мне не вздумалось творить карточки или ещё что-то этакое. Потому я вначале, для пробы, сотворил пару мелочей, которые уж точно не обеспокоят ни его, ни кого-либо другого – вначале гвоздь, а после морскую раковину. Делалось это так: складываешь вместе ладони, думаешь о том, что тебе нужно, а после медленно руки разводишь – и пожалуйста, получай, чего хотел. Сделал я гвоздь с ракушкой такими, как надо, полюбовался и выбросил за борт.

Выбросил, а потом огляделся, не видит ли меня кто, и сотворил Шкуру. С ним дело пошло куда как труднее. Посидеть с ним рядом, болтая о том о сём, – это, конечно, здорово получилось, однако удерживать Шкуру рядом оказалось так нелегко, что вскоре я его отпустил восвояси. Сейчас он говорит, что совершенно не помнит ни речной лодки, ни нашего разговора.

Как оно было? Как будто я помню его лучше всего – вообще всего, пережитого с рождения. Пока помню, он здесь, рядом сидит. Однако дельта оказалась такой интересной! Вокруг сплошь зелень, остовы разбившихся, занесённых илом кораблей на островках, крохотные лачуги, будто бы знать не знающие, что они всего-навсего лачуги, выстроенные из плавника среди развалин древних крепостей да дворцов. Кое-где стены клонились в сторону так, будто не выстоят даже дня. А как-то раз я загляделся на старинную статую: казалось, если удастся поговорить с ней, это станет самым чудесным, замечательным событием всей моей жизни… словом, отвлёкся я, а после повернулся к брату, хотел что-то сказать ему, гляжу, он без малого не исчез, однако тут же вернулся.

– Извини! – говорит.

После этого я его сразу же и отпустил.

Сильнее всего дельта реки напоминала болота: берега топкие, вода чернющая. Раньше я, наверное, просто думал, что она чёрная, потому что ночь на дворе, но вот Красное Солнце взошло, а вода так и осталась чёрной. Кроме того, сочная, яркая зелень дельты внушала такое чувство, будто передо мной труп, да такой древний, что и кости, и иссохшее до каменной жёсткости мёртвое мясо сплошь поросли мхом. Ещё я где-то в это же время заметил, что вокруг – никого, что лачуги из плавника пусты, и каменные крепости с дворцами до сих пор стоят, потому что построены куда лучше, а в лачугах не так давно жили, и они попросту ещё не успели развалиться. Однако к нашему появлению лачуги опустели, а дома, постройки, возведённые после дворцов с крепостями, но до лачуг, сгнили подчистую, или, может, сгорели, и больше здесь уже не появится никого, кроме пришлых наподобие нас.

Со временем дельта вывела нас в открытое море, у местных зовущееся Океаном, точно такое же, как у нас, однако совсем другое. Хочется поискать сходства – найдёшь запросто, общего между ними уйма, но если захочешь поискать различия, их тоже хватает. И запах совсем другой, и цвет не тот, однако что именно изменилось, так сразу не скажешь. Наверное, всё дело было в тёмном небе да в звёздах. Море Красного Солнца знало: не за горами последняя ночь, ночь общей гибели. Ещё пенилось оно куда сильней нашего, и соли в нём, думаю, было гораздо больше.

Вышедшая вперёд, на самый конец бушприта, девчонка начала зов. Нет, никаких имён, ничего подобного… вообще без слов. Бывает, люди сидят на песке, ракушками одна о другую постукивают, а порой дуют в них – вот очень похоже. Не то чтоб на слух неприятно, наоборот, вроде музыки, только всякому сразу же становилось ясно: она зовёт, зовёт какую-то тварь, а тварь эта, явившись на зов, окажется огромней чего угодно, и тебе всё это придётся совсем не по нраву.

Звала она долго, так долго, что я даже заволновался насчёт нас, оставшихся в нашей лодке. То же самое, видимо, пришло в голову и Малышу: он на моих глазах пару раз подходил к отцу, за рукав его дёргал. Говорить Малыш не умеет, но чего хочет, обычно понять нетрудно. Полученные от отца ножи он заткнул за верёвку, затянутую вокруг пояса.

Вот здесь я хочу рассказать о них ещё кое-что. Может, место и не самое подходящее, однако рассказать об этом нужно обязательно, чтоб всякий, кто будет читать мою писанину, понимал, что да как, а раз уж мне это пришло в голову сейчас, прямо сейчас и расскажу. После того как я схлопотал пулю, Малыш, пока они с Джугану меня держали, мне улыбнуться старался. Дела у него с этим обстоят неважно, так что улыбаться он чаще всего даже не пробует, но на этот раз старался изо всех сил. Наверное, понимал, как мне больно, и хотел показать, что держит меня вовсе не по злобе – наоборот, любит меня, помочь хочет. Вообще-то люди на гусов охотятся, стреляют их, едят. Жила вон сколько застрелил, и мне тоже не раз случалось, однако после знакомства с Малышом на борту нашей лодки у меня до конца дней рука не поднимется гуса убить.

Одним словом, он не просто уголки губ кверху поднял, а ещё пасть этак приоткрыл, а я в неё заглянул и вижу: вот же они, ножи эти! Большущие острые клыки в нижней челюсти. И изгиб тот же самый, и форма почти такая же, только ножи гораздо длиннее. Здесь, дома, он клыками вооружён, а в Круговороте Красного Солнца клыки ножами кривыми сделались.

На месте этой девчонки я бы сдался уже через час или около. Может, и часа бы не продержался. Однако она не сдавалась, и со временем мне страсть как захотелось убраться оттуда. Отправился я на середину лодки (как говорится у моряков, к миделю), поглядел, как Джугану борется с одним из матросов, а когда вернулся на шкафут, она всё ещё пела. Отцовская птица сидела у неё на плече, а отец тоже стоял на бушприте, кубитах в четырёх позади них. Позвал он меня, и, стоило мне дойти до ближайшего рустера, попросил распорядиться, чтоб капитан отдал команду убрать все паруса. Я взял с собой Малыша, и капитан даже не подумал перечить. После этого лодка легла в дрейф, двинулась дальше совсем потихоньку, слегка покачиваясь на волнах. К тому времени мы удалились в открытое море настолько, что берег скрылся из виду за горизонтом.

Тут из воды впереди начали подниматься люди. Я, позаимствовав у второго помощника подзорную трубу, взглянул на них и обнаружил, что всё это женщины, ближайшие к нам пониже, которые сзади – повыше, отчего издали все они казались примерно одного роста, хотя в задних рядах стояли совсем уж громадины, ростом с отца, Джугану и меня, вместе взятых. На многих имелись чёрные одеяния с куколями, но некоторые, особенно великанши из задних рядов, оказались совершенно голыми. Ближайшие заговорили, запели, зовя нас. В жизни ничего похожего не видал… даже не слышал ни о чём подобном.

Девчонка всё пела, пела им, и все они, малость притихнув, поплыли к нам, как будто стояли на чём-то, движущемся под водой. Матросы перепугались до смерти, и я, увидев, что они заряжают вертлюжную пушку, велел Малышу приглядеть, чтоб они не вздумали выстрелить, а сам снова отправился вперёд. К этому времени женщины окружили лодку со всех сторон. Две из них вроде как поднялись вверх, поговорили о чём-то с девчонкой, а после с отцом: поднимаются над водой, а одежды их всё длиннее, длиннее – кабы вздумалось им прогуляться по палубе, подолы бы за ними, наверное, так и тянулись от борта до борта. Имелись ли у них ноги, ступни, сказать не могу: на чём они стояли, ткань разглядеть не позволила.