Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Взойдя на крылечко древней обители авгура при мантейоне на Кирпичной улице, Чистик забарабанил в дверь рукоятью иглострела. Наковальня за его спиной смущенно – пожалуй, так виновато, тихонько мог бы кашлянуть кролик либо белка – откашлялся. Позади зашушукались меж собою их спутники и спутницы, общим числом двадцать два.

Чистик забарабанил в дверь снова.

– Он там, боец, – объявил Молот. – Внутри точно кто-то да есть. Я его слышу.

– А я – нет, – заметил Чистик, – хотя на уши не жалуюсь.

– Однако слух у тебя не так остр. Патера, может, я дверь выбью, а?

– Ни в коем случае! Чистик, сын мой, позволь-ка мне.

Чистик устало шагнул в сторону от дверей.

– Ладно, патера. Думаешь, будто умеешь стучаться лучше меня – валяй, действуй.

– Уверен, сын мой, мой стук окажется нисколько не действеннее твоего. Если уж на то пошло, даже менее… однако благодаря силе разума я, может статься, чего-либо и добьюсь.

– Патера – самый башковитый из био, – сообщил Молот сопровождающим, – самый башковитый био на весь Круговорот.

Спутники встрепенулись, придвинулись ближе, заглядывая ему за спину.

Наковальня расправил плечи, выпрямился во весь свой отнюдь не внушительный рост.

– Благословляю сию обитель Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, во имя коего мы пришли сюда! Благословляю ее столь же священным именем Супруги Его, Достославной Эхидны, а равно и именами Сыновей их и Дщерей, отныне и вовеки, а особо – именем старшей из чад их, Сциллы, Заступницы и Покровительницы Священного Нашего Града, Вирона, и моей лично!

– Движение прекратили, патера. Затаились, – громогласным сценическим шепотом сообщил Молот, склонившись к его уху.

Наковальня вновь набрал в грудь побольше воздуха.

– Патера Тушкан! Обращаемся к тебе с величайшим почтением! Преклоняемся перед тобой! Я, говорящий с тобою – святой авгур, подобно тебе… нет, даже более, ибо я есть авгур, избранный самой Блистательной Сциллой, дабы возглавить Капитул Священного Нашего Града, Вирона! Сопровождают меня двое мирян, также вполне, в высшей мере достойных твоего благосклонного внимания, ибо это не кто иные, как Молот и Чистик, особы химического и биохимического естества, в совокупности избранные самим Владыкой Пасом, чтобы во исполнение его воли свершить под моим руководством священный акт жертвоприношения на алтаре сего достославного…

Дверь отворилась на ширину ладони, явив взорам пришедших бледное от ужаса лицо патеры Устрицы.

– Ты… ты… ты вправду авгур?

– Так и есть, сын мой. Но если ты и патера Тушкан, авгур сего мантейона, то не тот патера Тушкан, которого мы разыскиваем.

– Да какой с него авгур: ты на гипончик его погляди! – объявил один из приверженцев Чистика, стоявших за спиной Молота, в передних рядах.

Наковальня, придержав дверь крохотной ступней, повернулся к нему.

– Нет, сын мой, он – воистину авгур! Мне ль не узнать собрата по клиру? Уж меня-то какой-то рубашкой не проведешь!

– Ага, – поддержал его Чистик, – как есть авгур, или я авгуров никогда не видал. Поди сюда, патера, – велел он, ухватив Устрицу за руку и рывком вытащив на крыльцо. – Как тебя звать?

Но Устрица лишь, округлив глаза, беззвучно захлопал губами.

– Это патера Устрица, мой аколуф, – откликнулся человек с белой от седины бородой, занявший место Устрицы на пороге.

Старческий голос седобородого поскрипывал, постанывал, точно колесо перегруженной повозки, однако его яркая васильковая рубашка подошла бы скорее человеку куда более юных лет.

– Ну а патера Тушкан, авгур сего мантейона, – я, – продолжил он, не сводя с Наковальни обильно слезящихся глаз. – Итак, ты ищешь меня? Слышу я уже плоховато, однако это расслышал. Что ж…

Шагнув через порог, Тушкан начертал в воздухе меж собою и Наковальней символ сложения, причем куда шире и выше, чем требовал современный обычай.

– Делайте что задумали, но отпустите Устрицу.

Однако Чистик уже разжал руку.

– Да, точно, ты – он самый и есть. Скажи-ка, патера, Окно у тебя в мантейоне имеется?

– Без такового здесь не было бы мантейона, а я… – Закашлявшись, Тушкан сплюнул мокроту. – А я служу моему Окну шестьдесят второй год.

Умолкнув, он причмокнул губами, бросил взгляд на Наковальню и вновь повернулся к Чистику.

– Кто из вас главный?

– Я, – ответил Чистик, протянув старому авгуру руку. – Я, патера, как у вас говорится, этот… тео… дидакт. Если что, вот он, патера Наковальня, подтвердит. Мне ниспослал просветление Тартар, и сейчас я выполняю кой-какую работенку для его папаши… и вот они все – тоже, – добавил он, ткнув большим пальцем через плечо, в сторону Молота с Наковальней, и вновь протянув руку Тушкану.

Тушкан стиснул его ладонь. Пальцы старого авгура оказались сухими, холодными, на удивление слабосильными для человека этакой величины, однако глаза на миг прояснились, ожили.

– Я собирался сказать, что хотел бы расстаться с жизнью перед своим Священным Окном, сын мой, но, вижу, вы пришли не с тем, чтоб погубить нас.

– Ясное дело, не с тем. Дело, патера, такое: в тебя вложена частица Паса.

Успевший несколько успокоиться, Устрица вновь вытаращил глаза.

– А теперь она ему снова потребовалась, вот он нас за ней и прислал.

– Сын мой…

– Об этой-то работенке и речь, патера. Об этом он меня во время теофании и попросил.

– Нынешним днем, патера! Вот прямо при нас! – во весь голос подтвердил один из приверженцев Чистика.

– Еще одна теофания?

Подняв морщинистое лицо к меркнущей золотой нити длинного солнца, Тушкан словно бы сделался почти одного роста с Чистиком.

– В мантейоне Шелка! – выкрикнул все тот же приверженец Чистика из толпы.

Чистик кивнул.

– Только на этот раз к нам пришел Пас, патера. Ты же с ним вроде знаком, так? Сам его однажды видел… он так сказал.

– Так и есть, – неожиданно для всех объявил Устрица.

– Вот и козырно.

Чувствуя, что последние сомнения растаяли без следа, Чистик осклабился, заулыбался от уха до уха.

– Козырно, патера. Вправду козырно! Сколько в городе жаловались, что ни один бог к Окну давно уже не являлся… ну пока Киприда не сказала нам, что нынче ночью мы любую малину подломить сможем, какую ни захотим. Только никто ни словом не поминал, когда бог приходил в последний-то раз, и кто его, бога, упросил явиться… а Пас сказал, что был это ты, имя твое назвал, но где тебя искать, мы не знали.

Устрица с мольбой в глазах взглянул на Наковальню.

– Ничего не пойму, патера. Какая частица Паса? Безусловно, некая часть Паса имеется в каждом, однако…

– Ну кусок от него, – пояснил Молот. – Вроде отрезанного ломтика, или как если бы я, например, палец себе отвинтил.

– Теперь нам живность для него требуется, – повысив голос, объявил Чистик, – да побольше! Целое стадо! Эй, шпанюки, слушать сюда! Мы его отыскали! Вот он, перед вами, тот самый святой авгур с частицей Паса в голове! С той самой, которая Пасу снова нужна! Нам – то есть мне, Молоту и вот патере – велено было найти его…

Рядом с Тушканом, точно тень, возникла сибилла – столь же старая, сгорбленная.

– Не со злом ли они явились к тебе, патера? Я прошла через обитель. Нарушила устав… и плевать. Если ты… если у них на уме что-то скверное…

– Все будет в порядке, майтера, – заверил ее старый авгур. – Еще немного, и все будет в полном порядке.

– Так что мы свое дело сделали, – обращаясь к приверженцам, продолжил Чистик. – Теперь ваш черед. Хотите приложить руку ко всему этому? Лично помочь в серьезной, небывало великой деляне хотите? Хотите вернуть людям всего круговорота самого Паса? Тогда давайте, добудьте нам живности, да как можно лучше! Как угодно добудьте и тащите сюда, вот к этому вот мантейону!

– Самому отворять дверь на стук тебе не положено, – пожурила Шелка майтера Мрамор. – Не положено ни под каким видом!

Садясь на место, Шелк мимоходом пожалел о необходимости отложить долгожданный отдых от возни с грудами бумаг на столе. На счетах города в самых разных фисках, в общем и целом (тут он, неосознанно подражая Ласточке, постучал по листу бумаги карандашом) имелось немногим более четырех сотен тысяч карточек. В руках лица частного – несметное богатство, однако он-то должен платить из городской казны и страже, и комиссарам, и писарям, и прочим чиновникам, не говоря уж о подрядчиках, время от времени подметающих улицы и якобы, по бумагам, отвечающих за содержание в порядке мостовых, да еще…

Вспомнив с необычайной легкостью данное обещание наградить всех, храбро бившихся на той или иной стороне, Шелк невольно поморщился.

Кроме этого, за всех четырех талосов тоже следовало расплатиться, прежде чем Ласточка поставит хоть одного: так значилось в договоре, подписанном Шелком менее часа назад. Задолго до завершения работы над этими талосами страже понадобится провизия, боеприпасы и ремонт пяти бронированных пневмоглиссеров. (В десятый, если не в двенадцатый раз задумавшись о применении пневмоглиссеров в подземельях, Шелк вновь отверг эту мысль.) Кстати, обоим талосам, имеющимся в рядах стражи на данный момент, также положено жалованье…

В кабинет с поклоном вернулась майтера Мрамор.

– К тебе генералиссимо Оозик, патера. Желает поговорить с тобой, причем немедля.

Действительно, массивная фигура Оозика, маячившая в богато украшенном дверном проеме посреди приемной, в нетерпении покачивалась с пятки на носок.

– Разумеется, – с жаром согласился Шелк. – Пригласи его, майтера, а за просьбу ответить на стук прошу меня извинить.

– Невелики хлопоты, патера. Мне это только в радость.

Заранее двинувшийся к дверям. Оозик строевым шагом вошел в кабинет за ней следом и, щелкнув до блеска отполированными каблуками, щегольски отсалютовал Шелку.

– Надеюсь, ранения не слишком обременяют тебя, кальд?

– Нисколько, генералиссимо. Благодарю, майтера, это пока что все.

– Кофе, патера? А может, чаю?

Оозик отрицательно покачал головой.

– Благодарю, майтера, не нужно, – ответил Шелк, взмахом руки отсылая ее прочь. – Возьми себе кресло, генералиссимо, присядь, отдохни. Удалось ли тебе отыскать?..

Оозик вновь покачал головой.

– К сожалению, нет, кальд.

– Присаживайся. В таком случае с чем ты пожаловал?

– Ты наблюдал парад вместе со мной, – начал Оозик, возвращаясь к столу с креслом без подлокотников, казавшимся чересчур маленьким для его габаритов, в руках.

– По-моему, подразделение стражи выглядело на удивление опрятно, хотя его только-только отозвали из боя.

– Пфе! – скривившись в адрес подразделения стражи, фыркнул Оозик. – Благодарю, кальд, ты крайне любезен… но тривигантцы-то, тривигантцы-то, а? Орда Сийюф – вот на что вправду стоило посмотреть!

– А мне, – заговорил Шелк, обрадовавшись возможности свести разговор к предмету, занимавшему его мысли едва ли не с самого полудня, – представляется самым значительным то, чего я не видел. Будь добр, сядь. Смотреть на тебя снизу вверх, знаешь ли, не слишком удобно.

Оозик сел.

– Однако их пехоту ты видел и, смею надеяться, впечатлен не меньше меня.

– Разумеется.

– А также их кавалерия… да как много, кальд! Вдвое больше, чем я ожидал.

С этими словами Оозик дернул себя за увенчанный белым кончиком ус, в раздумьях намотанный на палец.

– Спору нет, кавалерия их превосходна, но что меня поразило, так это орудия. Тяжелых пушек такой величины я не видел еще никогда. Есть ли у нас… у тебя, генералиссимо, нечто подобное?

– Да, несколько единиц. Куда меньше, чем хотелось бы. А что ты, кальд, скажешь об их пневмоглиссерах?

– Пневмоглиссеров с ними не было ни одного.

– А как насчет талосов? Мне крайне важно твое мнение, кальд.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Тут я вновь разочарую тебя, генералиссимо. Талосов с ними не было тоже. По этому-то поводу я и…

– Вот именно! – Отпустив ус, Оозик потряс указательным пальцем, подчеркивая свою мысль. – Нет, кальд, я вовсе не намеревался тебя оконфузить. Всякий из нас, прекрасно разбираясь в одних предметах, совершенно ничего не смыслит в других. Иначе и быть не может. Хода войны не в силах предсказать никто, однако любой командир должен, обязан думать о будущем. К сражениям какого рода готовилась Сийюф, отправляясь сюда? Орда подбирается точно так же, как наряд: для охоты – одно, для похода в театр – другое. Ее орду я видел и могу сказать точно.

– Внимательно тебя слушаю, генералиссимо, – подбодрил его Шелк, приготовившийся к пространному монологу сам.

– Сражаться она рассчитывала на земле, никак не в подземельях. И не в городе – ну разве что совсем немного. Для городских боев, кальд, и для обороны города предназначена пехота. Орудия, столь впечатлившие тебя – также для обороны. Но в основном Сийюф намерена атаковать, отчего и привела кавалерию, способную быстро выдвинуться в точку, выбранную ею с воздушного корабля, и нанести удар там, где его не ждут. Помнишь, она говорила о мулах для высвобождения пушек из топкой грязи? Случилось так, что я подслушал ваш разговор. Надеюсь, ты меня извинишь?

– Разумеется. Стоя рядом с генералом Сабой, ты и должен был слышать все.

– Вот именно. Почему мулы, кальд? Почему не талосы? У нас, в твоей страже, с увязшими в грязи орудиями и даже фургонами они справляются превосходно, поскольку один талос сильнее тридцати мулов. Отчего бы ей тоже талосами не воспользоваться?

– Оттого, что у нее их нет. Я это отметил сразу и еще до конца парада осознал сей факт в полной мере. Может статься, в Тривиганте никто не умеет их делать, хотя в таком случае туда, наверное, отправлялись бы в поисках работы наши талосы, не имеющие таковой.

– Своих талосов, кальд, они держат дома, для обороны города. И пневмоглиссеры – также. В уличных боях с ними не сравнится ничто. В подземельях, думаю, тоже.

– Согласен.

– Но в наших подземельях, в сражениях с солдатами и талосами Аюнтамьенто, их ждет полное уничтожение, понимаешь?

– Не так отчетливо, как хотелось бы, – ответил Шелк, опасавшийся, что понимает все чересчур хорошо. – Продолжай, генералиссимо.

Оозик вновь покрутил ус.

– Моя супруга регулярно ходит с визитами к женщине, утверждающей, что предсказывает ей будущее. Супруга говорит, будто не верит в это, но я-то вижу: верит, и еще как. Распекал ее, распекал – все без толку. Верно в народе говорят: не имеющий жены избавлен ровно от половины жизненных неприятностей.

– Мы, авгуры, – сдержанно ответил Шелк, – также утверждаем, что способны предсказывать будущее. Вернее сказать, что различаем волю богов во внутренностях жертвенных животных. Согласен, овечьи кишки кажутся не слишком подходящей скрижалью даже для божества, однако истории известно множество ярких примеров предсказаний, сбывшихся в точности.

Губы Оозика дрогнули, сложились в легкую улыбку, чуть приподняв усы.

– Вижу, кальд, смена предмета беседы тебя не смутила.

– Нисколько.

– Прекрасно. Об этой женщине я упомянул оттого, что она и многие ей подобные – жулики, а мне не хотелось бы, чтоб ты счел меня лжепророком наподобие них. Если я успешно предскажу следующий поворот хода военных действий, укрепит ли это твою веру в меня?

– Укреплять ее далее некуда, генералиссимо.

– В таком случае верное предсказание наглядно продемонстрирует, что доверяешь ты мне по заслугам. Сийюф отправит под землю значительные силы. Тривигантцы храбро дадут врагу бой, и резня будет ужасающей. Думаю, тебя, кальд, пригласят взглянуть на поле боя. Не откажешься – увидишь коридор, заваленный трупами доверху.

В ответ Шелк, задумчиво сдвинув брови, кивнул.

– А воротившись назад, в Хузгадо, начнешь настаивать, чтоб эти силы, этих доблестных юных девиц, отозвали наверх. Действительно, вскоре им скомандуют отступление, и после Сийюф под землю больше не сунется.

– Да ты, генералиссимо, и в самом деле лжепророк, – объявил Шелк, – ведь, выслушав твои пророчества, я ничего подобного не допущу.

– В таком случае драться внизу придется нам, а коридоры столь узки, что более сотни-другой бойцов одновременно в бой не пошлешь. Мало-помалу, одного за другим, мы потеряем и талосов, и пневмоглиссеры, а заодно – многие дюжины штурмовиков. Затянется это дело надолго, и, пока оно не завершится, наши ряды будут таять день ото дня. Вот эти тысячи тысяч бойцов генералиссимы Мяты, собравшей столь грозную силу… по карману ли тебе платить им?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Тогда что же удержит их вместе, если им почти не придется драться? Боец, кальд, будь он хоть штурмовиком генерала Ската, хоть ополченцем генералиссимы, идет в бой ради славы. Или из преданности. Или – бывает и так – за добычей. А вот ожидать согласен только за деньги. Без жалованья ждать не станет, поскольку вне боя не завоюешь славы, над головою не реет знамя, за которое не жаль отдать жизнь, да и добычей не разживешься.

– Тривигантцы уже сильнее, чем мы, – меланхолично пробормотал Шелк. – По крайней мере, я после увиденного сегодня думаю именно так.

Оозик покачал головой.

– Пока нет, кальд, хотя ряды Мяты, похоже, начинают редеть. К концу зимы…

Закончить Оозику помешал мелодичный перезвон и частый топот ног Бивня.

Посовещавшись, троица авгуров согласилась на том, что первую, самую обильную жертву принесет патера Тушкан. Остальную живность – восемь голов, приведенных в студеных сумерках под своды древнего мантейона на Кирпичной, и прочих, ожидаемых с минуты на минуту – предстояло поделить меж собой Наковальне и Устрице, причем Наковальне достались вторая, четвертая, шестая и восьмая жертвы по его собственному выбору, с условием не выбирать самой крупной.

Безмолвный свидетель их дискуссии, Чистик с интересом уставился на ковыляющего к амбиону Тушкана. Вот в этом хрупком теле, в этой облысевшей со лба, убеленной сединами черепушке хранится крохотная частица Всевеликого Паса, Владыки Круговорота, Отца Семерых? А знает ли она, что ее вот-вот воротят на место?

«Еще как, – подумал про себя Чистик. – Еще как, лохмать ее, знает».

И вправду: разве он, Чистик, не растолковал старику Тушкану все расклады? И как богам удается отрывать от себя по куску, не становясь меньше, и как кусок этот всовывают в голову какому-нибудь олуху… После кусок, если захочет, может стать хефе, но вовсе не обязательно. Он же, кусок, может (вот это Чистик, честно говоря, упарился объяснять) просто жить себе да жить, как живется. Вроде мужика на осле. Ну да, осла можно развернуть кругом, пустить рысью, остановить, направить туда либо сюда, только всадника-то никто к этому не принуждает. Захочет – просто ослабит поводья, закинет ногу на луку седла да захрапит в обе дырки, а осел пускай себе травку щиплет или ищет водопой… пускай, словом, делает, что пожелает. Вот именно так многие годы дремал в седле и Пас, но надолго ли еще его хватит?

– Драгоценнейшие мои новые друзья, – начал Тушкан. – Знаю, вы… никто из вас вовсе не… – Закашлявшись, он явно собрался сплюнуть, однако вовремя опомнился и на сей раз проглотил мокроту. – Никто вовсе не принуждал вас собраться в нашей глуши, приготовив богам столько прекрасных даров, скольких мы не видывали с самого… с самого… даже не помню.

Умолкнув, он перевел благосклонный взгляд на сибилл, собравшихся возле огня, разжигаемого младшей из них на алтаре.

– Майтера Роща, у тебя память получше. К нам только что привели еще одного тельца. С ним получается три… нет, четыре. Четыре прекрасных, упитанных тельца, и четыре агнца, и жеребенок! Ручаюсь, прежде чем мы управимся с ними, кто-либо приведет и быка… э-э… майтера, о чем бишь я хотел тебя спросить?

– Когда к нам приводили более обильные жертвы, – напомнила ему старейшая из сибилл. – А было это, патера, когда тебя прислали к нам из схолы. Твои родители с тетушкой приобрели по такому случаю молодого бычка, и павлина, и… ох, горе мне: я ведь сама слышала обо всем этом от майтеры Шалфей… Кого же она еще поминала?

– Обезьянку, – сообщил ей Тушкан. – Обезьянку я помню точно.

Очевидно, приносить в жертву богам обезьянку пришлось ему не по сердцу: отголоски пережитого отразились на его лице даже сейчас, шестьдесят один год спустя.

– Впрочем, неважно. Всего жертв насчитывалось девять, по одной на каждого из Девятерых.

С этим он устремил взгляд на Чистика с Молотом и успевших вернуться приверженцев Чистика, воззрился на них, точно на нерадивых великовозрастных учеников.

– Великих богов, как всем вам, молодые люди, надлежит знать, девятеро. Относятся к таковым Пас, Эхидна и их чада. Посему мои отец с тетушкой решили приобрести по дару для каждого, дабы я поднес богам сии дары во время первого в жизни самостоятельного жертвоприношения. На этом вот самом алтаре… да. В большинстве своем – мелкая живность. Какая-то певчая птичка для Мольпы, крот Тартару и обезьянка. Этих я помню прекрасно.

Наковальня, ждавший своего часа рядом с Устрицей, в нетерпении заерзал, но Тушкан, если что-либо и заметил, даже не повел бровью.

– Однако дарители сделали очень важное дело, а именно – помогли юноше начать… – тут он снова закашлялся. – Прошу прощения. Божья воля, вне всяких сомнений. Я только хотел сказать, что наша сегодняшняя служба еще важнее. Бог – да не просто какой-либо бог, но якобы сам Владыка Пас – велел нашим новым прихожанам, вот этим добрым людям и патере… патере?..

– Наковальне, – подсказал Наковальня, сидевший в первом ряду.

– Наковальне… что за зверь такой – «наковальня»? По-моему, наковален я за все годы служения в жертву не приносил. Ладно, не суть. Очевидно, так называется одна из тех мелких тварей, живущих на деревьях и поедающих птичьи яйца… – Вновь приступ кашля. – Велел им разыскать меня… не так ли?

Готовый взорваться и без церемоний указать старику на ошибку, Наковальня сумел взять себя в руки.

– В самом деле, патера, ты и есть авгур, отмеченный самим Пасом, если, конечно, ты – тот Тушкан, коего он имел в виду.

– Уверен, патера, так оно и есть, – ободряюще добавил Устрица.

– Итак, он сказал, что придет к нам вновь, буде они отыщут меня и принесут ему жертву… в сем я не ошибаюсь?

Молот, Наковальня и даже Устрица, не говоря уж о многих собравшихся, закивали, подтверждая его правоту. Внезапно в задних рядах зароптали: порог мантейона переступил прихожанин невероятно высокого роста с ручным бабуином на поводке.

– Так вот что я хотел сказать, пока наши добрые сибиллы возжигают огонь. Происходящее – не пустяк, отнюдь не пустяк. Теофания за теофанией на Солнечной… та, коей стали свидетелями вы, уже третья… однако и я им не чужд, нет, вовсе не чужд!

Звучно зашаркав ногами позади амбиона, он повернулся к Наковальне.

– Это ты говорил с Пасом, не так ли?

– Я, – подтвердил Наковальня, гордо выпятив грудь.

Тушкан вновь повернулся лицом к собравшимся.

– И Пас сказал, что намерен явиться… Что ж, посмотрим, посмотрим. Это станет великим, колоссальным событием… если, конечно, произойдет.

Майтера Роща вручила ему жертвенный нож, подавая знак, что священный огонь горит как положено.

– Принесу ему в дар вон того черного тельца с белой мордой, – решил Тушкан.

– Птичка… дома!

Остановившийся напротив стола Бизон отсалютовал в тот же самый момент, как Орев, въехавший в кабинет на плече Бивня, вспорхнул на макушку Шелка. Нет, прячущиеся в густой черной бороде губы Бизона даже не дрогнули, выдавая усмешку, однако мимолетнейший из проблесков веселья в его живых, карих глазах, кажется, все же мелькнул.

– Рановато я, кальд, – повинился Бизон. – Нарочно пришел заранее: разговор к тебе есть. Выставишь – не обижусь, пойму. Так и скажи: некстати. Но разговор не пустячный. Надеюсь, закончив с делами, ты не откажешься меня выслушать.

– Так ведь мы могли бы поговорить и за ужином, – ответил Шелк, задумавшись об отданном Бизоном салюте. Подражать стражникам – щелк-лязг-картинный жест – Бизон не старался, однако его салют выражал почтение к порядку и должности кальда недвусмысленно и даже на свой манер привлекательно.

– Там гостей многовато будет, а я хотел бы сказать кое-что…

С этим Бизон и умолк, оставив фразу незавершенной.

Оозик поднялся на ноги.

– Ну а наш с тобой разговор, кальд, нужно будет продолжить. Не сию минуту, но вскоре. Надеюсь, ты согласишься.

Потревоженный кивком Шелка, Орев спрыгнул с его макушки и устроился на левом плече.

– Сейчас я, с твоего позволения, должен проведать сына. Надеюсь, он достаточно окреп, дабы присутствовать на приеме. К восьми вернусь.

Взглянув на часы, Шелк обнаружил, что стрелки показывают начало восьмого.

– Разумеется. Будь добр, передай сыну, что все мы от всего сердца желаем ему скорейшего выздоровления.

Оозик, отсалютовав, развернулся на каблуке.

– Улит просил передать, что мастера Меченоса уже доставил, – доложил Бивень, отступив в сторону, чтоб пропустить Оозика к двери.

Тут Шелк едва не велел Бивню называть Госсана настоящим именем, но в последний момент счел за лучшее прикусить язык. Если Госсан назвался Бивню Улитом, у него, несомненно, имелись на то причины.

– Мастер Меченос в Синем Зале. Сказал: видеться с тобой до ужина ему незачем, если только ты сам не захочешь его повидать.

– Вот это просто замечательно, – с улыбкой ответил Шелк. – Мне крайне, крайне недостает людей, которым незачем со мной видеться. Побольше бы таких! А ты, Бивень, ступай-ка домой, не то к ужину опоздаешь.

– Мы с Крапивой тут помогать будем. Голодными не останемся.

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев.

– Если где подвернутся, обязательно для тебя сберегу, – пообещал ему Бивень.

– Хорошо, Бивень. Благодарю тебя, – кивнул ему Шелк и вновь повернулся к Бизону. – Я понадеялся, что ты нарочно пришел пораньше, поскольку сумел отыскать майтеру Мяту, но ты ее, надо думать, еще не нашел.

– Нет, кальд, не нашел, но поговорить хочу как раз о ней.

– Тогда присаживайся и начинай. Времени до ужина у меня маловато: вскоре сюда прибудут прочие гости, однако, если потребуется, закончим разговор после.

Бизон сел. Казалось, он также, подобно Оозику, с трудом помещается в кресле.

– Ты, кальд, разговаривал по стеклу с Лори и Потто.

Шелк согласно кивнул.

– Со мной они разговаривать не пожелают наверняка: я до прихода сюда пробовал с ними связаться, однако с тобой поговорить согласились, и, может быть, не в последний раз. Попроси их при случае, чтобы генералиссиму Мяту позволили повидать. Говорят, что она у них, так пусть докажут.

– А отчего ты, полковник, сомневаешься в их словах?

Бизон со вздохом откинулся на спинку кресла.

– Так и знал, что ты спросишь об этом. Ну да, сам бы спросил, так что совсем не в обиде… но не терял надежды, что не спросишь.

– Гор-ремыка! – посочувствовал ему Орев.

– Когда я попрошу позволения ее увидеть, им захочется знать зачем. Мне потребуется что-то ответить, и чем более веским, убедительным будет ответ, тем выше вероятность, что нам согласятся ее показать… при условии, что она вправду у них в руках.

– Ты и мне позволишь присутствовать?

– Конечно! – Сделав паузу, Шелк принялся вычерчивать указательным пальцем кружки на щеке. – Ты ведь переживаешь, и это чувствую не только я, но даже Орев. Надеюсь только, твоя привязанность к майтере Мяте, вполне разделяемая и мной самим, не подтолкнет тебя к необдуманным действиям.

– Сам на то же надеюсь, кальд, – вздохнул Бизон, стиснув волосатые кулаки величиной с добрый окорок каждый. – Во время того совещания ты рассказывал, что побывал там, в подземельях…

– Др-рянь нор-ра! Сквер-рная!

– Ну так я там тоже бывал. Наверное, надо было тогда же об этом и рассказать, но я не стал: во‐первых, как-то оно показалось не к месту, а во‐вторых, не хотелось, чтоб ты подумал, будто я выхваляюсь. Кроме хода под землю из Хузгадо, которым воспользовался Песок и его солдаты, есть еще ход в Орилье, и наверняка он такой не один.

Шелк безмолвно кивнул. Прежде ему как-то не приходило в голову, что Бизон может оказаться вором, и к сей информации следовало попривыкнуть.

– И вскоре, – продолжал между тем Бизон, – появилась у меня догадка. Вспомнил я одно место внизу – старую караулку, заброшенную с тех пор, как под городом постоянно солдаты дежурили. Не туда ли, думаю, ее увели? И пошел вниз с тридцатью бойцами, проверить.

– Др-рянь нор-ра! Сквер-рная! – повторил Орев.

Шелк вновь кивнул.

– Действительно, полковник, норы там скверные, и я отнюдь не уверен в благоразумии твоей затеи… однако отчего ты так поступил, понимаю вполне.

Громадные ладони Бизона сплелись, сцепились, словно задавшись целью оставить друг дружку без пальцев.

– Караулку мы нашли без труда, кальд. Глядим, дверь открыта, а пол сплошь залит кровью. Свежей кровью, кальд.

– Каковая могла оказаться чьей угодно, – заметил Шелк, надеясь, что выражение лица не выдает охватившего его уныния. – Бивень! Бивень, будь любезен, вернись сюда на минутку!

– Когда мы выбрались наверх, я попробовал поговорить с этими, из Аюнтамьенто, по стеклу, – продолжил Бизон. – Думаю, стекло и в той старой караулке должно было иметься, но если так, его давным-давно сперли. Одним словом, попробовал я достучаться до Потто, а когда он отказал в разговоре, до Лори. А после и до Долгопята с Галаго. Ни один меня слушать не пожелал. Тогда я пошел к тебе.

– А не пробовал ли ты попросить стекло отыскать майтеру?

Бизон отрицательно покачал головой.

– Не додумался. Полагаешь, ее могут держать там, где стекло есть?

В кабинет стремглав влетел Бивень.

– Да, патера… то есть кальд?

– Час уже поздний, – заговорил Шелк, – и сил у меня все меньше. Кажется, я целый день приглашаю людей на ужин, а вести им счет предоставил майтере. Будь добр, попроси ее, как только у нее выдастся время, составить мне полный список ожидаемых гостей.

– Я сам их могу перечислить, кальд. Или список составить, если тебе так удобнее. Я же писал эти… кувертные карточки и раскладывал их по местам.

– Тогда перечисли всех, а если мне после потребуется список, я снова обращусь к тебе.

– Во главе стола – ты, кальд. Справа от тебя сядет генералиссима Сийюф. Майтера сказала, ее нужно посадить туда как почетную гостью: ведь ужин устроен по случаю ее прибытия в город.

– Совершенно верно, – кивнув, подтвердил Шелк.

– Дальше – Его Высокомудрие. Получается, она между вами будет сидеть.

Орев беспокойно захлопал крыльями.

– Продолжай, – велел Шелк.

– Потом – генерал Саба, капитан их воздушного корабля. Потом – полковник Бизон.

– Полковник Бизон – это я, – пояснил Бизон, – только пришел малость раньше времени, чтобы поговорить с кальдом.

– Человек… хор-роший! – заверил Бивня Орев.

– Ну а Бивень – один из мальчишек, учащихся в нашей палестре, – сообщил Шелк Бизону. – Вернее сказать, вожак мальчишек, учащихся у нас в палестре, и проку от него – не меньше чем на сто карточек. Будь добр, Бивень, дальше.

– Угу. Полковник Бизон, потом штабной офицер генералиссимы Сийюф, уж не знаю, как ее звать, а дальше, в самом конце стола, майтера, только, по-моему, кальд, не станет она особо на месте рассиживаться и занимать гостей. Слишком волнуется, беспокоится, все ли в порядке на кухне – вдруг что не так пойдет, а это кресло к кухне ближе всего.