Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 211 (всего у книги 369 страниц)

– И можешь видеть прямо сейчас. Вон та коричневая штуковина, заслоняющая солнце над крышами домов, – пояснила Абанча, указав вверх. – Наш птероштурмовик имеет при себе пулевое ружье и двадцать патронов к нему, но ни воды, ни продовольствия. Пробовали добавлять в подсумках, но бойцы всеми правдами и неправдами оставляли их на борту.

– Да, – откликнулся Шкиехаан.

– То есть ты сделал бы так же. И сама я, пожалуй, тоже, хотя не летала ни разу в жизни. Наши крылья вряд ли намного лучше ваших, а, может быть, даже хуже. Подумать, как вы ведете бой, мне в голову не приходило, а зря. Значит, крылья вам, вынужденным спуститься, положено уничтожать? Помнится, ты упоминал нечто подобное.

– Положено, – кивнул Шкиехаан.

– Но остальные-то не уничтожили. Теперь они у нас. Пару Сийюф отослала в Тривигант, для исследования. Крылья той, светловолосой, вместе с двигательным блоком. Так вы называете эти приспособления?

– На Общем Языке? Да.

– Ну а на вашем?

Шкиехаан пожал плечами.

– Это неважно.

Абанча, осадив лошадь, обнажила оружие.

– Для тебя, человечек, очень и очень важно: не получу ответа, буду стрелять. Как их называете вы?

– «Канна», – ответил Шкиехаан, выбрав самое туманное из возможных названий.

– Стало быть, вместе с ее канна. Как они действуют, тебе, говоришь, неизвестно?

– Неизвестно. Стреляй и покончи со всем этим.

Улыбка Абанчи вновь оказалась для него неожиданной.

– Стрелять в тебя? Разговор едва начался. Кто их делает?

– Наши ученые. Имен я не знаю.

– Значит, у вас есть ученые.

Шкиехаан понял, что сболтнул лишнее.

– Возможно, так называть их не стоит. Изготовители… механики… по-моему, так вернее.

– Ученые, – непреклонно подытожила Абанча и со слегка испугавшей его внезапностью сменила предмет разговора. – Ты любил Эр. Не собирались ли вы пожениться?

– Нет: она ведь была летуньей.

– А летуньи не вступают в брак? Местные священнослужительницы также, что, на наш взгляд, бессмысленно.

– Брак – он затем, чтобы рождались дети, новые летуны, следующее поколение. Не говорю о вас либо о… о людях из того домика на холме, – сбивчиво забормотал Шкиехаан. – Но для нас, Экипажа, вся суть в детях. Летунья не может… поскольку не сможет летать. Разве что после того, как оставит полеты. Некоторые ради брака отказываются от крыльев, но…

Сделав паузу, он покопался в памяти.

– Но вскоре… несчастливы.

– Однако ты-то жениться можешь. Есть у тебя жена?

– Да. Одна.

Справься он с этим заданием, его наградили бы по меньшей мере еще одной, а может, даже четырьмя… но нет, подобным мыслям лучше не поддаваться.

– Но любил ты Эр. Должно быть, при жизни она была недурна собой, это я заметила. А она любила тебя?

Шкиехаан медленно кивнул.

– При жизни я сомневался… говорить об этом она не любила. Теперь она погибла, и я знаю: да. Да.

– Знаю, патера, для тебя это уйму всякого значит, и вправду прошу прощения…

Обрамленное металлической оправой стекла, лицо Синели приняло едва ли не до смешного виноватый вид.

– За что? – уточнил Шелк, усевшись напротив стекла в низкое кресло. – За то, что мое яйцо всмятку остынет? Уверен, со здешней кухни, стоит мне пожелать, пришлют свежее.

Синель перевела дух, отчего ее внушительные груди всколыхнулись, точно пара лодок, опрокинутых волной.

– Мы тут все собрались… то есть мы с Чистиком, генералиссима Мята, Песок с остальными солдатами, Паук, патера Наковальня и эти сибиллы. Майтера Роща, майтера Явор и прочие. Большинство я по именам не запомнила.

– Ну сие вряд ли существенно, – заверил ее Шелк. – И что же собрало вас вместе?

– Да все вообще, но особенно стрельба. Столько всякого… о, Ги! привет! Слушай, мне правда неудобно, но патера сказал, вы уже закончили и завтракаете…

– Птичка… кор-р-рм! – объявил Орев с плеча Гиацинт.

– Скучала Лещ! Лещ мерный, грянь псиц! – парировал Клещ.

Гиацинт, шикнув на обоих, пристроила перед Шелком тарелку и подставку для гренков.

– Привет, Синь. А вы с Чистиком тоже поженились?

– Думали, но хотим, чтоб нас поженил патера. Вот Моли со своим солдатом – да.

– Ага, знаю я ее солдата, – проворчала Гиацинт, устанавливая на тарелку Шелка пашотницу с яйцом, – и Чистика знаю тоже. Что ж, помогай вам обеим Киприда. Пригодится, знаешь ли… и очень скоро.

– С Чистиком все ровно, – подмигнув ей, возразила Синель. – Только надо понять, как с ним управляться.

Шелк кашлянул.

– Однако ты упомянула о стрельбе, а стрельба – дело весьма серьезное. Кого застрелили?

– Сохатого, патера, только давай я лучше с самого начала начну.

Шелк вскинул кверху ладонь.

– Но прежде еще вопрос: кто таков Сохатый?

– Шпанюк один, которого генералиссима Мята изловила в тех же подземельях, куда занесло нас с Чистиком.

Орев присвистнул.

– Птичка… видеть!

– Ага, и Орева тоже. Изловила она этих шпанов, Паука с Сохатым, а солдаты по ее приказанию их стерегли. Паук – тот, что с брюхом, а Сохатый тощ как щепка, только его в живых больше нет.

Указательный палец Шелка начал вычерчивать кружки на щеке.

– Я обещал задать всего один вопрос, однако хотел бы уточнить еще кое-что. Перечисляя участников вашего импровизированного совещания, ты назвала и сержанта Песка?

– В яблочко, патера. Чистик вернул его обратно, в точности как генералиссиме Мяте сам Пас обещал.

– Понимаю… Пожалуй, мне следовало крепче верить в Паса, хотя, казалось бы, в нем разочаровалась даже майтера Мята, а уж ее-то веры с лихвой хватило бы на двоих.

– Ага, и Чистик тоже. Он же вон сколько шпаны зацепил за живое и сказал: к ним, мол, сам Пас придет, только живность вся кончилась, а Пас не пришел, вот они и слиняли. Все, кроме Кошака. А потом, как ушли вы с Ги и Моли с Молотом, Кошак тоже свалил… Да, я ж говорила, что с начала начну? Вот, похоже, уже начала.

– Будь добра, рассказывай все по порядку, – кивнув, велел Шелк.

– Когда вы с Ги ушли, тот старик вроде как следом за вами двинулся. Мастер Меченос, да… только, по-моему, не домой он пошел. По-моему, где-то рядом болтается, приглядывает за вами. Потом ушли Его Высокомудрие и авгур, что разговаривал с нами в тот раз, у тебя в обители… Хотя, наверное, проще будет сказать, кто не ушел. Кто с нами еще оставался.

– Выкладывай.

– Ага, я постараюсь надолго не затянуть. Чистик остался, и я с ним тоже. Устроились спать на полу, ничего такого не делали. С Кирпичной остались все, и патера Наковальня – я про него уже говорила, и генералиссима Мята с солдатами, только Песок еще мертв был, и те шпанюки, которых солдаты стерегли. По-моему, это все. А разбудил меня выстрел одного из солдат – Грифелем его звать. Кто-то влез на тот высокий балкон и застрелил Сохатого. Патера Наковальня потом слово Паса над ним прочел. А Грифель заметил этого, наверху, выстрелил, только думает, что не попал. Статую только разбил красивую, всего и делов. Чистик с ним вместе туда поднялся поглядеть, а вернулись они с громадным дохлым котом. Я поначалу подумала, что это бабуин Кошака, ан нет, кот – пятнистый, вроде очень большого домашнего, только с бородкой коротенькой и хвостиком таким маленьким, куцым.

– Это мы его в пневмоглиссере привезли, – сказала ей Гиацинт.

– Грянь код! – прибавил к сему Клещ.

– Я его вроде как испугалась, – продолжила Гиацинт, – но Шелк сказал, он на нас не нападет… он и не стал.

Шелк отставил в сторону чашку.

– А звали его Львом, и принадлежал он Мукор. Мы остановились возле Дворца Кальда, выпустили его, рассудив, что он отправится к ней… но, конечно, до Великого Мантейона от Дворца всего пара улиц. Выходит, Лев пришел туда с тем, кто застрелил Сохатого, а этот Грифель, промахнувшись по убийце, угодил в Льва?

Синель мотнула головой так, что ее малиновые кудри заплясали в воздухе.

– Нет, зверя убило не пулей – иглой. Мы вот как думаем: увидел он, как тот шпан пристрелил Сохатого, бросился на него, а тот пристрелил его тоже. Чистик говорит, что слышал хлопанье иглострела до того, как выстрелил Грифель. Что иглострел наверху хлопнул раза четыре, если не пять. По большей части это-то всех и взвинтило, а еще Пас, хотя Паса никто не видал… ну и что Чистик Песка сумел оживить. Только Песок теперь не в себе малость: как-никак смерть пережил.

– Хотелось бы с ним побеседовать, – заметил Шелк. – Что я и сделаю при первом же удобном случае. Прежде чем продолжить, скажи, не знала ли ты Сохатого прежде, не только как пленника майтеры Мяты? А ты, Гиацинт?

– Нет. Нет, – ответили обе.

– Если майтера Мята взяла его в плен, очевидно, он из наших сограждан, оставшихся верными Аюнтамьенто. В таком случае он вполне мог быть застрелен кем-либо, посчитавшим сие предательством, но и других возможностей вырисовывается не менее дюжины. Что произошло после?

– О смерти старого авгура с Кирпичной улицы я говорила? Когда я проснулась, он отошел в Майнфрейм, только в него никто не стрелял… ничего такого. Как будто просто уснул…

– В момент явления Паса, – негромко пробормотал Шелк.

– Ага, наверное, могло быть и так. Чистик говорит, Пас показал ему все вот это вот насчет Песка, только чтоб видел его, не припоминает.

Шелк, отломив уголок тоста, обмакнул корочку в яйцо.

– Ничего необычного: боги нередко являлись к людям незримо. Патера Тушкан хранил в себе частицу Паса… по крайней мере, так было сказано нам с Гиацинт.

– Тебя что-то тревожит, – заметила Гиацинт. – Что случилось?

На это Шелк, совсем как Шкиехаан в тот же самый миг, в ответ на вопрос Абанчи, только пожал плечами.

– Мне подумалось, что долгую жизнь патере Тушкану даровала хранимая им частица Паса, а ее изъятие послужило причиной смерти… нет, отнюдь не волею самого Паса, но просто потому, что та частица Паса более не удерживала его среди живых.

Отправив пропитавшийся яичным белком тост в рот, Шелк машинально разжевал, проглотил поджаристый хлеб, но ни одна из девушек не произнесла ни слова.

– После этого, – продолжил он, – я, что вполне логично, задался вопросом, какой же бог удерживает среди живых нас, прочих? По-моему, догадаться не так уж сложно, однако нам нужно поговорить о другом. Естественно, ты, Синель, не на шутку взволновалась. И остальные, вне всяких сомнений, тоже.

– Уж это точно, а генералиссима Мята сказала, надо непременно отыскать тебя и сообщить тебе обо всем, только мы думали, ты уехал сюда. Там только сибиллы с Кирпичной…

– Постой. Вы сейчас во Дворце Кальда?

– Верно. Мы думали, вы с Ги, скорее всего, сюда отправились, и пришли – все, кроме этих сибилл. Сибиллы остались стеречь тело старика: за ним арманекрон прикатить должен. Только вас с Ги во Дворце не оказалось, и я пошла сюда, к этому вот стеклу. Подумала: смотритель, наверное, знает, где вас найти.

– Не мог он этого знать! – воскликнула Гиацинт.

– Видишь ли, вчера вечером Гиацинт велела нашему смотрителю не сообщать, где мы сейчас, никому, – пояснил Шелк и оглянулся на Гиацинт.

Та энергично закивала, подтверждая его правоту.

– А это не он, это Фиалка мне все рассказала. Здешний-то, понимаешь, не смог тебя отыскать, и тогда я начала соображать, куда бы вы с Ги могли деться. Тебе, патера, это, наверное, не понравится…

– Даю слово: сердиться не стану.

– Первым делом мне пришла в голову Солнечная. Тот треугольный домик, где я дожидалась тебя. Только смотритель там, где живут сибиллы, ответил, что тебя поблизости, на его взгляд, нет. Тогда я… – Слегка замешкавшись, Синель отвела взгляд в сторону. – Тогда я и думаю: куда они еще отправиться-то могли? Время вроде бы раннее: пришли мы сюда где-то около часа открытия рынка.

– Мне тут же приходит в голову еще одно место, – заметил Шелк, – только представить себе не могу, отчего ты решила, будто подобное предположение с твоей стороны должно меня оскорбить. Мои комнаты в Хузгадо. Я ведь, пока не велел открыть заново Дворец Кальда, ночевал там.

Синель вновь замотала головой. Пляска ее огненных кудрей сделалась буйной, как никогда.

– Нет, патера, я знала: туда тебе не захочется. Там же покоя наверняка не дадут, полезут с делами, как я сейчас, так что в Хузгадо тебя если и искать, то в самую распоследнюю очередь. Мне, понимаешь, подумалось: а не у Орхидеи ли вы? Дай-ка проверю. Она, конечно, дрыхнет еще, но можно ж спросить смотрителя, и, если что, самой туда наведаться, перекусить в кондитерской лавочке через улицу да подождать, пока вы с Ги не выйдете. Попробовала, только Орхидею застала на ногах. Помнишь Фиалку?

– Разумеется, помню.

– Она прошлой ночью… вроде как провела кой-какое время с генералиссимой Сийюф. Не в заведении Орхидеи, а там же, где вы сейчас, у Горностая. Орхидея, понятно, насчет этого вся в мыле – как же, сама Сийюф! – и потому вскочила ни свет ни заря, Фиалку ждала, послушать, как оно там обошлось.

– И не потребуется ли ей кого нынче к ночи, – вставила Гиацинт, – может, кого-нибудь новенького, и нет ли у ней подруг, которым тоже может кто-то потребоваться, и «не забыла ли ты сказать про наши вечеринки для своих»… воображаю, воображаю!

– Ага, точно, все вот это вот. Ну, я вроде как и подумала: о, интересно… дай-ка поговорю малость с Фиалкой сама, – вновь виновато потупившись, продолжала Синель.

– Ну ясное дело. С чего бы нет-то? – подбодрила ее Гиацинт.

– Так вот, тривигантцы летуна изловить ухитрились. Может, ты, Ги, про это еще не знаешь, но я-то как-никак рядом была, когда патере сказали… помнишь, патера?

Шелк скорбно улыбнулся.

– Да, разумеется. И надеялся обсудить сие за ужином с генералиссимой Сийюф, но…

– Только вот что они еще трех остудили, ты же не знал, верно? Еще трех летунов. Фиалка сама от Сийюф слышала.

– Действительно, – поджав губы, подтвердил Шелк, – этого я не знал. Думал, всего один отчего-либо приземлился и угодил к тривигантцам… Да, Синель, ты права: новость весьма серьезная и в той же степени неприятная.

– Это я, патера, до самого худшего еще не добралась. Фиалка рассудила, что неплохо бы вызнать, где держат этого летуна. Ну мало ли: вдруг за такое дело кто-нибудь что-нибудь да заплатит, понимаешь?

– Что ж, на мой взгляд, награды она заслуживает, а значит, будет вознаграждена.

– Только она рассказала обо всем Орхидее, а Орхидея решила насчет денег не жадничать. Попросила просто тебе новости передать, но обязательно сказать, от кого их сама разузнала. Тут Фиалка и проболталась, что видела вас с Ги в «Горностае», когда сама только-только туда добралась. Так я выяснила, где тебя найти.

– Ну что ж, неплохо, неплохо.

– А насчет летуна, патера… – Осекшись, Синель сглотнула. – Он в нашем Хузгадо, а Сийюф обустраивает там штаб-квартиру. Под себя Хузгадо подгребает.

Опешивший Шелк на время утратил дар речи.

– А еще, патера, Фиалка Сийюф обо мне с Чистиком кое-что разболтала – так, невзначай, для поддержания разговора. Сийюф, говорит, как только имя «Чистик» услышала, тут же потребовала все-все про него рассказать. Наверное, и меня вчера, за ужином, из-за него так обхаживала. Фиалка думает, Чистик к летуну этому каким-то боком подвязан, вот тривигантцы его и ищут.

Монументальные груди Синели вновь всколыхнулись волной.

– Так что для тебя, патера, сейчас главное – Хузгадо, но для меня-то главное – Чистик, и боязно мне. Очень боязно. Не за себя саму, за него.

Крохотный катахрест вскочил на туалетный столик, чтоб лучше разглядеть Гиацинт.

– Врозь, крыса вица, врозь! Сто стопой?

Гиацинт утерла глаза.

– Ничего, Клещ. Ничего. Просто медовый месяц уж больно быстро прошел.

Услышав скрежет ключа в замке, Шкиехаан приподнял веки, но тут же решительно закрыл глаза. Дюжий, грязный, обросший неопрятной бородой, новоприбывший вдвое превосходил его ростом, а весом – втрое, если не вчетверо. В студеной камере вот уж который час царил мир и покой, но…

«Но теперь-то передышке конец, – подумал Шкиехаан. – Похоже, сейчас начнутся новые неприятности».

– Хочешь, могу простыни чистые принести, – предложил надзиратель, оставшийся за порогом.

– Жратву тащи! – прогремел новоприбывший.

Железная дверь захлопнулась за его спиной.

– Слышь, ты, сверху! Голодный небось?

– Я – нет, – ответил Шкиехаан, отвернувшись к крылокаменной стене. – Весьма тебе благодарен.

Новоприбывший грузно уселся на нижнюю койку.

– А я – да. И жрать, лохмать его, зверски хочу, и устал как собака. Столько времени голодным проходил, что даже забыл про голод. Пусто в животе, и все тут. Вчера, лохмать его, допоздна на ногах, а нынче с утра поднялся ни свет ни заря, а спать между делом пришлось, на полу. На каменном, лохмать его… но вымотался я – у-у! Даже камень куда лучше этой койки казался.

С этими словами он лег, что засвидетельствовал скрип ремней койки.

– Ох, хорошо! Неделю таких удобств не видал.

– Приятных снов, – учтиво пожелал ему Шкиехаан.

– Нет, спать я не собираюсь: на полу же поспал. Сейчас, наоборот, пожрать самое время! – Новоприбывший плотоядно гоготнул. – Ну а ты как? Выспался за ночь?

Шкиехаан рискнул бросить быстрый взгляд за край койки, в сторону громадного человека, растянувшегося внизу.

– Случалось мне отдыхать и с большим удобством.

– Да и циферблат тебе, гляжу, начистили знатно, а стало быть, у меня житье выходит получше.

Прошло минут десять, а то и более, и, наконец, Шкиехаана начало одолевать любопытство.

– Скажи, ты виронец? Из этого города родом?

– Угу. На Винной родился, – сонно откликнулся новоприбывший. – А ты небось испугался, что я тривигантец? Нет, просто не брился дня три-четыре. Занят был чересчур.

– Сам я здесь чужой, – рискнул признаться Шкиехаан.

– Ага, знаю. Квакша доложил.

Шкиехаан тут же насторожился.

– Кто такой Квакша?

– Тот, с ключами, за дверью. Вроде как дружок мне. Я, понимаешь, здесь пару раз уже посидел – уже, стало быть, не чужой. Уже легче. И гельтухи есть, а с ними везде проще жить. Словом, шакалить по мелочи нам с тобой не придется.

– Понимаю, – ответил Шкиехаан и на этом умолк.

– Люди думают, это кликуха с намеком на лягв, потому что Квакша – тварь вроде мелкой такой лягушки, – пояснил новоприбывший, зевнув во весь рот. – Ан нет, законное имечко. По-моему, их семейство – все сплошь лягушки да жабы разные. О! Слышь? Идет. Пахнет козырно.

Шкиехаан потянул носом воздух.

– Да, запах хорош. Первый приятный запах в этом месте на моей памяти.

– Говяжья грудинка с лапшой. Ее еще каким-то сметанным соусом поливают. Сметана, молотый красный перец, масло и вроде как еще что-то там.

Снаружи надзиратель уже звенел ключами о дверь.

– Вот тебе и обед.

– Завтрак, – возразил новоприбывший. – Ел я последний раз вчера… да и то одни фрукты. Даже не запомнил какие.

В замке заскрипел ключ, и новоприбывший довольно осклабился, будто изрядно позабавленный скрипом.

– Лучшего за те деньги, что ты дал, не найдешь, – объявил надзиратель. – Я им сказал, для кого, и что голодный ты здорово, и вот вам полкарточки, но чтобы все как следует. Жрать ты здоров, сам видел, но всего этого, сдается мне, в брюхо не запихнешь.

Новоприбывший сел.

– Ничего, попробую.

– Вот эта, большая…

Стоило надзирателю поднять крышку, укрывавшую обширное блюдо, по камере разнесся негромкий звон колокольчика, и взору наблюдавшего за всем этим краешком глаза Шкиехаана предстало облачко ароматного пара, поднимающегося к потолку.

– Тут тебе говяжья грудинка с лапшой. Он сказал, на троих хватит. Вот в этой, маленькой, добавка соуса…

Вновь звон, чуть тише первого, и камера наполнилась новым, неописуемо восхитительным ароматом. Сев, Шкиехаан увидел, как надзиратель снимает крышку с третьего блюда.

– А тут вот квашеная капуста. Он говорит, ты любишь.

– Ага, и еще как, – подтвердил новоприбывший, потирая огромные ладони.

– Все, говорит, свеженькое, горячее, и долго еще не остынет. Только остывшим тоже пойдет не хуже, а стало быть, если не справишься, оставь, сбереги на потом.

Надзиратель ненадолго умолк.

– Вроде бы лягвы тебя не слишком помяли?

– А сам ты, скажешь, не лягва? – напомнил ему новоприбывший.

– У них за своего не считаюсь.

– И зря. Та же лягва, только мундирчика зеленого тебе не положено.

Задрав голову кверху, новоприбывший повернулся к Шкиехаану.

– Помнишь, что я о его имени говорил? Штука в том, что у него почти вся семейка – лягвы. Мелюзгу с рождения в лягвы готовят, вот и называют всякими там Квакшами.

– Вот брат мой, Буффо, тот вправду лягва, а я – нет, – запротестовал надзиратель.

Шкиехаан, перегнувшись через край верхней койки, окинул взглядом уставленный блюдами поднос с завтраком для новоприбывшего.

– Прошу прощения… не понимаю, о чем ты.

– Чужеземец, – сообщил новоприбывшему надзиратель. – У них там, в Урбсе и прочих землях вроде Урбса, каких только чудных обычаев нет.

Новоприбывший, развернув салфетки, взял в руки продолговатый хлеб длиной не меньше руки Шкиехаана.

– Эй, Сверху, чего заерзал? Небось, прикидываешь, всякого ли тут так хорошо угощают?

Надзиратель громогласно захохотал.

– Твоя пища приготовлена не здесь.

Новоприбывший покачал головой.

– Есть тут напротив, через Решетчатую, одно заведение. Квакша ради меня туда сбегал, сказал им, чего я хочу, а после, как меня запер, вернулся к ним и приволок заказ. Карточку я ему дал вперед, он за услуги взял себе половину. Вот так мы тут и живем.

– Ты ведь только что прибыл, – возразил Шкиехаан. – У них не было времени приготовить так много.

– Его в парилке еще сколько-то продержали, – ответил надзиратель, – только он, похоже, легко отделался, да еще мне позволили заглянуть, спросить, не надо ли ему чего.

– Они ж меня тоже знают, – пожав плечами, пояснил новоприбывший.

Шкиехаан, взглянув на хлопья снега, кружащие за небольшим зарешеченным оконцем, укутался в одеяло.

– В парилке? Там теплее?

Оба великана расхохотались.

– Парилка – это где вопросы задают, – ответил новоприбывший, – только сегодня, кажется, ни с кем особенно не усердствуют.

– И со мной тоже. Возможно, ты прав. Уверен, следующий раз будет хуже.

Новоприбывший принялся густо намазывать маслом добрую четверть продолговатого хлеба.

– А тебя нынче в парилку водили? – полюбопытствовал он.

Надзиратель отрицательно покачал головой.

– В парилку… не думаю. Допрос Абанчи верхом на лошади был не так страшен, как я опасался. После меня допрашивали здесь. Сийюф, Абанча и прочие. Их имена мне неизвестны. Этот допрос оказался намного хуже. Сийюф жестока, безжалостна…

– Это та тривигантка, что подгребает под себя город, – объяснил надзиратель новоприбывшему. – Генералиссима Сийюф… а кальд делает все, что она ни велит.

– Погодь, они ж вроде как помогать нам прибыли, – запротестовал новоприбывший.

– А про свой интерес, думаешь, позабыли?

Новоприбывший поднял кверху четверть продолговатого хлеба, щедро сдобренного маслом.

– Эй, Сверху! Держи, попробуй-ка. Слыхал, о чем у нас разговор?

– Благодарю тебя. Не услышать вас я не мог.

– Ну так поэтому лягвы со мной и не усердствовали. Не знают пока, что их самих ждет.

– Лягвы… это ваша полиция? Виронская служба охраны порядка?

– Ага. Только, может, вдруг раз – и уже не виронская, а рани. Им ничего не известно, а нам – тем более.

Надзиратель звучно откашлялся.

– Ладно. Как бы там дальше ни вышло, жратва твоя вот, налицо. Красненький в бутылке, стакан сверху, на горлышке. Вон в той квадратной тарелке свиные ножки и еще уйма всякого. Понадобится чего – кричи.

– Обязательно, – заверил его новоприбывший, а как только за надзирателем затворилась дверь, снова загоготал. – Давай, Квакша, гляди за мной в оба, а то как бы я не удрал!

– Замечательный хлеб, – похвалил угощение Шкиехаан. – Превосходный. Спасибо тебе.

– Не за что, – проворчал новоприбывший, накладывая в тарелку грудинку с лапшой.

– Хотелось бы мне отплатить тебе… но, к сожалению, нечем.

Новоприбывший поднял на него взгляд.

– Тебе в каталажке случалось раньше бывать?

– Прошлой ночью. Руки пристегнули цепью к опоре шатра, спать вынудили на земле. Правда, там росла трава, а трава не так жестка, как твой пол.

– Только, должно быть, куда холоднее. Мне-то даже на полу тепло было.

– Холод… да, верно.

Шкиехаан вновь впился зубами в хлеб – мягкий, белый, с толстой, не без труда разжевывающейся коричневой корочкой.

– Ну. А при мне еще баба была, бок согревала. Так ты, говоришь, уже ел нынче?

Проглотить откушенное Шкиехаану удалось не сразу.

– На лошади. Ломтик серого мяса меж двух ломтиков хлеба, не такого хорошего, как этот. За едой мы с Абанчей беседовали об Общем Языке, том самом, на котором разговариваем сейчас мы. Она сказала, что мое мясо – также язык, и нашла это забавным.

– Погодь-ка минутку… – Новоприбывший полил лапшу в тарелке соусом из небольшого блюдца. – Хочешь, лапши тебе сюда отложу? Только есть придется руками: вилка у нас одна.

– Не стоило бы, – борясь с соблазном, отвечал Шкиехаан. – Должен сказать, во многие, многие дни я съедал куда меньше того ломтика серого мяса. Мы всегда едим понемногу, а довольно часто не едим вовсе, однако… – Запнувшись, он снова сглотнул, но на сей раз лишь собственную слюну. – Однако – да. Лапши мне хочется очень, и съесть ее руками я вовсе не прочь.

– Так на здоровьице! – Новоприбывший без промедления заработал вилкой, наполняя лапшой блюдце из-под соуса. – Знаешь, я тут все думаю: с чего ты худосочный такой? Говорят, в Палюстрии рис к осени не уродился… ты, может, с голодухи оттуда к нам подался?

– От еды тяжелеешь.

Сей принцип казался настолько простым, настолько фундаментальным, что с трудом поддавался формулировке.

– Тем, кто тяжел, труднее летать. Я – летун. Так у вас выражаются.

Новоприбывший скептически оглядел его с головы до ног.

– Они ж к нам не спускаются никогда, да и вообще – шпионы, это весь город знает.

– Я не шпион. Шпионом меня не считает даже Сийюф.

– Тогда прихлопни лучше этот базар, будто ты из летунов. Мало ли: вдруг кто поверит, – посоветовал новоприбывший, вручив Шкиехаану блюдце с лапшой. – Там, сверху, еще черепахи копченой малость. Копченая черепашина с луком… надо же, не забыли! А если с нее пить захочется, мы Квакшу за водой пошлем.

– Такого я еще не пробовал, – признался Шкиехаан, подцепив двумя пальцами и отправив в рот толику бурого варева. – На вкус восхитительно.

– Наверное, надо и мне попробовать.

– А отяжелеть я зря опасался, – пробормотал Шкиехаан. – Отчего бы и нет? Моим крыльям все равно больше не взлететь.

Новоприбывший сощурился.

– Э-э, так ты вправду летун? А изловили тебя небось эти, с громадного воздушного корабля?

Шкиехаан, вздохнув, покачал головой.

– Мы приземлились, чтоб расспросить их. Я понимал, насколько это рискованно…

Внезапно, куда быстрее преображений любого из фокусников, его осунувшееся лицо исказилось, обнажив зубы в жутковатом оскале мертвой головы.

– Привет, Чистик.

– Привет-привет. Надо же, вправду умеешь… Дойки с патерой клялись, будто сами видели, но я им, кажется, не шибко-то верил.

– Помощь нужна?

– Не-а.

Опустевший, немигающий взгляд Шкиехаана навевал такую жуть, что новоприбывший предпочел склониться к своей тарелке.

– Передай там: деляна на мази, а я, когда надо будет, знак подам… придумать бы только, какой, – продолжил он, подбирая кусочком говядины соус со дна тарелки и всем сердцем надеясь, что к завершению сего важного дела вестница уберется восвояси. – А еще Квакшу спроважу за чем-нибудь. Чтоб под ногами не путался.

– Как голоден этот человечек…

Новоприбывший заработал челюстями, приводя грудинку к повиновению.

– Да на нем куда больше мяса, чем на тебе.

– И правда, супа неплохо бы. Попрошу у бабушки.

– Валяй, – откликнулся новоприбывший.

Шкиехаан, моргнув, судорожно подхватил едва не соскользнувшее с колен блюдце и с трудом выровнял дыхание.

– Вот этого я не ждал.

Новоприбывший, не поднимая взгляда, кивнул.

– Чего не ждал?

– Взлетая слишком высоко, чувствуешь дурноту. Сейчас мне тоже сделалось худо. Не подмешано ли в твою пищу чего-нибудь одурманивающего?

– Нет, – заверил его новоприбывший.

– Ты что-то мне говорил, и не один раз. Я отвечал, но ни твоих, ни своих слов не помню.

– Да и пес с ними.

Покончив с копченой черепахой, Шкиехаан принялся за лапшу.

– У меня нет причин тебе верить. Возможно, ты шпион.

– Ясное дело, возможно.

– Но я получил от тебя прекрасную пищу, за что всем сердцем тебе благодарен. Уж лучше пусть за мной шпионят, чем бьют.

– И не говори.

– Я рассказал Сийюф с Абанчей все, что знаю. Отчего меня держат в неволе?

Новоприбывший снял крышку с еще одного блюда.

– Сыр любишь? Мне тут и сыру малость прислали.

– Я уже съел более чем достаточно. Даже полученного от тебя хлеба не доел.

– Вот и держи, – велел новоприбывший, протягивая Шкиехаану белесый комок в синеватых прожилках. – Попробуй с хлебом.

– Благодарю тебя. У нас дома делают превосходный сыр, но я не ел его уже долгое время.

Новоприбывший плеснул в бокал бренди пальца этак на четыре.

– Ну, Сверху, слушай теперь сюда. Эти тривигантки… как ты их назвал? Абанча и Сийюф? Ни разу таких не видал, знать про них ничего не знаю, а вот с этим местом, и с парилкой, и с судами, и с тамошними крючкотворами, и со всем прочим знаком отлично. Захочешь рассказать мне, что натворил и что с тобой за дела – я, может, пару подсказок тебе и соображу. Не захочешь – ладно, козырно. Только тогда уж не спрашивай, отчего, мол, да почему я здесь: мне-то откуда знать?

– Ты спрашиваешь, в чем мое преступление? Нет, я не сделал ничего дурного.

– Выходит, тебя здесь держат, потому как боятся, не натворишь ли чего, если на волю выйдешь. Вот, скажем, выпустили тебя. Ты что тогда будешь делать?

– Всего-навсего продолжу поиски человека по имени Чистик. Им об этом известно.

– А как найдешь его, что? Остудить собираешься?

Шкиехаан, перегнувшись через край койки, устремил взгляд вниз, на новоприбывшего.

– «Остудить»? Что это? Синоним… эвфемизм, означающий убийство?

– Ага. Святая сибилла, учившая нас в палестре, еще говорила: «метафора».

– Нет, «остужать» его я не стану. Я сообщу хозяевам воздушного корабля над городом, что им надлежит отвезти меня с этим человеком, Чистиком, и теми, кого он выберет, в Майнфрейм.

– Погодь, погодь… – Новоприбывший ковырнул в ухе ногтем указательного пальца. – В Майнфрейм? Сдается мне, я ослышался. Повтори-ка, как ты сказал?

– Я из Майнфрейма. Там живем мы, Экипаж. Майнфрейм правит нами, дает нам кров, а мы, по его указаниям, его ремонтируем, когда возникает нужда в ремонте.

Новоприбывший отхлебнул бренди.

– Стало быть, он – не сказка…

– Майнфрейм? Мы там живем. Как вы живете в Вироне.

– А если вы живете там, то на кой же, лохмать вашу, постоянно летаете над головой, дожди к нам приносите?

– По указаниям Майнфрейма. Майнфрейм управляет не нами одними, а всем Круговоротом. Без дождей вы, Груз, погибнете. Если дождей выпадет слишком много, тоже. Источников данных у Майнфрейма множество, и мы среди них вовсе не из последних.

– Красненького хлебнешь? – предложил новоприбывший, протянув Шкиехаану бокал. – По-моему, ты опять вот-вот сомлеешь, а выпивка, глядишь, на пользу пойдет.