Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Эта книга посвящается Чарльзу Н. Брауну[21]21
  Чарльз Никки Браун (1937–2009) – американский редактор, литературный критик и издатель. Соучредитель информационно-критического журнала Locus, посвященного жанрам НФ, фэнтези и хоррору.


[Закрыть] и сотрудникам Locus. И Барри Молзбергу[22]22
  Барри Молзберг (р. 1939) – американский писатель-фантаст, критик и публицист. Представитель модернистской «новой волны».


[Закрыть], с уважением и нежностью.

– Ты знаешь место, где раньше был старый замок, в былые времена, до того, как построили мост? – спросил Крыса.

– Я его хорошо знаю, – ответил Крот. – Но почему Выдра решил ждать именно там?

Кеннет Грэм, «Ветер в ивах»

Набравшись наглости написать целую, пусть даже совсем небольшую, книгу о написании предыдущей, писатели зачастую во всеуслышание объявляют, будто берутся за дело исключительно в ответ на бесчисленные настоятельные просьбы – таков уж писательский обычай. К несчастью, о себе я того же самого сказать не могу. Однажды Марк Дж. Макгарри[23]23
  Марк Дж. Макгарри (р. 1958) – американский писатель-фантаст, фэн, финалист премии «Небьюла», автор двух романов и ряда рассказов.


[Закрыть] спросил, как я дошел до создания «Книги Нового Солнца», и мой ответ, «Гелиоскоп», идет в этом сборнике следующим. Тот же вопрос мне как-то задал Боб Гарсиа[24]24
  Роберт Т. Гарсиа (р. 1958) – американский фэн, редактор, издатель, составитель антологий, автор эссе и художник.


[Закрыть], но написать статью, на которую он намекал, я так и не удосужился. Больше особого интереса к этой теме, насколько мне помнится, не проявлял никто.

Зачем тогда заниматься этим вообще? Из своего рода безрассудного оптимизма. Всякий писатель, стоящий своих двух центов за слово, как минимум в потаенных глубинах души лелеет надежду, что где-нибудь да отыщутся хоть два-три человека, которые не просто прочтут его книгу, отшвырнут в сторону и потянутся за другой, но станут читать ее, перечитывать, быть может, пристально разглядывать обложку в поисках неких подсказок, поставят в шкаф, а после вновь снимут с полки – просто так, подержать… Было время, я сам мог, прижимая ладонь к истрепанной бумажной обложке с крупной, желтого цвета надписью «Умирающая Земля»[25]25
  Сборник повестей Джека Вэнса (1916–2013), вышедший в 1950-м году и оказавший сильное влияние на развитие жанра.


[Закрыть], почувствовать ток волшебства, струящегося сквозь картон: Турджан из Миира, Странник Лианэ, Тсаис, Чун Неизбежный… Никто из моих знакомых об этой книжке даже не слышал, но я-то знал точно: прекраснее книги не найти во всем мире!

В первом томе «Книги Нового Солнца» старый библиотекарь, мастер Ультан, говорит:

– Такое дитя, в конце концов, обнаруживает на одной низкой, но неприметной полке «Золотую Книгу». Ты никогда не видел этой книги и уже не увидишь, так как вышел из возраста, коему она соответствует.

– Прекрасная, должно быть, книга, – отвечает ему Севериан.

– Воистину так. Если меня не подводит память, переплет ее – из черного клееного холста, должным образом поблекшего на сгибах. Несколько тетрадок вываливаются из блока, несколько гравюр вырвано, но это удивительно красивая книга. Ах, если б я мог найти ее снова…

А после, в четвертом томе, Севериан размышляет:

– Возможно, для кого-то мое сочинение станет «Золотой Книгой»…

При всей своей скромности я полагаю, что нам с Северианом нечто подобное создать удалось. Возможно, не для огромной толпы народу, но хоть для нескольких человек. Определенное количество писем от поклонников получают даже писатели, и вовсе не все авторы писем, адресованных мне, на меня злы, хотя встречаются среди них и такие. На днях мальчишка лет этак пятнадцати (кстати, отчего бы его имени не появиться на книжных страницах? Зовут его Раймонд Виджил) спросил меня, нельзя ли ему приобрести экземпляр второго тома, «Когтя Миротворца», а услышав в ответ, что стоит «Коготь» без малого тринадцать долларов, немедля поник головой. Таких денег у него не имелось. Однако он сказал:

– Там, в первой книге, у вас все закончилось так, что…

Ну, разумеется, за своего первенца, за Номер Первый, автор обязан нести ответ, как и всякий другой! Посему я… нет, не подарил, но одолжил ему второй том. Дал почитать. И с радостью сообщу вам, что книгу он не вернул до сих пор. (А еще не так уж давно, во время моего выступления в Публичной библиотеке Чикаго, весьма привлекательная на вид девушка – знал бы имя, поместил бы сюда и его – подойдя ко мне подписать экземпляр «Когтя», спросила: «А правда, что томов будет всего четыре?»)

Вот, видите? Выводы делайте сами.

А какая из книг может быть лучшей на свете, если не брать в расчет «Золотой Книги»? Конечно же, книга о «Золотой Книге»! И если «Книга Нового Солнца» стала для вас «Золотой Книгой», то именно ее самую, книгу о ней, вы и держите сейчас в руках. Посвящена она созданию «Книги Нового Солнца» и ее миру, а еще тому, что происходит сейчас, когда «Книга Нового Солнца» написана, будто все это невесть как важно… а впрочем, если «Книга Нового Солнца» стала «Золотой Книгой» хотя бы для одного читателя, то важности этим вопросам действительно не занимать.

Это эссе называется «Праздник святой Катарины», так как начато было с блестящей мыслью: начать с самого начала. С такой же мыслью я начинал и «Книгу Нового Солнца», а называться она должна была «Праздник святой Катарины». Однако еще до того, как начинать с самого начала, порой неплохо бы притормозить и оглядеться вокруг. Из этих соображений позвольте мне для начала описать положение дел на сегодняшний день – то есть в то время, когда я пишу эти строки. Таким образом, вы, продолжив читать, уж точно будете понимать мою точку зрения.

Первые два тома, «Тень Палача» и «Коготь Миротворца», куплены издательством и вышли в свет – «Тень» и в твердой, и в мягкой обложке, а «Коготь» только в твердой. Третий том, «Меч Ликтора», тоже куплен издательством, но еще не опубликован: как мне сообщили, издание в твердом переплете запланировано на январь 1982-го. Четвертый том, «Цитадель Автарха», пока что существует лишь в рукописи, и его пятая редакция завершена приблизительно наполовину.

В дальнейших эссе я думаю изложить весь этот материал обстоятельнее (вдруг некоторым из вас интересно, кто именно принимал решения о покупке и кто сообщал мне о сроках публикации). А сейчас, на мой взгляд, как раз к месту и даже необходимо разделаться с другим вопросом, касающимся работы над книгой. Многие утверждают, будто я сперва завершил все четыре тома и только после предложил издателям первый. Скажу больше: сей подвиг не раз горячо восхваляли в печати. К несчастью, это не совсем так. В действительности я подождал, пока не закончу вторую редакцию всех четырех томов, после чего довел первый до окончательного варианта и отправил в издательство. И поступил так отнюдь не из соображений достойного восхищения идеализма, но только затем, чтоб обеспечить себе возможность правки сюжета первого тома, дабы закончить последний согласно собственным замыслам. Продав первый том, я принялся за третью редакцию второго.

Вот тут-то мы – путем, признаться, весьма извилистым – и подошли вплотную к Празднику святой Катарины.

Если вы прочли «Тень», то знаете, что великомученица Екатерина – покровительница Взыскующих Истины и Покаяния, именующих ее на свой, слегка эксцентричный лад, Катариной, причем не великомученицей, но исключительно святой. (Кстати, раз уж у нас зашла речь об именах и званиях, здесь, вероятно, следует уточнить, что Взыскующих в обиходе называют гильдией палачей – ни в коем случае не Гильдией Палачей, поскольку это название не настоящее.) «Святая» и «великомученица» – разумеется, по сути, одно и то же, а «Катарина» – всего-навсего немецкий вариант имени «Екатерина», изначально греческого.

Святая Екатерина – или, точнее, святая Екатерина Александрийская, вполне вероятно, существовала в действительности. Если так, то родилась она около 1600 лет тому назад и жила в Египте, в то время – провинции Римской империи. Считается, что вышла она из аристократической семьи, и это вполне похоже на правду: согласно преданиям ей удалось одержать верх в диспутах с пятьюдесятью философами, а значит, Екатерина, во-первых, отличалась недюжинным умом, а во-вторых, получила великолепное классическое образование. (В те времена, хоть среди нас и принято именовать их классическим периодом, образование заключалось не в усвоении мертвых языков, но в изучении риторики, называемой нами ораторским искусством, философии и, выражаясь привычным нам языком, инженерного дела. Целью всего этого была подготовка учащегося к карьере на общественном поприще. Римское государство в различных формах просуществовало около 2200 лет.)

Кроме этого ее не устраивало текущее положение дел. Протестовавшую против обращения Максимина[26]26
  Гай Галерий Валерий Максимин Даза (270–313) – римский император в 305–313 годах.


[Закрыть] с христианами, ее приговорили к смерти (так сказать, к умерщвлению) на колесе, оснащенном шипами. Однако колесо сломалось (технические неполадки с орудиями казни – дело на удивление обыкновенное), и вместо этого Екатерину предали смерти через усекновение головы. Легенда гласит, будто колесо не просто сломалось, но зацвело розами, о чем и напоминают алые, желтые и белые огни фейерверка под названием «колесо Екатерины». Подобно Жанне д’Арк и Томасу Мору, Катерина, согласно жизнеописаниям, простила вершившего казнь палача.

Легенды, окружающие смерть Екатерины, послужили материалом для XI главы «Тени». Но не спешите, как сказал бы доктор Талос, это еще не все. Как я упоминал примерно страницей выше, «Праздником святой Катарины» должна была называться книга, в итоге ставшая «Книгой Нового Солнца». Если б сюжет строился в соответствии с изначальным замыслом, развитие действия выглядело бы как-то так.

Ученик палачей Севериан знакомится с прекрасной девушкой, Теклой, заточенной в темницу, влюбляется в нее, затем (разумеется, на празднике в День святой Катарины) становится подмастерьем, но отношений с нею не разрывает. В конце концов, Текла упрашивает Севериана помочь ей покончить с жизнью, и он оставляет в ее камере нож, а увидев струйку крови, сочащейся в коридор из-под двери, сознается во всем.

Со временем (обратите внимание на перерыв в череде событий) Севериан становится мастером гильдии. Тревожиться ему не о чем. Гильдии поневоле пришлось простить его, сам себя он тоже почти простил… и тут ему доставляют письмо от Теклы. Самоубийство оказывается мнимым, уловкой, позволившей сообщникам втайне освободить ее. Вскоре она, восстановленная в правах, займет прежнее положение в обществе. Еще Текла пишет, что любит Севериана по-прежнему, но, может статься, всего лишь стыдится обмана и приглашает его присоединиться к ней.

Как же ему теперь быть?

Как человеку честному, патриоту (а он действительно таков) ему следовало бы немедля разоблачить всю ее аферу, но в таком случае он снова покроет себя позором и на сей раз заодно опозорит всю гильдию, а Теклу почти наверняка обречет на смерть. Уступив просьбам Теклы, он воссоединится с ней, но станет парией, изгоем (тогда как он теперь – особа весьма могущественная и уважаемая в собственном узком кругу), причем, вполне вероятно, увлечет за собой на дно жизни и Теклу, а тогда Текла, как пить дать, со временем возненавидит его. Если же просто оставить ее письмо без ответа и сжечь, Текла только возненавидит его куда скорее, причем, во-первых, вскоре обретет немалый политический вес, а во-вторых, сможет шантажировать и Севериана, и прочих мастеров гильдии, как ей заблагорассудится. (Само собой, выход из этого положения я нашел, но предоставлю читателям возможность поломать над ним голову самостоятельно.)

Вот такой у меня сложился сюжет, и, как показывают первые главы «Тени», эту историю я и начал писать. Согласно изначальному замыслу из нее должна была выйти повесть объемом около сорока тысяч слов, которую я рассчитывал продать Дэймону Найту[27]27
  Дэймон Найт (1922–2002) – американский писатель-фантаст, влиятельный критик и составитель антологий, лауреат премий «Хьюго» и «Небьюла».


[Закрыть] для ныне несуществующей, а на всем протяжении существования прискорбно недооцененной серии антологий Orbit. Вскоре, однако же, в замысле обнаружились серьезные пробелы. Каким образом гильдии следует покарать Севериана за вероломство? Каким образом ему удастся стать мастером? Каким образом, неожиданно воскрешая Теклу, не скатиться в катастрофическую банальщину?

Однако хуже всего оказалось стойкое ощущение, будто я выбрасываю в мусорную корзину вымышленный мир, заслуживающий куда более детальной проработки. Тогда я решил превратить повесть в роман. В то время подобное решение казалось отчаянно дерзким, однако, приняв его, я тут же без труда нашел ответы на все три вопроса. Во-первых, Севериана отправят в изгнание, что и позволит изобразить немалую часть мира вне стен Цитадели. Во-вторых, в странствиях он обретет некую силу, а с ее помощью вынудит гильдию принять его обратно и возвысить до мастера. В-третьих, Текла на поверку окажется мертвой, а ее письмо – подделкой, состряпанной кем-то еще. Прекрасно. Теперь все выглядело вполне радужно: только садись да пиши.

Если идеи, характеры и тому подобное никак не приходят на ум либо приходят, да все негодные, писатель сталкивается с нешуточной проблемой. Однако если идей рождается чересчур много и все они на удивление хороши, перед ним возникает новая. Закончив книгу, я обнаружил, что приключения Севериана едва-едва начались. Вместо того чтоб завершить сюжет, я начал полдюжины новых. Внезапным появлением Доркас сам Севериан был удивлен куда меньше, чем я. Розы взяли моду распускаться в моих историях всюду, хоть сажай их там, хоть не сажай, а из трещин в стенах Несса проросли с первых же глав.

 
…весь Пергам покрывают
Буйны кусты диких роз: погибли даже обломки![28]28
  Цитата из «Фарсалии, или Поэмы о гражданской войне» Марка Аннея Лукана.


[Закрыть]
 

По-хорошему, символику следовало раскрыть, покончить с тайнами. Однако все это требовало еще больших объемов.

Что ж, ладно. Напишу не роман – трилогию.

Так я и сделал и завершил ее (в первой редакции) с усталым вздохом, сотрясшим самую душу. Осталась лишь одна небольшая загвоздочка. Трилогию я, согласно установившемуся обыкновению, разделил на три книги. И третья вышла почти такой же длины, как первые две, вместе взятые.

Работы своей я никому не показывал, однако мой литагент, Вирджиния Кидд[29]29
  Вирджиния Кидд (1921–2003) – американский литературный агент и редактор, основательница литературного агентства. Будучи фэном, принадлежала к обществу Футурианцев. Жена писателя-фантаста Джеймса Блиша. Работала с Урсулой Ле Гуин, Джудит Меррил, Р. А. Лафферти, Кристофером Пристом и Джином Вулфом. Вместе с Найтом и Блишем разработала метод литературной критики, известный как Метод Милфорда.


[Закрыть], о ней знала. И, в свою очередь, дала знать о ней Дэвиду Хартвеллу[30]30
  Дэвид Хартвелл (1941–2016) – видный американский редактор и составитель антологий. Работал в издательстве Tor. Многократный лауреат премии «Хьюго» в категории «Лучший редактор».


[Закрыть]. И вот теперь я попросил ее выяснить, что скажет он о трилогии с третьим томом необычайной длины.

Мнение Дэвида Вирджиния изрядно смягчила: подозреваю, в оригинале ответ оказался непечатным. (Знаю, знаю: по-вашему, сейчас ничего непечатного нет. А вот попробуйте, скажите редактору, что ваша новая книга должна быть отпечатана пурпуром!)

Не желая вымарывать из готовой рукописи десятки тысяч слов и вдобавок весьма сомневаясь в своей способности проделать это без ущерба для связности сюжета, я предложил разделить толстенный третий том на два и вместо банальной трилогии выпустить тетралогию.

Ответ из Нью-Йорка последовал без промедления – можно сказать, в мгновение ока. (Ответов, поступающих из Нью-Йорка без промедления, обычно приходится дожидаться около четырех недель, а уж сколько времени уходит на отправку ответа у лодырей, страшно себе даже представить.) Что ж, замечательно.

Могучим ударом рассек я толстенный том напополам… и обнаружил, что стал счастливым обладателем пары тонких – прискорбно тощеньких томиков.

Впрочем, дело вполне могло обернуться гораздо хуже. Волею счастливой случайности, в середине старого, толстого тома нашелся весьма неплохой эпизод, ставший концовкой третьего из четырех. Заодно у меня появилась возможность довести до конца подвисшие в воздухе нити повествования, и когда я ликвидировал все пробелы, третий и четвертый тома достигли почти того же объема, что и первый со вторым.

Некий человек исключительной мудрости говорил: если мост Золотые Ворота растет, сам себя красит, отращивает галерейки и кульверты, мы, хочешь не хочешь, обязаны считать его живым. В самом начале этого непростительно непоследовательного предисловия я рассуждал о том, что написанная мною книга вполне могла стать для кого-нибудь «Золотой». Теперь мне хотелось бы высказать еще одно предположение: что, если «Золотая Книга» пишет себя сама? В самом деле, по-моему, с «Золотой Книгой» иначе не может и быть. Тем более, у «Книги Нового Солнца» теперь имеется даже дитя, а восприемником его стал Марк Зисинг[31]31
  Марк В. Зисинг – американский издатель и книготорговец, владелец импринта коллекционных малотиражных книг. Именно он издал этот сборник эссе Джина Вулфа в 1983 году.


[Закрыть]. Люди, зовущие себя реалистами, поскольку ослеплены лишь одной, определенного сорта иллюзией, наверняка не поверят, что книга может оказаться живой, но если так, для них живых книг и не бывает. Однако ж… Возможно, мы чересчур полагаемся на параллели с биологией. Возможно, неверие этих людей и есть подлинное, окончательное испытание для жизни, что теплится в книгах. Максенций[32]32
  Марк Аврелий Валерий Максенций (283–312) – римский император в 306–312 годах.


[Закрыть] ведь тоже, не поверив в Екатерину Александрийскую, лишь породил на свет нечто новое!

Итак, вы с восхитительной лаконичностью спрашиваете: «Что подтолкнуло вас к написанию “Книги Нового Солнца”? Что помогло вам ее написать?»[33]33
  Материал впервые опубликован в фэнзине Empire: For the SF Writer как ответ на вопрос редактора и издателя фэнзина Марка Дж. Макгарри.


[Закрыть]

Ясное дело, оба эти вопроса – вопросы одного уровня, и на оба, ясное дело, можно ответить очень и очень по-разному. К примеру, я мог бы сказать: «Ничто не подталкивало, писал добровольно. Пишущая машинка, она у меня своя». Но, полагаю, ни тот ни другой ответ ваших читателей не удовлетворит, а посему…

Не раз и не два – полагаю, с полдюжины раз, писал я в Empire: одной-единственной идеи, как правило, маловато даже для самого короткого рассказа, а все, что длиннее (скажем, объемом от 25 000 слов), не будучи основано минимум на двух импульсах, озарениях – называйте, как пожелаете – окажется неудачным почти наверняка. Твержу я об этом столь упрямо, поскольку уверен, что это очень и очень важно. И именно посему перечислю здесь все изначальные импульсы, двигавшие мною, какие сумею припомнить сейчас, спустя пять лет после начала работы.

Во-первых, мне хотелось создать нечто крупномасштабное. Многие годы, еще до того, как начать чтение научной фантастики в том смысле, в каком понимаем ее мы с вами (и составители антологии The Pocket Book of Science Fiction[34]34
  Антология научной фантастики (1943) под редакцией Дональда Уоллхейма. Состав сборника разноплановый: как журнальная классика типа Герберта Уэллса и Джона Кольера, так и представители «Золотого века НФ» – Джон Кэмпбелл, Роберт Хайнлайн и Теодор Старджон.


[Закрыть]), я, следя за приключениями Флэша Гордона на громадной планете Монго, досадовал (и досадую до сих пор), обнаруживая, что волею автора во всем ее мире распространена лишь одна незатейливая, единообразная культура. За исключением случаев, когда пригодное для жизни пространство крайне невелико – допустим, ограничено единственным островком, или в случае весьма малочисленного общества, располагающего передовыми технологиями, подобное выглядит невероятным и в то же время скучным (да, сочетание на первый взгляд парадоксальное, однако встречающееся прискорбно часто). Мне же хотелось изобразить целое общество во всей его внешне правдоподобной сложности.

Во-вторых, мне хотелось изобразить юношу, мало-помалу приближающегося к далекой войне. Меня самого, отчисленного из колледжа, призвали в армию во время Корейской войны, и сейчас я очень ярко помню медленное, постепенное расставание с гражданской жизнью, с тех пор как и родители, и я сам полагали, будто меня вовсе никуда не призовут, вплоть до того момента, когда услышал грохот крупнокалиберных пушек вдали. Очень похожая история (в данном случае – путь от курса молодого бойца к боевым действиям) изложена в «Алом знаке доблести»[35]35
  The Red Badge of Courage (1895) – роман Стивена Крейна, посвященный американской Гражданской войне.


[Закрыть], и, прочитав его, я загорелся желанием создать нечто подобное в научно-фантастическом антураже. Эти два импульса не только не противоречили один другому – наоборот, подкрепляли друг дружку, предоставляя мне возможность изобразить протагониста, медленно, словно в водоворот, увлекаемого в гущу сражений, и его путь, пролегающий сквозь самые разные слои общества.

Примерно в это же время мне довелось побывать на конвенте, посвященном маскарадным костюмам и косплею. (Помнится, пошел я туда лишь потому, что разговаривал с Бобом Такером[36]36
  Артур Уилсон «Боб» Такер (1914–2006) – американский писатель и фэн. Детективы и НФ писал как Уилсон Такер, а в фэнзинах работал под псевдонимом Боб Такер. Как критик ввел понятие и термин «космической оперы».


[Закрыть], приглашаемым в качестве почетного гостя на любые мыслимые конференции, и Боб, отчего-то чувствовавший себя обязанным ее посетить, попросил составить ему компанию.) Из выступавших помню по именам только Кэрол Резник и Сандру Мизель[37]37
  Сандра Мизель (р. 1941) – американская писательница, медиевист, критик, фэн. Многократная финалистка премии «Хьюго» в категории «Лучший непрофессиональный автор».


[Закрыть]. Сидя в зале, вполуха слушая наставления, как завоевывать первые призы за косплей (хотя желанием выигрывать в оных отнюдь не горел), я вдруг задумался: отчего их любители, насколько мне известно, не удостоили внимания ни одного из моих персонажей? Для этого, разумеется, требовалось выдумать героя, как можно лучше вписывающегося в маскарадную атмосферу – то есть одевающегося достаточно просто, но выразительно, броско. Одним из таких и оказался палач: черные штаны, черные сапоги, обнаженная грудь, черная маска.

Разумеется, сей мрачный образ, персонификация мук и смерти, несет в себе эмоциональный заряд немалой силы, однако его воздействие далеко не всегда так уж просто предугадать. «Волхва» я в то время еще не прочел, а значит, у Фаулза позаимствовать этой мысли не мог, хотя она там имеется, но, откуда бы она ни взялась, меня вдруг осенило: а ведь кроме ужаса пытуемого либо казнимого на свете есть и ужас тех, кто вынужден пытать либо вершить казни! Одна из основных мыслей агностиков старой школы состоит в том, что существование боли «опровергает» или, по крайней мере, противоречит существованию Бога. Какое-то время мне думалось, что держаться мнения, будто существование боли подтверждает или же служит одним из доказательств бытия Божия, было бы еще проще.

Агностики довольствуются утверждением, будто чувство боли эволюционировало само по себе в качестве средства, позволяющего избегать серьезного ущерба для здоровья. Об этой гипотезе можно сказать следующее. Во-первых, поразмыслив всего пару минут, всякий найдет полдюжины куда лучших средств достижения той же цели (одно из них – разум, также развившийся эволюционным путем, однако чем разумнее организм, тем острее он способен чувствовать боль). Во-вторых, с данной задачей боль, по большому счету, не справляется: вспомните хоть о человеческих существах, прыгающих на мотоциклах через фонтан перед Сизарс-палас, хоть о собаках, гоняющихся за автомобилями.

А вот чего у боли действительно не отнять: боль играет роль мотиватора, воздействующего на нас всевозможными не слишком-то очевидными способами. Именно боль учит нас и состраданию, и злорадству, именно боль приводит людей, не верящих, будто Господь мог бы допустить ее существование, к мыслям о Боге. О том, что Христос умер в мучениях, говорилось тысячу раз. Упоминания о том, что он был «скромным плотником», навязли в зубах, многим из нас набили оскомину до тошноты. Однако никто на свете, похоже, не замечает, что орудиями пытки и казни послужили дерево, гвозди и молоток, что человек, воздвигавший крест, вне всяких сомнений, тоже был плотником, что человек, вколачивавший гвозди, был в равной мере и плотником и солдатом, и плотником и палачом. Мало этого, лишь считаные единицы, по-моему, обращают внимание на то, что, хоть Христос и был «скромным плотником», единственной изготовленной им вещью, о которой нам известно нечто определенное, оказался не стол, не стул, а «бич из веревок».

А если Христос знал не только боль мученика, но и боль мучителя (что мне представляется несомненным), то мрачный образ палача также вполне может быть образом героическим и даже священным, наподобие резных африканских Христов.

Ну и, наконец, мне хотелось создать произведение о новом варварстве. Одну из мудрейших вещей, какие я когда-либо слышал, сказал Дэймон Найт о научной фантастике тридцатых годов:

– Все мы живем в ее будущем.

Да, так и есть. У нас имеется и телевидение, и космические полеты, и роботы, и «механические мозги». Над теми самыми лучеметами, бластерами, из которых на моей памяти то и дело палил Флэш Гордон (если не предпочитал воспользоваться мечом), сейчас напряженно работают, и, вероятно, не более чем лет через десять они также войдут в обиход. Сегодня задача научной фантастики состоит не в описании чуть гипертрофированного настоящего, а подлинного будущего – времени, разительно отличающегося от настоящего, но тем не менее логически вытекающего из него. Подобных образов будущего, ясное дело, не один и не два. Есть будущее, где человечество ради новых источников сырья и пищи возвращается в море. Есть будущее его полного истребления. Ну, а задуманному мною мрачному образу и его путешествию навстречу войне, на мой взгляд, лучше всего подходило, так сказать, будущее бездействия, в коем человечество, упорно цепляясь за древнюю родину, за континенты Земли, попросту ждет у моря погоды, существует, пока не иссякнут денежки в кошельке.

Вот таким и будет ответ на твой, Марк, первый вопрос. Больше, пожалуй, тут сказать нечего. Все эти мысли, потребности, озарения и так далее брыкались, брыкались в моей голове, а после я свел их в книгу. Второй вопрос куда проще. У меня есть занятие. Дело. Джек Вудфорд[38]38
  Джек Вудфорд (наст. имя Джек Вулфолк, 1894–1971) – американский прозаик и издатель. Автор книги Trial and Error – легендарного руководства для писателя, которым пользовались Рэй Бредбери и Роберт Хайнлайн. Вудфорд дружил с Эзрой Паундой и Джеймсом Брэнчем Кейбеллом.


[Закрыть] в одной из своих книг заметил, что большинство утверждающих, будто хотят писать, в действительности хотят бросить рутинную работу. По-моему, со времен Вудфорда ситуация нисколько не изменилась, и тем, кто так думает, я всем сердцем сочувствую – ужасающее количество ремесел отвратительны до предела, и мне сказочно повезло наткнуться на одно из немногих приятных.

Тем не менее для писателя, питающего надежду создать нечто получше, поинтереснее бесчисленных погонных ярдов обычной коммерческой жвачки, сносная постоянная работа может оказаться изрядным подспорьем. За качество наше общество платит нередко, хоть и не всегда, однако лишь после – и обычно гораздо позже – того, как труд завершен. Тем временем писателю нужно на что-то жить, не говоря уж о содержании семьи (если таковая имеется). Я лично женился не «на деньгах» и хотел, чтоб жена занималась исключительно домом и растила детей. Мои родители не смогли бы, да и не согласились бы содержать меня с семьей, обратись я к ним с такой просьбой, и я их за то ни в коей мере не упрекаю, ну, а стипендий и прочей благотворительной поддержки писателям наподобие меня не положено.

Как показал опыт участия в конвентах, большинство почитателей научной фантастики относятся к авторам, зарабатывающим на жизнь не только литературным трудом, с некоторым презрением. Что ж, фэны могут позволить себе подобную роскошь, а вот писатели – вряд ли. И если это означает, что качество можно оценить в долларах, писателям следует отвергнуть сию мысль без раздумий, с порога, если только они надеются остаться писателями, так как вскоре она уведет их от писательства вообще.

Если же это значит, что писателю следует как можно больше писать, а тот из них, кто не занят ничем другим, кроме литературы, напишет больше того, кто вдобавок мотыжит бобовые грядки либо торгует вразнос пылесосами, я с такой логикой соглашусь, однако она все равно в корне ошибочна. Готов поспорить: Энтони Троллоп, служа чиновником в Британском почтовом ведомстве, написал гораздо больше любого другого писателя XIX века равного с ним положения. Многие из писателей, не занятых ничем, кроме литературы, говорили, будто я пишу не меньше, а то и больше, чем они сами, хотя обычно у меня писательскому труду посвящен всего час-другой в день.

На самом же деле писателей, не занимающихся ничем, кроме литературных трудов, в природе попросту не существует. (Ближе всех к этому подошел Пруст, инвалид, неспособный почти ни на что другое, но лишь после того, как несколько десятков лет не работал и не писал.) Диккенс и Марк Твен выступали с публичными лекциями. Эдгар По при всякой возможности зарабатывал журналистикой. Фицджеральд писал свой первый роман, служа в армии, офицером (по субботам, после обеда, в офицерском клубе), а после сделал карьеру запойного пьяницы. Хемингуэй (также пивший запоями) в самые продуктивные периоды творчества писал не больше одной-двух страниц в день и надолго прерывал писательский труд вообще – ради путешествий, рыбалки и охоты. Набоков главным образом учительствовал (одно время учил даже боксу!), пока «Лолита» не принесла ему достаточно денег, чтоб бросить преподавание.

Вчера я обедал с Альгисом Будрисом[39]39
  Альгис Будрис (1931–2008) – американский писатель-фантаст, редактор, литературный критик. Был связан с Церковью саентологии.


[Закрыть], одним из современных писателей-фантастов, восхищающих меня более всех остальных. В Баррингтон он приехал выступить с платной лекцией, а за едой поделился со мною кое-какими впечатлениями о тех временах, когда работал поваром в буфете на Лонг-Айленде (нередко по две смены кряду, ради сверхурочных). После ему доводилось заниматься и редактурой, и связями с общественностью… Сейчас он во всем этом не нуждается, а занимается только литературой, иногда ненадолго отвлекаясь на преподавание и книгоиздание.

Урсула К. Ле Гуин (еще одна писательница, которой я восхищен настолько, что словами не выразить) тоже занята исключительно литературным трудом. Разумеется, она содержит в порядке дом, заботится о детишках, но все мы понимаем: ходить по магазинам, готовить да порой брать на себя роль бесплатного учителя или доктора – это ведь не работа.

Дэймон Найт (перед которым я в неоплатном долгу до последнего дня жизни) стал редактором почти в то же время, что и писателем, и многие годы больше работал редактором, чем писал. Кейт Вильгельм[40]40
  Кейт Вильгельм (1928–2018) – американская писательница-фантаст, многократный лауреат премий «Небьюла», «Хьюго» и «Локус». Одна из основателей знаменитого литературного семинара «Кларион».


[Закрыть], его блистательная супруга, занята только литературой и даже содержит домработницу, однако от случая к случаю уделяет немного времени заботам о саде, о детях Дэймона, о собственных детях и об общем их малыше.

Позвольте, я перечислю все, что какая-либо работа дает писателю – любому и каждому, даже из тех, «с претензиями», кто жаждет бросить работу. (Кстати заметить, Джек Вудфорд, начиная писательскую карьеру, служил в банке, а писал по утрам, перед уходом на службу.)

Прежде всего, работа выгоняет из дому. Писательство – занятие угрожающе уединенное и не менее угрожающе малоподвижное. Сам я по своей работе часто бываю на заводах и фабриках и нередко отмечаю, насколько раскованнее, искреннее, смелее держатся те, кто не отрывается от народа. Ну, а писатель – фабрика сам по себе, сидящая в тихой комнате, мало что покупающая, а торгующая по почте.

Во-вторых, работа учит дорожить временем, уделяемым писательскому труду. Если на творчество имеется только два часа в день, писатель понимает: в течение этих двух часов он должен писать. Некоторые говорят, будто не могут писать, сидя перед окном, многие – что им мешает творить малейший шум… а вот писатель, располагающий всего двумя часами в день, может писать хоть в кузове открытого грузовика посреди федеральной автомагистрали. Одна из главных писательских бед такова. Если писателю нечем больше заняться, он может писать по четырнадцать часов в сутки, как тот же Джон Джейкс[41]41
  Джон Джейкс (1932–2023) – американский автор исторических романов, вестернов, фэнтези и хоррора. Романы цикла «Север и Юг» были успешно экранизированы на ТВ.


[Закрыть], создавая «Семейные хроники Кентов». Но если он может писать когда и сколько угодно, однако, скажем, сегодня не в настроении или просто не хочет писать (а кому захотелось бы?), то рискует и вовсе никогда ничего не начать. Писатель же, не имеющий на творчество другого времени, кроме тех самых двух часов, работает усердно, и в немалой мере оттого, что знает: через два часа ему поневоле придется прерваться, как бы вдохновение ни подзуживало довести до конца третью главу.

И наконец, в-третьих, стабильный заработок позволяет писателю работать над масштабным проектом, не торопясь, сколько потребуется. Работа прокормит, а значит, чтобы купить продуктов и заплатить за аренду жилья, не нужно в пожарном порядке заканчивать очередную книгу. Таков парадокс, достойный восторга самого Г. К. Честертона (тоже, кстати сказать, журналиста): работа дарует свободу. Свобода, дарованная ею, и помогла мне написать «Книгу Нового Солнца».