Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Дж. Г.: Отчего вы выбрали в главные герои палача?

Дж. В.: Отчего я сделал Севериана палачом? Даже не знаю, что и ответить. Скажу так: мне просто захотелось написать именно ту книгу, которую я написал. Будь Севериан моряком либо полисменом, книга вышла бы совсем другой.

Пытка не кажется с виду насилием, поскольку в ней нет элемента борьбы.

Поверьте, о пытках я, работая над этими книгами, размышлял часами, часами! Здесь самое сложное – провести черту, отделить пытку от наказания. Вот если мне вздумается отшлёпать четырнадцатилетнего сына, будет ли это пыткой? Вздор! Вздумайся мне таким же манером отшлёпать человека взрослого (если, конечно, сил хватит), это, конечно же, тоже не будет пыткой – тем более что взрослый подобное выдержит куда легче мальчишки. Но если я (опять-таки, при условии, что хватит сил) начну бить сильней и сильней, со временем моя затея превратится в пытку по любым меркам. Следовательно, первое порой переходит во второе, а второе – в первое.

Кроме того, пытка, конечно же, может быть чисто психологической, безо всякого битья, ломания костей и прижигания раскалённым железом.

Дж. Г.: Не подкинете ли вы мне парочку дразнящих намёков по поводу остальных частей тетралогии, «Книги Нового Солнца»?

Дж. В.: Я мог бы подкинуть вам куда лучшие «дразнящие намёки», если б знал, какого рода намёки вас интересуют. Во всех четырёх книгах повествование ведётся от первого лица, от лица Севериана – это вам подойдёт? Если местом действия «Тени» от начала и до конца является Несс, то большая часть событий из остальных книг происходят вне его пределов. В «Когте Миротворца» Иона – человек на мерихипе, с которым Севериан сталкивается у Ворот Сострадания – станет одним из главных, важнейших героев… и так далее и так далее.

Дж. Г.: Насколько тетралогия близка к завершению?

Дж. В.: Сейчас я работаю над окончательной (или, возможно, предпоследней) редакцией четвёртого тома, «Цитадели Автарха». «Коготь» увидит свет уже в будущем марте. Третий том, «Меч ликтора», ещё никому не продан, и посему сообщить, когда его издадут, я не могу. Вне всяких сомнений, произойдёт это не раньше, чем через год с лишним от сего дня.

[Примечание: «от сего дня» – то есть с ноября 1980 г. – Дж. Г.]

Дж. Г.: Что вы думаете об академическом исследовании вашего творчества?

Дж. В.: Вот этого я боюсь до смерти. Английскую поэзию погубили колледжи. Процветавшая, пока там ограничивались греческой и латинской, ныне она мертвее бекона из прошлогодней свинины.

Дж. Г.: Интересно. Не заключается ли привлекательность НФ для читателей хотя бы отчасти в том, что её порицают?

Дж. В.: Разумеется, да, и поэтому я чувствую себя виноватым, составляя все эти письма и сотрудничая с вами вообще. Всю жизнь высмеивал, не одобрял литературоведческие исследования научной фантастики, однако же почти всякий раз шёл навстречу литературоведам, просившим меня о помощи! Вся штука вот в чём: да, я уверен: контакты НФ с Истэблишментом – дело скверное, губительное для жанра, однако также считаю, что урон, нанесённый ей академическим крылом Истэблишмента, можно значительно снизить. Хотя, честно признаться, уже начинаю рассматривать данный подход как фарисейский.

Здесь работают два основных механизма. Первый (практически определение интеллекта) – понимание, что одобряемые Истэблишментом средства массовой информации поголовно лживы. Если НФ действительно становится в той же степени лживой – что ж, в добрый час. Но если – и это сейчас представляется куда более вероятным – её просто воспримут как нечто одобряемое Истэблишментом, НФ лишится множества читателей, хотя внимания их достойна вполне. В некотором роде, именно к этому, пусть бессознательно, и стремилась «Новая Волна» (меня разные критики и комментаторы причисляли и к Новой, и к Старой Волне, что для многих из нас вполне справедливо). Дабы отбиться от официального одобрения, нам нужно быть более-менее антинаучными, антикоммерческими, антиправительственными и (разумеется) держаться в стороне от Истэблишмента. Неплохо бы также стать грубее, загадочнее, мистичнее, к чему многие из нас – думаю, вы со мной согласитесь – весьма и весьма склонны.

Второй механизм – радикально негативное воздействие школьных списков книг, обязательных для прочтения. Большинство ребятишек очень быстро проникаются жгучей ненавистью ко всему, что их заставляют читать. (Меня это явление в силу некоей загадочной причины – может, потому что левша – обошло стороной: «Мэр Кэстербриджа» мне даже понравился, хотя в нашем классе английского таких, как я, помнится, более не нашлось, однако перерасти отвращение к физкультуре, выработавшееся, когда меня заставляли ей заниматься, мне удалось лишь сорок лет спустя.) Сейчас многих заставляют читать НФ. Мой рассказ «Айбем» уже включён в одну из хрестоматий для старших классов, и, думаю, будет включён в другие, так что… сами видите.

Дж. Г.: Поскольку я начинала как поклонница НФ, а позже превратила предмет увлечения в предмет изучения, мне трудно представить научное исследование чем-то, неизбежно омертвляющим. Да, знаю, такое вполне возможно, и я читала множество критических работ, именно так и действующих (особенно критических работ о критиках либо о литературе как всего-навсего иллюстрации к критической теории). Однако, по-моему, критика не обязательно ядовита. Познание нового увлекательно, а развитие и распространение знания может быть увлекательным тоже. Разве не к этому следует стремиться филологической науке?

Дж. В.: Я вовсе не считаю губителями литературы всех профессоров поголовно (надеюсь, я ничего подобного не говорил?). Считаю лишь, что в большинстве своём они именно таковы.

Дж. Г.: Важна ли фантастика как литература идей в образовательной деятельности?

Дж. В.: Да, однако из этого вовсе не обязательно следует, что её необходимо включать в какие-то конкретные учебные курсы. Ваш вопрос бьёт в самое сердце моего понимания термина «фантастика предположений». Разумеется, нам обоим понятно: никто не измыслил священного термина «научная фантастика», чтоб после сразу же отправиться в кабинет и сесть за работу над таковой. Научная фантастика есть обогащение старинной «наукофантастики» – то есть научного фантазирования, термина, выдуманного Хьюго Гернсбеком для описания дидактических рассказов, публиковавшихся им в череде журналов, начавшейся с журнала для радиолюбителей. Рассказов подобного рода не появлялось уже давно: наукофантастика изжила себя, поскольку (в чистом, разумеется, виде) воздействовала лишь на разум, а несколько абзацев из учебника объяснят студенту строение атома гораздо лучше.

Образовательная ценность фантастики предположений заключена в том, что она заставляет работать не только разум, но и воображение, и чувства, и, разумеется, посыл её вовсе не обязательно должен быть научным в каком-либо смысле, кроме общепринятого, расширенного до полной утраты смысла. (Учёные порой называют науками историю, сравнительное религиоведение и так далее, однако сии предметы – совсем не наука хоть в сколь-либо содержательном смысле этого слова.) Если Т. Б. Сван может писать настолько хорошо, чтоб заставить меня (согласно известной фразе) на время забыть о недоверии к греческой мифологии, я почерпну из его книг немало важного о данном предмете, да такого, чего не узнаю, прочитав полдюжины учебников. Да, с наукой творчество Свана не имеет ничего общего, но является научной фантастикой согласно определению, укоренившемуся в нашей культуре: мы называем его фантастом, помещаем его книги на полки с НФ и тому подобное.

Что делал Сван? Строил предположения, каково было бы жить во внутреннем мире людей, безоговорочно верящих в греческие мифы, подобно тому как К. С. Льюис в книгах о Нарнии представлял себе тех, кто верит в космологию Средних веков. Очевидно, другой (или, кстати сказать, тот же самый) писатель, порассуждав снова, может прийти к совершенно иным заключениям, однако они тоже могут многому нас научить. Вдобавок в рассуждениях и предположениях ни к чему оглядываться на прошлые либо ошибочные убеждения – вполне возможно, ни один из студентов в глубине души не верит в теорию относительности, если только не прочёл какой-нибудь книги, помогшей ему понять, что значит приближаться к скорости света.

Дж. Г.: Отчего НФ так хорошо подходит для обсуждения идей?

Дж. В.: Ну, начнём с того, что подходит она только для обсуждения идей определённого рода. Вот, скажем, «По направлению к Свану» – роман психологический, причём один из лучших в своём роде, а НФ подходит для обсуждения психологических идей, подобных которым касается Пруст, довольно-таки неважно.

Однако, оставляя эти придирки в стороне, позвольте заметить, что вопрос ваш сродни старой теологической головоломке: отчего величайшие реки чаще всего предпочитают протекать через крупнейшие города Земли? Если исследование или роман посвящены в основном дискуссии о научных либо социологических идеях, то и другое автоматически становится в глазах многих издателей и многих читателей научной фантастикой (обозначено ли как таковая, или же нет). Вот, например, Уинстон Черчилль однажды написал вещицу под названием, если память меня не подводит, «Что, если б при Геттисберге победил Север?». Очевидно, это история из параллельной вселенной – в данном случае, из вселенной, где победил (ура!) Юг, а некий военный историк теоретизирует, размышляя о результатах того, что, на наш взгляд, произошло в действительности. Очевидно, это – фантастика предположений, и почти все мы отнесём сию вещицу к таковой, хотя отроду не считали Черчилля фантастом.

Но, разумеется, обыкновенная НФ, НФ журнала «Analog» и издательства «Ace Books», имеет свои преимущества, когда автору хочется порассуждать об идеях, для неё подходящих. НФ обеспечивает ему аудиторию, привычную к рассуждениям подобного рода – аудиторию с заведомо расширенным кругозором. Преимущество это неоценимо, поскольку писатель знает: ему не придётся объяснять всё «с нуля». К примеру, его читателям известно, что общество вовсе не обязательно должно строиться на коммерции – просто нам выпало всю жизнь прожить в том, которое основано именно на ней. Известно им и о том, что во Флориде теплее, чем в Мэне, по чистой случайности: смещение полюсов изменит климат с точностью до наоборот… и так далее и так далее.

Во-вторых, НФ предоставляет автору, знакомому с данным жанром (но только ему), готовый набор общеизвестных шаблонов: механические человеческие существа, способные к чувствам (спасибо Лестеру Дель Рею), путешествия во времени (спасибо Г. Дж. Уэллсу), корабли-звездолёты, невозбранно бороздящие просторы галактики (спасибо Э. Э. Смиту)… За пределами НФ ничего подобного не существует, и многие уважаемые учёные говорят, что ни то, ни другое, ни третье совершенно невозможно. (Конечно, составить программу, заставляющую компьютер действовать, будто он обладает чувствами, дело несложное, но это – софизмы в сторону – вовсе не то же самое, что действительно обладать ими. Меня лично интересует другое: воспримет ли компьютер, обладающий развитым сознанием, запрограммированные эмоции как реальные?)

В-третьих и в главных, шаблоны научной фантастики позволяют писателю создавать альтернативные миры, подчиняющиеся скорее логике, чем фантазии. До НФ Шекспир мог писать о царстве эльфов и фей, но царство это управлялось (и могло управляться) лишь чьей-либо прихотью: та же Титания творила, что пожелает, если сему не помешает превосходящий её могуществом супруг. (Разумеется, действие этой пьесы перенесено в Древнюю Грецию отнюдь не случайно: её логика точно копирует логику греческого язычества, где Т. – Гера, О. – Зевс и так далее. Сильно подозреваю, что греческие декорации – рудимент более ранней редакции, где действовали греческие боги: просто Шекспир в спешке не успел изменить всего целиком.)

Как бы там ни было, ту же концептуальную схему можно весьма эффективно использовать таким же образом, как в сказках и баснях о зверях: Гермес/лис, Арес/медведь и так далее и так далее, чтоб каждый бог, или волшебное создание, или зверь воплощал собой человеческую страсть либо заботу. И всё бы хорошо, однако для размышлений о настоящих «внешних» человеческих социумах она совсем не годится. Настоящие правители действуют, исходя из политических и экономических условий, а прихотью руководствуются крайне редко. Как ни странно, именно в силу королевской прихоти, стремления невозбранно жениться на своих любовницах, был казнён святой Томас Мор, человек, сделавший больше, чем кто бы то ни было, дабы вытащить нас всех из этой беды.

Разумеется, путешествия в вымышленные страны нередко описывались и до него, однако, насколько я знаю, он первым вернул к жизни давным-давно умершую идею Платона, идею не сказочной, но весьма интересной и поучительной вымышленной страны. Да, основателем современной НФ Мор вовсе не был, этот титул я бы оставил за Уэллсом, однако он едва ли не важнее самого основателя. Нам бы монумент ему воздвигнуть.

Дж. Г.: Что такое хороший литературный стиль?

Дж. В.: Ну, для начала, хороший литературный стиль грамматически верен, за исключением случаев, когда ошибочен целенаправленно. Хороший читатель сразу же чувствует разницу между подобным стилем и стилем писателя, не умеющего (а может, не удосуживающегося) согласовывать существительные с глаголами по временам, числам и так далее.

То же самое можно сказать и по поводу неоднозначностей: неоднозначности в хорошем тексте, опять-таки, допустимы только намеренные. Читать хороший текст скорее интересно, чем просто. Людям наподобие Рудольфа Флеша хотелось бы, чтоб каждое предложение было как можно короче, поскольку читать подобные тексты проще простого, но эта простота утомляет, вгоняет читателя в скуку. Знавали ли вы туристов, расхаживающих с рюкзаками по ровной земле? В хорошем тексте длина и структура предложений варьируется. Многие коротки. Некоторые могут занимать по восемь, а то и по десять строк печатной страницы.

Хороший текст конкретен. Поэтому наших бизнесменов и бюрократов не научишь писать хорошо ни за что: конкретность прямо противоречит их интересам. Где бюрократ скажет «малоимущие», хороший писатель напишет «бедняки»; если бюрократ от образования объявит кого-либо «страдающим нарушениями обучаемости», хороший писатель назовет того же человека тупицей либо лентяем; если же бизнесмен (либо женщина) говорит «по конкурентоспособным расценкам», хороший писатель скажет «задешево». Заметьте: хороших писателей никогда не выбирают на государственные или хоть муниципальные должности. Норман Мейлер и У. М. Бакли пробовали избираться – не вышло. (Мало этого, единственным хорошим писателем, выигравшим крупные выборы, был Уинстон С. Черчилль, и тот потерпел сокрушительное поражение, стоило только завершиться войне).

Хороший текст богат метафорами, но не претенциозно-вычурен. Допустим, английское общество около 1850 года сравнивается с октябрьским днём (тут я, разумеется, ссылаюсь на Г. Дж. Уэллса), и сказано то и другое таким образом, что вы начинаете понимать и то и другое намного лучше. Более того, сравнение кажется вполне естественным! Помните, как (если не ошибаюсь) Партридж из «Тома Джонса» пошёл смотреть Гаррика в роли Гамлета и сказал: если б он, дескать, сам увидел привидение, начал бы точно так же? Вот и здесь то же самое.

И, наконец, хороший текст многоярусен, будто клубный сандвич. Учёные мужи утверждают, что писать следует линейно, по одной мысли за раз. Однако хороший писатель нередко высказывает разом две мысли, а порой три и даже четыре. К примеру, Филдинг, работая над фрагментом о походе на «Гамлета», сообщает нам нечто об игре Гаррика и в то же время о Партридже!

Только, будьте добры, поймите: я вовсе не склонен объявлять все мои тексты хорошими, но утверждаю, что неизменно стараюсь сделать их как можно лучше.

Дж. Г.: Есть ли у вас средство от писательского ступора? Если да, какое?

Дж. В.: Я борюсь с писательским ступором, прекращая всё ненужное общение. Ничего не читаю, не смотрю телевизор, не пишу писем и даже разговариваю лишь о самых важных повседневных делах. А вместо всего этого надолго ухожу гулять в одиночестве, или переключаюсь на физический труд – скажем, берусь красить комнату или вскапывать огород. Обычно через три-четыре дня средство действует.

Дж. Г.: В последнее время я много размышляю о фотографии – особенно о грандиозном споре, что она такое, искусство или документ?

Дж. В.: «Искусство» и «документ» – предметы вовсе не взаимоисключающие. Фотоснимки (разумеется, всё это только моё личное мнение) могут быть документами, однако не все из них таковы. Могут ли они быть произведениями искусства? По-моему, нет. Очень уж многое тут зависит от мастерства, и очень многое от оснащённости (если вам доводилось когда-либо видеть книгу «Уносимые по ветру», вспомните о ней: там множество великолепных фото насекомых в полёте… но я так снять бы не смог за отсутствием приличной аппаратуры), а ещё очень многое зависит от случая. Самый чудесный снимок, который я могу вспомнить, был сделан девятнадцатилетним матросом, никогда в жизни не имевшим фотографического аппарата, пока его не отправили к Южному полюсу, и увидевшим, как выглядят его снимки, только по возвращении в США, где он сумел проявить плёнку. А изображено там солнце над вулканом Эребус.

Единственное, что не даёт фотографии стать искусством… фотография есть механическое воспроизведение предсуществующей сцены. Разумеется, я согласен: некоторые из фотографов именуют себя художниками. Кое-кого из них даже именуют художниками другие. Однако всё это ещё ничего не доказывает. Миллионы людей, считавших себя художниками, ошибались, причём большинство из них, вполне вероятно, считал художниками хотя бы ещё один человек. Миллионы людей действительно являлись художниками, но не считали себя таковыми, и среди окружающих не считались художниками тоже. Взять для примера хоть тех, кто расписывал стены пещер, или тех, кто украшал резьбой фасад Собора Парижской Богоматери.

Применение техник – особенно в фотографии, где «техника» практически то же самое, что и «трюк» – не искусство. Продавец прибегает к техникам для завершения сделок. Мастер «боевых искусств» прибегает к техникам, чтоб свернуть вам шею, но к художникам он относится не более, чем футболист. Я мог бы за пять минут выучить вас пяти техническим приёмам, позволяющим делать снимки, весьма далёкие от «моментальных». (К примеру, смажьте края линзы объектива чуточкой вазелина, и получите сглаженную, расплывчатую границу кадра.) Однако всё это не сделает вас художницей. И даже если вы изобретёте новый приём – изобретают их что ни день, – художницей он вас не сделает также. Максимум – изобретательницей, но не художницей.

Дж. Г.: Отчего мы рождены только затем, чтобы страдать и умереть?

Дж. В.: Вот список ответов – выбирайте на вкус:

1. Мы вовсе не рождены только затем, чтобы страдать и умереть. Это касается лишь вас одной. До сих пор мы держали вас на сей счёт в неведении, но вот настала пора рассказать всё как есть.

2. Мы рождены вовсе не только затем, чтобы страдать и умереть. Должен же кто-то также плодиться, грабить и убивать.

3. Вы рождены, чтоб умереть, а я лично возражаю. Уж лучше помучаюсь ещё малость.

4. Страдаем мы, поскольку куда ж без этого денется картошка фри. А умираем, дабы спастись от страданий.

5. Умираем мы, чтоб не страдать, а страдаем, поскольку страдания лучше, чем смерть.

6. Всё вышеперечисленное.

Дж. Г.: Благодарю вас, мистер Вулф.

Впервые опубликованное на страницах «Amazing Science Fiction Stories» в сентябре 1981 г., интервью Мелиссы Миа Холл следует за публикацией «Книги дней» Джина Вулфа, второго сборника его рассказов, но предшествует изданию «Когтя Миротворца», второго тома «Книги Нового Солнца». Подобно Джоан Гордон, Мелисса Миа Холл не смогла удержаться от просьбы о «намёках» на содержание оставшихся книг тетралогии, и Вулф идёт ей навстречу, подбрасывая несколько новых.

Бостон, второй день «Всемирного конвента научной фантастики» 1981 г., а я собираюсь встретиться с Джином Вулфом и взять у него интервью. Прежде всего нужно установить контакт. Брожу с другом по просторному, мрачноватому, точно пещера, залу, отведённому под мелкую торговлю, и вдруг замечаю впереди средних лет человека, лысеющего, дружелюбного с виду, почти как ребёнок: глядит вокруг, глаза блестят… Сразу же понимаю: вот он, Джин Вулф, хотя никогда раньше его не видела, толкаю друга в бок.

– Это не Джин Вулф там?

Друг отвечает:

– По-моему, он.

Вижу, что Вулф собирается уходить, бросаюсь вперёд со всех ног.

– Джин! Джин Вулф! – ору, хотя понимаю, что выгляжу будто истеричка.

Вулф вежливо останавливается, протягивает руку. Я неуклюже представляюсь и начинаю осыпать его таким множеством комплиментов, что он наверняка подумал, будто я вру либо спятила.

Во время конвента мы встречаемся ещё с полдюжины раз, в основном ради кратких переговоров, вполне достаточных, чтобы договориться, где нам в полдень воскресенья устроиться для продолжительного интервью, но кто он таков, я за это время понять, конечно, не успеваю. Для меня он так и остаётся Человеком, только что написавшим захватывающую, завораживающую «Книгу Нового Солнца», не говоря уж об «“Острове доктора Смерти и других рассказах” и других рассказах» и «Книге дней».

Поэтому, когда наступает час встречи с Джином, мне чуточку страшновато, не говоря уж о нешуточном волнении и об усталости. Подобно большинству завсегдатаев конвентов, спать я улеглась поздно, вследствие чего выгляжу довольно помятой. Другое дело Джин – тоже лёг спать за полночь, однако с виду вполне бодр и готов к чему угодно. Вот мы усаживаемся, и вскоре беседа завязывается, как положено. Джин Вулф оказывается человеком, приятным в общении, нарочито задумчивым, ироничным, настолько же парадоксальным, как и любое из его произведений.

М. М. Х.: Вы славитесь изяществом стиля, а пишете уже шестнадцать лет. Скажите, что вы считаете самым важным из узнанного за это время о писательском ремесле?

Дж. В.: Писать нужно так, чтобы тебя читали, а не для собственного удовольствия. Пожалуй, это и есть самое важное из всего, что я когда-либо узнал о литературном труде. Другими словами, творить следует для читателя, а не в угоду собственным прихотям.

М. М. Х.: Религия, духовность, магия, стремление к свету, анализ тьмы – всем этим ваше творчество пронизано вдоль и поперёк. Скажите, вы добиваетесь этого сознательно? Не чувствуете ли за собой, как писателем, некоей миссии? Что во главе, идея или искусство?

[Тут следует пауза: Джин размышляет над каверзным вопросом, подобающим образом морща лоб.]

Дж. В.: Разумеется, искусство, иначе до идеи дело не дойдёт вовсе. Идея исходит от меня. Я – человек верующий, принадлежу к Римско-католической церкви. И при этом, наверное, в какой-то совсем небольшой степени мистик, и вы, читая мои произведения, думаю, это чувствуете… а в творчество идейное я, честно говоря, не верю – ну, разве что именно за идейность и платят. По-моему, настоящий писатель «с идеей» – это пропагандист либо составитель рекламных текстов. Им платят как раз за «идею», а писателю, считающемуся творцом, литератором, пропагандистская деятельность не к лицу. Не его это дело.

М. М. Х.: Вот, например, для вас характерно множество этаких «культурных скачков». Томми Кирк, Микки Маус и прочие в «Трёх пальцах»… перечень бесконечен. В рассказах постоянные отсылки к чему-то общеизвестному (Гекльберри Финн, малышка Нелл и т. д.). Такое чувство, будто вы почитаете святым долгом ещё отчётливее запечатлеть их в умах читателей. Сознаёте ли вы это сами?

Дж. В.: Нет, просто так уж оно получается. Думаю, вы скажете, что всё это символы, обладающие определённым эмоциональным зарядом, а человек, пишущий художественную прозу, непременно должен пользоваться эмоционально насыщенными символами – и в итоге начнёте писать о предметах наподобие смерти, львов и священных трапез, поскольку такие эмоциональные вещи пробуждают в глубине души всякого определённые чувства. Я ими пользуюсь по мере надобности, дабы заинтересовать, всколыхнуть чувства читателя, а если произведение на это не способно, значит, оно неудачно. Поскольку в этом и состоит задача художественной литературы.

М. М. Х.: Ещё я отметила изрядные запасы юмора, которым вы время от времени сдабриваете собственные работы. Насколько юмор важен для вас?

Дж. В.: Не знаю. По шкале от нуля до десяти – наверное, где-то возле шестёрки. Вообще, юмор – чудесная вещь, только крайне недооценённая. Одна из причин этому в том, что от юмора нет никакого проку, когда он не к месту, а не к месту его используют прискорбно часто.

М. М. Х.: Не кажется ли вам, что в вашем творчестве кроются очень важные темы, или это всё чушь? Что важнее, сюжет, персонажи, или…

Дж. В.: О, разумеется – повторюсь, если вам хочется писать произведения глубоко эмоциональные, то без важнейших тем просто не обойтись. Некоторые традиционалисты говорят, будто вся литература – исключительно о Любви и Смерти, в точном соответствии с названием комедии Вуди Аллена. Однако определённая доля истины в этом есть: то и другое для людей весьма важно. Жить или умереть – обстоятельства фундаментальнейшие. Обретение либо утрата любви – тоже. Как и исследование новых земель. Как и тюремное заключение или освобождение из тюрьмы. Всё это – важнейшие, масштабные темы, а масштабные темы и есть подходящая епархия для литературы.

[Тут оба мы переводим дух, слегка расслабляемся. Из-за льющегося снаружи, сквозь большущее панорамное окно, света выражения лица Джина толком не разобрать, и я устремляюсь вперёд, переходя к вопросу, простейшему для меня самой, однако для Джина нелёгкому.]

М. М. Х.: Есть ли у вас среди собственных произведений любимые?

[Джин погружается в недолгие раздумья, а отвечая, потягивается и потирает губу.]

Дж. В.: Ну, я бы назвал наивысшим из своих рассказов «Детектив в сновидениях», напечатанный в антологии «Тёмные силы».

М. М. Х.: Мне он очень понравился. (Рассказ представляет собой жутковатую сказку о сновидениях и Христе.)

Дж. В.: Вот и мне он из собственных рассказов нравится больше всех. По-моему, близким к тому, чего я хотел добиться, садясь за работу, выходит примерно один рассказ из двадцати… но, ясное дело, здесь я могу ошибаться. Ещё из любимых могу назвать «Уэствинда» и «Марионеток».

М. М. Х.: Что повлияло на ваше творчество сильнее всего остального?

Дж. В.: Очевидно, некоторые впечатления ярче, сильнее других. Вероятнее всего, первые, имевшие какое-либо значение, произвели на меня книги о стране Оз и обе сказки об Алисе, прочитанные мною в детстве. Вне всяких сомнений, огромное влияние на меня оказал Г. К. Честертон. И Борхес, тоже в своё время подпавший под влияние Честертона. И Диккенс… и Г. Дж. Уэллс… и Брэм Стокер… и Мервин Пик. И современные писатели. Р. А. Лафферти, Урсула К. Ле Гуин, Дэймон Найт повлияли на меня не столько как на писателя, сколько как на редактора. По-моему, редактора лучше Найта, наверное, не было и не будет.

М. М. Х.: Каковы ваши основные цели?

[Похоже, Джин ошеломлён. Наблюдать за ним, когда он вправду обдумывает вопрос, прежде чем ответить – сущее удовольствие.]

Дж. В.: Ого… О-го-го. [Вновь напряжённая пауза.] Пожалуй, мне очень хотелось бы стать действительно, действительно хорошим, превосходным писателем. Одной из вещей, на постижение которых у меня ушла четверть жизни, стало вот что: единственный путь к настоящему успеху – заняться тем, к чему более всего способен. Я ведь один из несчастных ребятишек, оказавшихся достаточно сообразительными, чтоб стать второсортными математиками. Однако для математики одной сообразительности мало: тут нужен настоящий талант, гениальность своего рода. Ну а литература, по-моему, выходит у меня лучше всего и радость, конечно же, приносит немалую.

М. М. Х.: Не могли бы вы рассказать вкратце, каким образом на свет появилась тетралогия о палаче?

[Джин видит мой вопрос насквозь и тут же устремляется в атаку.]

Дж. В.: О! Вот и оно! Меня постоянно спрашивают: какая идея привела к созданию такого-то рассказа?

М. М. Х.: Действительно, вопрос расхожий…

Дж. В.: Сейчас я даже вряд ли припомню всё, соединившееся в истории о палаче. Одной из этих вещей был некий мистический, либо псевдорелигиозный, элемент, который мне хотелось туда привнести. В какой-то момент меня поразила внезапная догадка: а ведь Иисус, распятый на деревянном кресте, сам был плотником! А крест для его казни, по всему судя, также соорудил плотник, а в Евангелиях, хотя и сказано, что Иисус был плотником, упомянуто лишь об одной вещи, изготовленной его собственными руками. Итак, Евангелия повествуют о единственной вещи, созданной самим Иисусом Христом. Известно ли вам, о какой?

[В ожидании ответа Джин подаётся вперёд, грозит пальцем внезапно онемевшей студентке, забывшей о выполнении домашнего задания.]

М. М. Х.: Нет.

[Голос Джина звенит от возбуждения, Джин хлопает в ладоши, откидывается на спинку кресла.]

Дж. В.: Это был бич! Не верите – возьмите, перечитайте Новый Завет. Сделал он бич, которым изгнал из храма торговцев с менялами. И всё это, пришедшее мне в голову, неизвестно отчего показалось немаловажным. Символическим. А с другой стороны, как раз в то время меня начали беспокоить мысли о том, что мои произведения недостаточно наглядны… что я склонен к излишнему многословию, к излишней заумности…

[Обдумывая всё это, я слегка обмякаю, разваливаюсь в кресле и понимаю, что меня клонит в сон куда сильней, чем хотелось бы.]

М. М. Х.: Не могли бы вы дать нам пару-другую намёков насчёт «Когтя миротворца»?

[Тут я неудержимо зеваю, и Джин немедля пользуется возможностью повеселиться.]

Дж. В.: Ох, берегитесь, если задремлете во время этого интервью! [Оба смеёмся, и я не без труда выпрямляюсь.] Ну что ж, как вы уже знаете, Коготь Миротворца – это чудесный драгоценный камень, подсунутый Севериану Агией в первой книге… и, правду сказать, какой-либо непосредственной связи с какими-либо странными происшествиями за ним не числится. Да, во второй книге происходит кое-что неоднозначное, кажущееся чудесами, но поддающееся и вполне рациональному объяснению… вот только рациональные объяснения трудновато принять на веру. Начало второй книги застаёт Севериана в деревне невдалеке от ворот, где завершается первая книга. Немалую часть следующего тома он проведёт в Обители Абсолюта – то есть в монаршем дворце, а под конец снова окажется в дороге, на пути в Тракс.