Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

П. Р.: Не возникало ли у вас соблазна в подражание Джону Фаулзу написать что-либо с двумя альтернативными концовками?

Дж. В.: Да, соблазн возникал, но я ему, кажется, так ни разу и не поддался. И от идеи этой мне, говоря откровенно, как-то не по себе. Возможно, когда-нибудь я это сделаю, однако до сих пор ни одного подобного примера за собою не помню. Обычно, видя два возможных пути, я стараюсь пройти обоими, а не говорить читателю в конце: «Ну, а теперь мы, пойдя в эту сторону, придём на ярмарку, а пойдя в ту, к морю». Мне обычно хочется отправиться одновременно и к морю, и на ярмарку.

П. Р.: В «Радостях писательской жизни» из «Замка Выдры» вы проводите черту, причём черту довольно-таки жирную, между литературоведами и романистами. Такое чувство, будто особого уважения к литературоведам вы не испытываете.

Дж. В.: Я всей душой уважаю задачу, которую литературоведам следовало бы решать. Но подавляющее большинство литературоведов – как правило, прекрасно одетых, превосходно оплачиваемых, самоуверенных особ того или иного сорта – считаю жуликами и притворщиками. Вот это обстоятельство мне не нравится очень, поскольку дело, для которого они нужны, которым должны заниматься, чрезвычайно важно. Ну а притворщики, пустышки лишь отравляют колодец, причём колодец, отчаянно необходимый нам всем.

П. Р.: Что же вы считаете их основной задачей? Чем они, по-вашему, должны заниматься?

Дж. В.: Прежде всего, как можно более вдумчиво, с величайшим почтением читать, комментировать, разбирать лучшие образцы английской литературы, по существу, открывая их для людей, затрудняющихся разобраться в них самостоятельно. Однако литературоведы этим не занимаются. Сколько раз я, сидя в аудиториях, слушал литературоведов, этак свысока, менторски, отзывавшихся о Шекспире! Имея перед собой всего Шекспира для чтения и изучения, никто из них не сумел бы дополнить шекспировскую комедию – самую плохонькую из комедий Шекспира – хотя бы одной достойной сценой. Не им, не им бы его поучать…

А что касается обозревателей, особенно обозревателей из фэнов, за ними я отметил, в частности, стойкую привычку иметь дело только с писателями, ныне покойными, поскольку покойник не в состоянии им что-либо возразить. В точности то же самое, кстати, справедливо и для профессоров-литературоведов. Изрекают ужасные вещи, но всякий раз поражаются до глубины души, если писатель отвечает: «Неправда, там этого нет, у меня сказано вовсе не так», – и начинает спор. Каждый из них глубоко убеждён, будто сам он абсолютно вне критики, а с чего бы? С чего? По-моему, их писания – столь же «законный» объект для критики, как и любые другие тексты. Если кто-то пишет критическую статью о романе, по-моему, кто-то другой имеет полное право написать критическую статью и об этой статье.

Есть у меня литературоведческий труд, написанный кем-то из академиков, и этот академик там утверждает, что Пруст так и не разъяснил, отчего Сван женится на Одетте после того, как охладел к ней. Тем, кто знаком с творчеством Пруста, известно, что Одетта – женщина вовсе не строгих правил, женщина низких нравственных качеств. Ей хочется, чтоб Сван женился на ней (а Сван, напомню – весьма состоятельный французский еврей). Безумно влюблённый в неё, Сван отказывается взять её в жены, поскольку прекрасно понимает: женись он на этой женщине, не просто иноверке, но иноверке не слишком приятной в общении, родные наверняка от него отрекутся. Ну а затем, пережив безрассудную страсть к Одетте, он на ней женится. Отчего? Причина – внебрачная дочь, рождённая от него Одеттой. Сван чувствует за собой обязанность «узаконить» дочь, и у Пруста обо всём этом сказано. Сказано!

Однако вот вам, пожалуйста: академик, пишущий книгу о Прусте, этого не заметил. Возможно, не прочёл этих страниц, или уж как там, и не понял, отчего Сван женился на Одетте, и это, по-моему… САМЫЙ СМАК. Ну, вы-то, конечно, скажете: «О да, ничего невозможного: Сван – как раз человек из тех, кто именно так и поступил бы в подобных обстоятельствах». Пруст прав, всё уловил верно. О’кей, по-моему, я в полном праве критиковать этот литературоведческий труд. Пруста давно с нами нет, сам за себя он не вступится, а если Пруст не в состоянии оборониться, мы, ныне живые, просто обязаны заступаться за него в случаях вроде этого, давать отповедь тем, кто предъявляет ему ложные обвинения.

П. Р.: В то время как Пруст скорее показывает, чем объясняет, академик-литературовед жалуется, что ему ничего не объясняют, а показываемого не видит.

Дж. В.: С читателями так происходит сплошь и рядом. Встречаются читатели, не понимающие, что персонаж – врун, только из того, что он изображён постоянно врущим. Писатель ведь не объясняет: такой-то и такой-то, дескать, врун, вот до некоторых читателей и не доходит, что персонаж лжёт. Вот они и недоумевают: отчего это он так говорит? На самом-то деле всё вовсе не так! А он попросту говорит то, что ему выгодно. В этом вся и причина.

П. Р.: Тут мне сама собой вспоминается беседа Севериана с Валерией из «Тени палача», когда Валерия расспрашивает о Башне Мук, где всякий, кто ни попадёт туда, умирает в страшных мучениях. Севериан отвечает на её вопрос буквально, говорит, что такой башни нет, что это уж наверняка сказки. Поскольку он понимает вопрос буквально, ответ его совершенно верен: ведь далеко не всякий, попавший в Башню Матачинов, находит там смерть. Некоторых освобождают, некоторые, просидев там долгие годы, сходят с ума, однако ответ Севериана указывает, что он преследует собственную выгоду. Всё это подталкивает читателя к заключению, что в силу той же причины Севериан и пишет, несколько кривя душой ради собственной выгоды.

Дж. В.: Да, но в данном случае он никакой выгоды не преследует. Он отвечает так, поскольку Валерия рассматривает Башню Матачинов с собственной точки зрения, с позиции возможного клиента, а у Севериана точка зрения собственная, точка зрения одного из палачей, правящих в Башне Матачинов своё ремесло. У Честертона где-то сказано примерно то же – что судья не способен оценить устрашающее величие зала суда, так как для него это просто рабочее место. Собственный кабинет.

П. Р.: Вот мы и снова вернулись к субъективности восприятия. Два человека воспринимают одно и то же под разным углом.

Дж. В.: Совершенно верно. Однако о собственной выгоде Севериан в разговорах тоже не забывает.

П. Р.: С учётом сказанного вами об академиках-литературоведах и о том, что лучшие из литературоведов открывают читателю путь к пониманию высокой литературы, как вы относитесь к академическому изучению собственного творчества? Учёные уже уделяют ему кое-какое внимание, и, стоит надеяться, их интерес к вам со временем возрастёт.

Дж. В.: Меня это не на шутку смущает. Я отнюдь не уверен, что мне хватит духу выдержать пристальное внимание к моей работе со стороны людей вроде вас. Неуютно от этого как-то, будто меня на позор выставляют, а подобные чувства, надо думать, не нравятся никому.

П. Р.: Вот уж не думаю, чтоб кому-либо из нас пришло в голову вас осрамить.

Дж. В.: Ну, я вовсе не имею в виду, что они делают это намеренно, но если сидишь за столом, забавляешься, делая наброски, а кто-то вдруг принимается подбирать все до единого выброшенные листки и говорить: «О, да это же высокое искусство, посмотрите на то, посмотрите на сё», – ощущения возникают, мягко говоря, странные.

П. Р.: Да, понимаю. Академические исследования научной фантастики и фантастики предположений предпринимаются всё чаще и чаще, особенно в Британии. В Ливерпульском университете ей посвящена особая магистерская программа. Одобряете ли вы всё это, или НФ, на ваш взгляд, нужно оставить в покое, как было раньше?

Дж. В.: Моя бы воля, хотя меня, очевидно, никто не спросит, я бы оставил её в покое. Возможно, когда-нибудь положение и изменится, но, на мой взгляд, в наше время опасность со стороны скверных научных работ намного превосходит потенциальную пользу хороших, добросовестно выполненных исследований. Поскольку исследования ведутся, я могу лишь в какой-то невеликой мере, самую малость, способствовать их превращению в доброкачественные научные работы. Хорошие исследования не причинят почти никакого вреда, а вот пользы принесут множество, что нам с вами и нужно.

Однако опасность поворота научно-фантастической критики куда-нибудь не туда весьма, весьма велика. Множество академических исследований предпринимаются не оттого, что данному учёному понравилось данное произведение, но лишь постольку, поскольку за это платят. Книгу он читает без малейшей симпатии, свысока, после чего разражается обвинениями, которых она – по крайней мере, на мой взгляд – в действительности совсем не заслуживает. Взять книгу и сказать, что она должна действовать так-то и так-то, но не действует, а это неверно, проще простого. Но, может, автор вложил в неё какую-нибудь другую идею?

П. Р.: Что бы вы сделали, будь у вас полномочия задавать стандарты критики в области НФ?

Дж. В.: Прежде всего избавился бы от идеи, будто вся научная фантастика, или всё фэнтези, или вся – подставьте сюда, что пожелаете – должны писаться с отсылками к современным социальным условиям, будто каждый космический корабль, приземляющийся на Марсе, должен метафорически отражать нечто, происходящее в данный момент на Земле. Конечно, метафорой-то он служить может, но вовсе не обязательно. Космический корабль, приземляющийся на Марсе, может быть уймой самых разных вещей. Даже всего-навсего космическим кораблём, приземляющимся на Марсе.

П. Р.: Да, по-моему, изрядно устаревшая одержимость метафорическими прочтениями подобного рода в исследованиях НФ встречается довольно часто.

Дж. В.: Вот именно. И некоторые с маниакальным упорством применяют этот подход вообще ко всему, что читают. Порой он, конечно, себя оправдывает, но чаще всего неуместен.

П. Р.: Помимо академических исследований, вы также скептически относитесь к курсам литературного мастерства в университетах и колледжах. Как по-вашему, можно ли научить человека писать?

Дж. В.: Да, в определённой мере. Человека можно научить писать в том же смысле, что и играть на скрипке или играть в баскетбол. Разумеется, при наличии изначального желания и личной заинтересованности. Кроме этого, не помешает талант – склонность, способности к данному занятию. Если у человека координация гораздо ниже среднего, очень хорошим скрипачом либо баскетболистом ему, скорее всего, не бывать, зато он вполне может стать превосходным математиком, поскольку здесь координация не нужна.

Литературному мастерству человека таким же образом, как всему этому, выучить можно. Однако преподавание каких-либо знаний отделено от преподавания каких-либо умений высоченной стеной. Преподавая студентам историю Средневековья, профессор делится с ними знаниями о Средних веках. Тот, кто обучает юношу управляться с конём, со щитом, орудовать копьём и так далее, преподаёт нечто совершенно другое. Того же рода, что и человек, старающийся помочь студентам в освоении литературного мастерства. Это как с плаванием. Человека не учат плавать, а помогают ему выучиться плаванию самому.

Против курсов литературного мастерства я, пожалуй, ничего не имею. Одна беда: зачастую ведут их те, кто не умеет писать сам. В таких случаях все эти курсы – напрасная трата времени. Специалисту по средневековой истории не нужно вправду уметь стрелять из арбалета подобно средневековому арбалетчику, но тот, кто обучает литературному мастерству, должен по крайней мере знать, как и куда применить преподаваемый им материал. Обучая романистов и авторов, специализирующихся на рассказах, он должен уметь написать и роман, и рассказ сам. Но в большинстве случаев литературное мастерство преподают те, кто уже на жалованье и располагает свободным часом в данный момент.

П. Р.: В таком случае, чем же, по вашему мнению, должен отличаться хороший курс литературного мастерства? Каковы его функции?

Дж. В.: О-о, вот это вопрос так вопрос! Тут множество самого разного. В первую очередь преподавателю следует обратить внимание на психологические потребности обучаемых. Многим из них действительно необходимо ободрение, многих нужно избавить от нравственных фобий, убедить, что «лгать» на бумаге в случае надобности вполне допустимо, что подобная «ложь» не причинит никому никакого вреда. Ведь в действительности это вовсе не ложь. Обратившись к нравственному богословию, без труда можно выяснить: ложь есть неправда, высказываемая с намерением обмануть. Следовательно, неправда, высказанная без намерения обмануть, является отнюдь не ложью – скорее сказкой, шуткой и так далее. С нравственной стороны здесь всё чисто, и, мало этого, даже настоящая ложь не всегда есть грех против нравственности, хотя обычно является таковым. Со всем этим преподавателю необходимо разобраться тоже.

Кроме этого, обучаемому нужно показать, или хотя бы постараться показать его сильные и слабые стороны, объяснить, как использовать то, в чём он силён, и как развиваться в тех областях, где он слаб. Нужно ознакомить его с процессом публикации – с коммерческой, если угодно, стороной дела. Таким образом, сделать необходимо многое, очень многое. Но тот, кто желает работать достойно, постарается, постарается не упустить ничего. И в некоторых случаях добьётся кое-какого успеха – чего-либо лучшего тут, пожалуй, сказать невозможно. Проблема в том, что обучающиеся сверх меры ориентируются на критику, и под критикой я имею в виду критику скорее в «уличном», чем в академическом смысле. Твердить: «Это неправильно, так не делайте, это неправильно, так не делайте», – без толку. Конечно, без подобного не обойтись, однако порицания подобного рода следует свести к минимуму. Обучаемый учится писать лучше благодаря не речам о том, что он пишет скверно, а оттого, что его обнадёживают, вдохновляют как можно больше писать. Точно так же начинающему пловцу необходимо внушать желание плавать как можно больше. Не пойдя нынче в бассейн, он не узнает о плавании ничего нового, а если преподаватель подойдёт к делу правильно, обучаемому захочется ходить в бассейн. А если сегодня у него нет возможности туда попасть, он не на шутку расстроится: как же, ведь бассейн пропустить пришлось! И подобный подход необходимо развивать, расширять, пестовать, насколько это возможно.

П. Р.: Как по вашему, литературоведческие исследования помогают начинающему писателю или, напротив, мешают?

Дж. В.: Всё зависит от того, насколько добросовестно они выполнены. В этом-то и вся штука. Хорошая критика помогает, скверная критика мешает. Сама по себе критика не хороша и не плоха, всё дело в том, как ею пользоваться, что, кстати заметить, справедливо и для множества прочих вещей. Многое также зависит от того, как обучаемые освоили анализ текста. Умеют ли они видеть сильные стороны автора, подмечать, что в истории хорошо, понимать, отчего это хорошо и как это сделано, или способны только выискивать недочёты? Если их учат искать изъяны, делу это, по-моему, вот честное слово, не поможет никак… ну, разве что в весьма, весьма невысокой степени. А вот если их учат видеть хорошие, сильные стороны текста, это может оказаться воистину полезным, при условии, что они… ну, скажем так, не зациклены на гениальности произведений, не ждут гениальности от самих себя и, раздосадованные, не бросят писать, не дотянув до собственного представления о гении. Произведения гениальные, за редкими-редкими исключениями, выходят из-под пера автора отнюдь не в числе первых его работ.

П. Р.: Таким образом, писателю в стадии ученичества следует приглядываться к ранним романам и ранним рассказам?

Дж. В.: Нет, просто приглядываться следует не только к самому лучшему из существующего. Обучаемые должны понять: в этих, пусть не особенно запоминающихся, вещах тоже имеется нечто стоящее. Кое-что в них сработано неплохо, и потому их может прочесть с удовольствием великое множество народу.

П. Р.: А ваш собственный опыт преподавания литературного мастерства – на литературных конференциях «Кларион-Восток» и «Кларион-Запад», а после в чикагском Колумбийском колледже? Чему он вас научил?

Дж. В.: Хотя бы тому, что объяснить обучаемым, как нужно писать, довольно просто. С чего и следует начинать. «Вот это хорошо, а вот это плохо; история у вас начинается примерно с середины третьей страницы, прямо отсюда. Первые две страницы и вот эта часть третьей заняты тем, что вы лично обязаны знать, дабы начать историю, но излагать это на бумаге, для читателя, ни к чему», – и так далее и так далее. Всё это предельно просто. Куда сложнее другое: убедить обучающихся в собственной правоте, а ещё лучше – привести их к её самостоятельному осознанию.

Студентам колледжа я рассказал историю о Саймоне. Именем «Саймон» воспользовался, будучи уверен, что этого человека зовут не Саймоном. Порядок на «Кларионе» таков: перед тем, как ехать туда что-либо преподавать, вы получаете работы потенциальных студентов, прилагаемые к заявкам: они-то, главным образом, и определяют, будет ли студент допущен к вашему курсу. Другими словами, люди, занимающиеся отбором и регистрацией, прочли эти работы и подтверждают: да, похоже, у этого человека есть талант, и у этой девушки также, а значит, обоих примем. Затем ты сам читаешь работы студентов, читаешь заявки, и когда я с этим покончил, Саймон показался мне одним из самых перспективных студентов.

Американец, некоторое время живший в Британии, он написал с полдюжины радиопьес, поставленных и выпущенных в эфир Би-би-си. И, кроме этого, написал немало документальной прозы. Было это, кстати заметить, на «Кларион-Запад». Поразительно, но через «Кларион-Восток» Саймон уже прошёл, числился среди выпускников «Кларион-Востока», и я ни на секунду не усомнился, что он станет одним из самых ярких светочей курса, какие могут быть разговоры? Приехал я туда, гляжу: ан нет, не тут-то было. Как выяснилось, в работе Саймон обладал крайне дурной привычкой. Описывать её в подробностях не стану, но суть такова: повествование вдруг останавливалось на полном скаку, на читателя вываливалась куча совершенно неважного либо весьма маловажного материала, и лишь после этого история продолжала двигаться дальше. Узнал я об этом и от инструкторов, преподававших на «Кларионе» до меня, людей вполне компетентных, и другие студенты рассказывали, что его основательно критиковали за эту манеру, но Саймон не изменял ей ни в одном стиле, даже в кратких изложениях. А у каждого из инструкторов стиль преподавания свой. Допустим, некая дама говорит: «Ну, Саймон, по-моему, всему этому здесь вовсе не место». А ещё один человек выражается резче: «Что здесь делает вся эта чушь?» Однако, по сути, все инструкторы говорили одно и то же. Все до единого, включая сюда и меня. Сколько я объяснял ему, сколько раз старался растолковать: рассказывать о персонажах то, что нам неинтересно, бессмысленно. Прежде всего, нас должен заинтересовать сам персонаж, а уж какие блюда этот персонаж склонен заказывать в ресторанах – дело десятое… однако Саймон рассказывал именно о блюдах! И ни в какую не понимал, что мне плевать, какие запонки персонаж предпочитает носить, пока сам персонаж не придётся по сердцу. Вот зацепит он за живое, тогда и его вкусами на предмет запонок поинтересоваться не грех, а до тех пор…

Ознакомившись с самым последним произведением Саймона и обнаружив там всё то же самое, я пригласил его к разговору с глазу на глаз. Беседы с обучающимися в классе требуют кое-какой дипломатии, но тот разговор состоялся не в классе, а в номере, где, кроме нас двоих, не было ни души, и я сказал: «Саймон, я тебе целую неделю твердил: не делай так. И знаю, что все остальные инструкторы (я был последним из шестерых, завершающим, кульминацией курса) твердили о том же самом, и всё – как об стену горох. Взгляни вот сюда, взгляни. Практически вся середина четвёртой страницы занята тем же вздором. Зачем? Зачем он тут?» А Саймон ответил: «По-моему, пригодится».

Таким образом, самое сложное состояло в доходчивом объяснении, что истории это отнюдь не на пользу. Наоборот, во вред. Сказать так проще простого, а вот поди докажи Саймону, что это правда, что ты не ошибся и точно знаешь, о чём говоришь… Встречаются порой люди, убеждённые, что читатель ни за что не поймёт их мысли, если не растолковать её семью разными способами почти на каждой странице. Свято верящие, будто некоторые из читателей до конца дней не поймут, что Джейн ненавидит мачеху, если не напоминать им о ненависти Джейн к мачехе хоть сколь-нибудь регулярно. Не сообщать при каждом удобном случае: «Особой миссис Уилкокс была поистине отвратительной», – и так далее, и так далее, и так далее. И снова, и снова, и снова, до самого конца истории. Однако высмеивать этакий вздор легко, очень легко, но растолковать человеку, пишущему таким образом, сколько вреда его выкрутасы приносят произведению, я вам скажу, непросто.

И ещё одна из вечных проблем начинающих писателей: напишут они что-либо в первой редакции, а потом смотрят на историю, опубликованную в третьей, в четвёртой, а то и в пятой редакции человеком, пишущим вот уже двадцать лет. Критики они честные, а потому смотрят и говорят: «Ух ты, как мне до него далеко!» – и они правы… вот только у «него» и опыта гораздо больше, и текст в окончательной, последней редакции.

Мои тексты в первой редакции далеко не так хороши, как в окончательном виде – вот отчего я редактирую их снова и снова, перечитываю и вижу, что сказанное на двадцать третьей странице повторяется на тридцать восьмой. В каком случае оно вышло удачнее? Где уместнее? Не взять ли формулировку с двадцать третьей страницы, не поместить ли на тридцать восьмую? Если да, я так и делаю. Теперь у нас имеются чудеснейшие устройства, компьютеры, позволяющие проделывать всё это при помощи электронного волшебства. Прежде нам приходилось, проклиная всё на свете, править текст, кромсая страницы, вклеивая вырезанное куда следует, а после перепечатывать набело. По сути, процесс нисколько не изменился, разве что сделался малость удобнее. Однако вспомните адресованные начинающим писателям советы Киплинга: он рекомендовал запастись кистью из верблюжьей шерсти, дабы, макая кисть в китайскую тушь, вымарывать лишнее. Нам всё это кажется каменным веком, но проделываем мы всё то же самое.

П. Р.: Пока текст не примет необходимый вид.

Дж. В.: Именно.

П. Р.: Благодарю вас.