Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Вот видишь? Ты говоришь вроде бы как офицер, а они разговаривают совсем не так, как рядовые с капралами, и даже не так, как сержанты. Куда больше слов, и слова те длиннее, и с ясностью выражений куда хуже: капрал выразился бы намного ясней. Отчего так? А вот, допустим, начнется война. Мне и Песку придется иметь дело со стражей – рядовыми, капралами, сержантами, верно? Скажем, показывать им, где скорострелки разместить нужно и тому подобное. Для этого требуется говорить как они. Чтоб нас поняли. Чтобы и стража, и мы били врага, а не друг дружку. И то же самое насчет майора с их офицерами: майору требуется разговаривать как они. Вот он и разговаривает. Ты, патера, когда-нибудь пробовал говорить как я?

Шелк, покраснев от стыда, кивнул:

– Да, и, боюсь, оплошал самым прискорбным образом.

– Точно. Так вот, майор тоже не умеет говорить как я, а я не умею говорить как майор. Чтоб выучиться, и мне, и ему нужны программные средства для обеих манер разговора. Вроде бы просто, но вот беда: не запихать в наши головы всего дерьма, плавающего поблизости, понимаешь? Места у нас под черепушками, как и у вас, не так много, лишнего взять неоткуда. Стало быть, когда над головой засвищет железо, майор справится с задачами капрала куда хуже меня, а я с майорскими – куда хуже, чем он.

– Благодарю тебя, – кивнув, откликнулся Шелк. – Теперь я понял, что зря стеснялся собственной речи.

– Отчего это?

– До сих пор мне не давало покоя, что жители нашего квартала говорят не так, как я, а я не умею говорить их языком. Сейчас я, выслушав тебя, осознал: все в порядке, так и должно быть. Они живут, выражаясь твоими словами, там, где железо свищет над головой. Им нельзя тратить попусту ни минуты, оттого они, пусть даже не имеют дела с хитросплетениями абстрактного мышления, не смеют оказаться непонятыми. Я же – их полномочный легат, представитель в кругах более состоятельных граждан, где жизнь куда тише, спокойнее, но необходимость в сложных абстрактных концепциях возникает гораздо чаще, а кары за то, что тебя не поймут, далеко не настолько суровы. Следовательно, я говорю именно так, как должен говорить, дабы служить тем, кого представляю.

– Кажется, понимаю, патера, – кивнул Молот. – И ты меня, думаю, тоже понял. Но это еще не все. Есть и другие штуковины. Вот, например, ИИ. Знакомое выражение? Знаешь, что это значит?

– Нет. Признаться, впервые о таком слышу.

Хлестнув повязкой Журавля о вертикальную боковину стеллажа, Шелк вновь водрузил ногу на поперечину и забинтовал сломанную лодыжку.

– Это просто затейливое название для способности к обучению. Делаю я что-нибудь раз, другой, третий и с каждым разом учусь делать то же самое чуточку лучше прежнего. Допустим, стреляю в одного из тех богов. Промахиваюсь – учусь чему-то на промахе. Попадаю – на попадании тоже чему-то учусь. Поэтому стреляю все лучше и лучше и не трачу даром патроны на стрельбу по целям, в которые попаду разве что чисто случайно. Ты делаешь то же самое.

– Так ведь это естественно.

– Ошибаешься! Вот тут ты, патера, неправ! – возразил Молот, качнув громадным стальным указательным пальцем под самым носом Шелка. – Для кого естественно, а для кого и нет. Возьмем пневмоглиссер. Насчет снижения скорости, если летишь на юг, знает, но понимать, через что перескочит, а через что нет, в жизни не выучится. Этому за него должен учиться пилот. Ну а теперь возьмем кошку. Ты когда-нибудь пробовал кошку чему-нибудь выучить?

– Не пробовал, –  признался Шелк. – Однако у меня есть… вернее, была птица, учиться определенно умевшая. Мое имя, например, выучила, и свое тоже.

– Нет, сейчас речь конкретно о кошках. На втором году войны с Урбсом нашел я в развалинах крестьянского дома кошку – котенка совсем – и оставил при себе… так просто, чтоб было с кем поговорить да для кого едой разживаться. Оно порой приятно.

– Да, вполне тебя понимаю, сын мой.

– Тем летом развернули мы на вершине холма тяжелое метательное орудие и в бою начали палить из него, да с такой скоростью – ты подобного в жизни не видывал, а лейтенант знай орет, поторапливает: живей, живей, шевелись! Пару раз, не поверишь, по восемь, а то и девять снарядов поднимали в воздух одновременно. Ты, патера, метательное орудие хоть раз в жизни обслуживал?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Ладно. Допустим, подошел ты к такому. Открываешь затвор – холодный. Досылаешь в патронник фугасный снаряд, палишь, опять открываешь затвор, из патронника выбрасывает гильзу, понимаешь? И выбрасывает ее довольно-таки горячей.

– Следует полагать.

– Но когда у тебя в воздухе одновременно по шесть, семь, восемь снарядов, сам затвор раскаляется так, что того и гляди запустит новый снаряд, прежде чем успеешь дернуть спусковой шнур. А выброшенные гильзы… ну, скажем так, в темноте разглядишь без труда. Словом, ведем мы огонь, палим, палим, палим, подносим снаряды, сваливаем у лафета, снова палим… еще чуть-чуть, и сами засветимся, а куча стреляных гильз сбоку уже во-от такой высоты! Вдруг появляется моя кошечка. Огляделась, решила усесться где-нибудь, чтоб нас лучше видеть, выбрала место как раз на куче гильз и без раздумий – прыг! А верхние, естественное дело, раскалены так, что едва не плавятся.

Шелк, охнув, сочувственно закивал.

– Взвыла она не своим голосом, дала деру. Двое, а то и трое суток носа к нам не показывала.

– Однако ж вернулась? – уточнил Шелк, слегка ободренный надеждой на возможное возвращение Орева.

– Конечно, но к стреляным гильзам после этого даже близко не подходила. Я их и придвигал к ней, и к лапе ее либо к носу гильзу прикладывал – на, убедись: холодней камня. И что ты думаешь? Отклонения от траектории – ни малейшего. Навек, понимаешь, запомнила: гильзы жгутся, и после этого никак не могла взять в толк, что вот эта не обожжет, с какой наглядностью ни показывай, а почему? Потому что ИИ у нее не имелось, и среди людей таких тоже полным-полно.

Шелк вновь согласно кивнул:

– Некогда один из теодидактов написал вот что: мудрые учатся на чужом опыте. Глупцы, согласно его словам, способны учиться только на опыте собственном, а основная масса людей не учится ничему вообще. По-видимому, этим он хотел сказать, что люди в массе своей лишены ИИ.

– Точно в яблочко, патера. Но если ты это понял, то должен сообразить: у кого больше опыта, того и поднимать нужно выше. Поэтому Песок – сержант, я – капрал, а Шихта – рядовой. Так-то. Ты, помнится, говорил о паре вопросов. Давай второй.

– Поскольку нам предстоит прогуляться, наверное, лучше двинуться в путь, – предложил Шелк, и оба плечом к плечу отправились дальше, вдоль широкого прохода, ограниченного стеной и последним из стеллажей. – Еще я хотел спросить о мерах, принятых Пасом для сохранения независимости за каждым из городов. В твоем описании его замысел казался верхом предусмотрительности. Я сразу почувствовал: как Пас задумал, так в точности все и получится.

– И получилось, – подтвердил Молот. – Я же сказал: умно придумано, и до сих пор так считаю.

– Но после у нас зашел разговор о солдате наподобие тебя в бою против трех био с такими же пулевыми ружьями, как у него, о городской страже и так далее. И мне сделалось ясно, что описанный тобою порядок, сколь бы он ни был восхитителен в прошлом, вряд ли восторжествует ныне. Если Уик располагает тремя с половиной тысячами солдат, а наш город – семью тысячами, мы вдвое сильнее лишь при условии, что во время войны ценны одни только солдаты. Но что, если в бой вступят стражники числом в десять или двадцать тысяч, не говоря уж о сотнях тысяч простых граждан? Кто в общей сложности окажется сильнее? Уик? Или Вирон? Чем обернется замысел Паса при сих обстоятельствах?

Молот согласно кивнул:

– Именно это сейчас не на шутку беспокоит всех до единого. По моему рассуждению, Пас строил планы не дальше чем на двести лет вперед. Ну, может, на двести пятьдесят. Наверное, рассудил, что за два с половиной века мы выучимся жить в мире либо перебьем друг друга, и дело с концом, и это тоже не так уж глупо. Понимаешь, патера, поначалу био было куда как меньше, мастерить всякое они толком еще не умели, города к их приходу стояли готовыми – мощеные улицы, крылокаменные дома. Еду растить сложнейшей задачей считалось. Своими руками делали по большей части простенький инструмент, одежду да глинобитный кирпич, чтоб строить новые здания там, где Пас ничего не выстроил, но надобность в них ощущалась. Постой-ка здесь, патера, подожди минутку, сейчас кое-что покажу.

Остановившись перед огромной двустворчатой дверью, Молот заслонил широченной спиной стык между створками с явным намерением до поры до времени спрятать от Шелка какой-то предмет.

– Так вот, три сотни лет назад био насчитывалось куда меньше. Кучу работы тогда выполняли хемы. Порой мы, солдаты, но чаще всего гражданские. Возможно, с некоторыми ты знаком. У них нет брони и программные средства другие.

– Теперь их, как ни жаль, практически не осталось, – сообщил ему Шелк.

– Ага, и вот тут старик Пас, я считаю, вроде как промахнулся. Известно тебе, что я на пару с женщиной-хемой мелюзгу делать могу?

– Разумеется.

– В каждом из нас аппаратно прошита половина планов. Но штука в том, что у нас это, если повезет, займет год, а не повезет – может, и все двадцать, а вы, био, способны главное дело проделать любой ночью после работы.

– Поверь, я всем сердцем желаю, чтоб вы сильнее походили на нас, а мы на вас, – заметил Шелк. – Говорю совершенно искренне. Искренне, как никогда в жизни.

– Благодарствую. Со временем био размножились, инструментами поприличнее обзавелись – благо хемов и хем, умевших их делать, пока хватало. А еще во всех городах, которым повоевать довелось, пулевых ружей с погибших солдат по рукам разошлось порядочно. Правду сказать, пулевое ружье сделать не так-то сложно – был бы прутковый прокат для ствола да токарный станок, ну и фрезерный тоже неплохо. Хотя, если руки прямые, даже станки не нужны: хватит набора напильников и ручного сверла, только времени уйдет много больше. Вот такие дела, – подытожил Молот, указав широким взмахом руки разом на весь арсенал. – Вот потому и сидим мы тут в неуверенности, готовые после первого же поражения свалить всю вину на бедного старину Паса.

– Да-а, дела – скверней некуда, – с грустью в голосе протянул Шелк.

– Выше нос, патера! Тут, совсем рядом, самое лучшее из того, что я собирался тебе показать, а поскольку ты – авгур, решил приберечь напоследок… ну, почти напоследок. Слышал ли ты когда о штуковине под названием «печать Паса»?

Шелк в изумлении вытаращил глаза:

– Разумеется, слышал. В Прощении сказано: «Да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева».

Молот вновь запрокинул голову, обозначив широкую улыбку.

– А видеть ее тебе доводилось?

– Э-э… нет. Печать Паса – по крайней мере, насколько известно мне – главным образом метафора. Вот, например, если я тебя исповедую, все, узнанное мною на исповеди, считается защищенным печатью Паса – то есть не подлежит разглашению кому-либо третьему без твоего явно выраженного позволения.

– Ну, так гляди, – небрежно бросил Молот, отступив в сторону.

На высоте пояса линию стыка дверных створок, скрепляя обе, пересекала широким мазком полоса какого-то темного полимера. Припав на колено, Шелк подслеповато сощурился и прочел оттиснутую на ней строку цифр с буквами:

5553 8783 4223 9700 34 2221 0401 1101 7276 56

ОПЕЧАТАНО МОНАРШЕЙ ВОЛЕЙ

– Вот это она и есть, – пояснил ему Молот. – Налеплена тут с тех самых пор, как мы поднялись на борт. Поминая печать Паса, люди говорят как раз о том, что у тебя перед глазами. В прежние времена таких куда больше повсюду было.

– Если этот оттиск – воистину то самое, что подразумевается под печатью Паса, – прошептал Шелк, – сия реликвия не имеет цены!

Благоговейно склонившись перед печатью, он осенил ее знаком сложения и забормотал молитву.

– Кабы ее удалось снять и отнести в один из тех больших мантейонов, наверное, так бы и получилось. Но штука в следующем: не выйдет из этого ничего. Начнешь снимать ее с двери, эта черная дрянь разлетится на миллион кусочков. Мы после того, как попали сюда, переломали их целую кучу, и все рассыпались в порошок не намного крупнее гранул Аш-шесть.

– И ни одна живая душа не знает, что там, за дверью? – полюбопытствовал Шелк.

– Скажешь тоже! Нет, нам-то это известно точно. Там помещение, почти такое же, как вот это. Целая куча народу по полкам лежит, только не хемов, а био. Хочешь взглянуть?

– Био? – переспросил Шелк.

Био… био!

Из недр памяти бесцеремонно, со свежей непосредственностью выдвинулся на передний план сон, пригрезившийся ему несколькими часами раньше: заросший колючим кустарником склон холма, майтера Мрамор (как сие ни абсурдно), хворающая в постели, до отвращения приторный аромат благовонного масла из синей стеклянной лампадки майтеры Розы, а главное, Мукор, сидящая поверх неподвижной водной глади на исходе сна, в котором ей также довелось сыграть роль.

«Впереди будет суше. Встретимся там, где спят био»…

– Ну да, – подтвердил Молот, – био. Такие же точно, как ты. Тут, где мы сейчас, хранятся резервы солдат, а дальше, за до сих пор опечатанной дверью, резервы био. Должно быть, старикан Пас побоялся морового поветрия, а может, голода, отчего и снабдил Вирон запасными био: если что, дескать, будет кому все начать сызнова. Только они не лежат, как мы. Стоя спят все до единого. Поглядеть хочешь?

– Конечно, – ответил Шелк, – если для этого не придется нарушить печать Паса.

– Насчет печати не беспокойся. Я туда уже раз двадцать, наверное, заглядывал.

С этими словами Молот постучал стальными костяшками в створку дверей.

– Нет, – пояснил он, – это не затем, чтоб кто-нибудь подошел и впустил нас. Светочи внутри нужно зажечь, иначе ты ничего там не разглядишь, понимаешь?

Шелк молча кивнул.

– У тебя руки для таких дел, наверное, слабоваты, так что придется мне самому, – продолжал Молот, втискивая ногти в щель между створками, словно стамески. – Тут, под печатью, кнопка вроде защелки. На запоре дверь держит. Мы, когда поднялись на борт, кучу таких нашли. Потому печать Паса не сломается, даже если я потяну изо всех сил. Раздвину створки вот здесь, сверху, и ты, наклонившись к щели, сможешь заглянуть внутрь. Смотри.

Не успел Молот умолкнуть, как из его грудной клетки донесся негромкий гул, а темная линия на стыке дверных створок обернулась ниточкой призрачного зеленоватого света.

– Сейчас тебе надо как-то извернуться, протиснуться между мной и дверьми, иначе ничего не увидишь. Давай. Главное, чтобы глаз – к самой щели…

Прижавшись всем телом к твердым, гладким створкам дверей, Шелк ухитрился заглянуть в щель. Взору его предстала узкая полоска просторного, ярко освещенного зала. Здесь тоже высились стеллажи из выкрашенной серым стали, однако неподвижные био в ближайшем к полу ряду (то есть как раз вровень со щелью, к которой он приник глазом) стояли почти вертикально. Каждый из них был заключен в нечто вроде цилиндра из тончайшего, видимого лишь благодаря слою пыли стекла. Узость щели меж раздвинутых дверных створок ограничивала поле зрения настолько, что Шелк явственно видел только троих из спящих – женщину и пару мужчин. Целиком обнаженные, все трое (по крайней мере, на вид) казались его ровесниками либо немногим старше, смотрели прямо перед собой. Широко раскрытые глаза, взгляды пусты, выражения лиц безмятежны…

– Света хватает? – спросил Молот, тоже подавшийся вперед и заглянувший в щель, причем кончик его подбородка оказался гораздо выше темени Шелка.

– Там, внутри, кто-то есть, – сообщил ему Шелк. – В смысле, некто… бодрствующий.

– С чего ты взял?

Лоб Молота металлически лязгнул о створку двери.

– Посмотри, как там светло. Должно быть, все светочи в зале горят в полную силу. Пары ударов в дверь для подобного определенно не хватит.

– Да не может там никого быть!

– Еще как может, – возразил Шелк. – Второй вход. Что в этом невозможного?

Тут женщина в нижнем ряду, медленно – так медленно, что Шелк далеко не сразу заметил ее движение, – подняв руки, приложила ладони к окружавшей ее стеклянной стене.

– Разводящий! – во весь голос взревел Молот. – Начальника караула – к Дальнему Хранилищу ЛС!

Крик его тут же подхватил часовой где-то вдали, а Молот, прежде чем Шелк успел возразить хоть словечком, обрушил приклад пулевого ружья на печать, немедля рассыпавшуюся крупчатой черной пылью. Едва Шелк в ужасе отпрянул прочь, Молот рывком распахнул створки двери и бросился в огромный зал за порогом.

Шелк, преклонив колени, собрал с пола всю черную пыль, какую сумел, за неимением более подходящего вместилища завернул ее в фунтик из оставшегося листа бумаги и спрятал в пенал.

К тому времени, как закрытый пенал вновь занял место в кармане риз, пальцы пленницы стеклянного цилиндра стиснули ее горло, глаза выпучились так, словно вот-вот выскочат вон из глазниц. Поспешно поднявшись на ноги, Шелк прохромал в зал, залитый ярким светом, впустую потратил несколько драгоценных секунд на поиски способа вскрыть ее прозрачную тюрьму и, наконец, выхватив из кармана иглострел Гиацинт, ударил в практически неразличимое глазом стекло рукоятью.

Стекло раскололось с первого же удара. В тот же миг заполнявший цилиндр газ потемнел до иссиня-черного, обрел цвет спелого винограда, закружился, взвихрился, смешиваясь с воздухом, и исчез – исчез столь же внезапно, как Мукор по завершении сна. Руки обнаженной пленницы все так же медленно, сомнамбулически опустились по швам, рот приоткрылся, жадно, судорожно ловя воздух.

Шелк, отведя взгляд в сторону, распустил завязки риз.

– Будь добра, надень это.

– Нас ждет любовная близость, – во весь голос объявила женщина, слегка осекшись на предпоследнем слоге.

Ее волосы поблескивали черным глянцем, точно локоны Гиацинт, а глазами такой поразительной, насыщенной синевы не мог похвастать даже сам Шелк.

– Знакомо тебе это место? – спросил Шелк. – Другой выход отсюда есть?

– Каждый уголок, – ответила женщина, почти без труда сойдя с полки.

– Мне нужно бежать, – как можно быстрее зачастил Шелк, гадая, поймет ли она его, даже если говорить медленно, словно с ребенком. – Здесь должен быть другой выход, так как в зале только что находился некто, проникший внутрь не этой дверью. Будь так добра, покажи его мне.

– Сюда.

Всерьез опасаясь, как бы своевольный взгляд невзначай не соскользнул ниже изящной шеи, Шелк не сразу отважился взглянуть ей в лицо.

Улыбка… в ее улыбке, как от сего ни отрекайся, чувствовалось нечто знакомое – пугающе, до жути знакомое.

Шелк с величайшей осторожностью накинул ризы ей на плечи.

– Запахнись и придерживай спереди.

– Поможешь завязать?

– Э-э… – в нерешительности промычал Шелк. – Быть может, ты лучше…

– Я не умею. Не понимаю как, – призналась женщина, шагнув к нему. – Будь добр?..

Зазвучавший ровнее, увереннее, голос ее тоже показался Шелку странно знакомым.

Завязки риз, как назло, начали путаться в пальцах. Как это? Что за несправедливость? Отчего то, что каждое утро проделываешь не задумываясь, машинально, так трудно проделать с кем-то другим?

– Теперь я умею летать!

Раскинув в стороны руки, отчего полы риз действительно обрели сходство с крыльями, женщина неуклюже, мучительно медленно побежала трусцой вдоль прохода и вскоре практически скрылась из виду у дальней стены. Однако там она развернулась и рванулась назад – ловко, проворно, без единого лишнего движения.

– Вправду… вправду… умею! – выдохнула она, хватая ртом воздух так, что грудь заходила ходуном. – Только… тогда… ты меня… не увидишь.

Переводя дух, она гордо, совсем как Молот запрокинув голову, улыбнулась, и по этой улыбке, по белозубому оскалу мертвой головы, Шелк наконец узнал ее.

– Ты не вправе распоряжаться этой женщиной, Мукор! – воскликнул он и начертал в воздухе знак сложения. – Во имя Паса, Владыки Круговорота, изыди!

– Я… женщина. Да… о да!

– Во имя Владычицы Эхидны, изыди!

– А… знаю. Знаю… ее. Я ей… нравлюсь.

– Именем Сциллы и Сфинги! Наисвященнейшим именем Иносущего!

Казалось, темноволосая женщина его просто не слышит.

– А знаешь… отчего этот зал… так высок? – спросила она, махнув рукой в сторону сводчатого потолка. – Чтоб летуны… могли летать здесь… не утруждая ног.

Покосившись вбок, она кивнула в сторону беспорядочной груды костей, волос и почерневших, иссохших ошметков плоти на дне стеклянного цилиндра у края второй полки.

– Когда-то… я была ею. И помню… помню ее.

– На мой взгляд, ты – демоница, овладевшая дочерью той бедной женщины, – гневно возразил Шелк. – Демоница, овладевшая Дриаделью!

В глазах ее отразились проблески страха.

– Безусловно, я – человек скверный, поправший закон, а зачастую не слишком благочестивый. Однако я – священнослужитель, авгур, посвященный в сан, осененный благодатью! Ужель для тебя не существует чтимых имен?

– Я не боюсь тебя, Шелк.

Однако с этими словами она подалась назад.

– Именем Фэа, изыди! Именем Фельксиопы, изыди! Именем Мольпы, покровительницы сего дня, именем Сциллы и Сфинги! Изыди во имя всех сих богов!

– Я же хотела помочь…

– Изыди! Именем Тартара и Иеракса!

Женщина – точно так же, как сам он, защищаясь от удара Молота, – вскинула руки, и Шелк, видя ее страх, вспомнил, что именем Иеракса Мускус назвал белоглавого, белоголового сипа, обитавшего у Крови на крыше. Из недр памяти вновь выплыла на поверхность ночь минувшей фэалицы; отчаянный рывок через лужайку у фасада виллы в тень мчащейся по небу тучки; глухой удар раздвоенного сука о крышу зимнего сада; и, наконец, поддетая лезвием топорика рама окна Мукор – окна, послужившего основанием для угрозы, пущенной в ход на следующий же день, дабы изгнать демоницу из заведения Орхидеи.

– Я ведь запру твое окно, Мукор, – едва ли не добродушно напомнил он. – Запру так, что его не отопрет никто и никогда, если ты не оставишь меня в покое. Ступай.

Мукор оставила стоявшую напротив рослую женщину с волосами оттенка воронова крыла вмиг, точно вовсе в нее не вселялась. Да, Шелк ничего не заметил, ничего не расслышал, однако понял это так же наверняка, словно ее исчезновению сопутствовала вспышка пламени или порыв ветра.

Женщина заморгала – смежила веки раз, другой; в рассеянном взгляде ее отразилась полная растерянность.

– «Ступай»? Куда? – негромко проговорила она, запахнув ризы на груди.

– Хвала Высочайшему Иераксу, Сыну Смерти, Новой Смерти, чье милосердие окончательно и безгранично! – с чувством воскликнул Шелк. – Все ли с тобой благополучно, дочь моя?

Женщина, не сводя с него взгляда, прижала к груди ладонь.

– Я… сердце…

– Уверен, его биение до сих пор учащено после затеянной Мукор беготни, однако спустя пару минут твой пульс уймется.

Темноволосая женщина, не проронив ни слова, затряслась мелкой дрожью. Тишину нарушил донесшийся откуда-то издали грохот стальных подошв.

Вспомнив, что Молот упоминал о Дальнем Хранилище, Шелк притворил распахнутые Молотом двери. Возможно, в спешке солдаты не сразу поймут, что капрал действительно звал их в этот огромный зал, защищенный печатью Паса…

– Быть может, немного прогулявшись, мы сумеем найти удобное место и усадить тебя отдохнуть, – предложил он. – Известно ли тебе, где здесь выход?

Женщина вновь промолчала, однако за Шелком в выбранный им наудачу проход последовала без возражений. Только сейчас Шелк заметил, что основания стеклянных цилиндров черны от убористого печатного шрифта. Поднявшись на цыпочки, он сумел рассмотреть надпись под цилиндром второго яруса и прочесть имя его обитательницы (Олива), ее возраст (двадцать четыре), а далее, очевидно, следовал краткий очерк полученного ею образования.

– Надо было и о тебе прочесть, – заговорил он, обращаясь к спутнице, словно к Ореву, главным образом ради того, чтоб упорядочить мысли. – Увы, сейчас назад лучше не возвращаться. Догадался б, пока возможность была, по крайней мере, выяснил бы, как тебя зовут.

– Мамелхва.

Шелком овладело нешуточное любопытство: такого имени он прежде не слышал ни разу.

– Это действительно твое имя?

– Думаю, да. Никак не могу…

– Вспомнить? – мягко подсказал Шелк.

Мамелхва кивнула.

– Что ж, имя весьма необычное.

Зеленоватые светочи над головой неуклонно тускнели. В сгустившемся впереди полумраке, на перекрестье проходов, в половине зала от них мелькнул Молот, промчавшийся им наперерез и скрывшийся за углом.

– Мамелхва, не могла бы ты идти самую малость быстрее? – спросил Шелк.

Мамелхва вновь промолчала.

– Видишь ли, мне по неким причинам личного свойства не хотелось бы столкнуться с ним, – объяснил Шелк. – Однако тебе его опасаться незачем: зла нам с тобой он не причинит.

Мамелхва кивнула, хотя поняла ли она сказанное, Шелк поручиться не мог.

– Боюсь, этот бедный малый не найдет ту, кого ищет. Отыскать он стремится особу, благодаря которой в зале зажглись все светочи, но я не без оснований полагаю, что это Мукор, а она скрылась.

– Мукор?

С этим Мамелхва вскинула руки к лицу, словно указывая на саму себя.

– Нет, нет, – возразил Шелк, – ты вовсе не Мукор: Мукор лишь вселялась в тебя ненадолго. Думаю, от этого ты и проснулась еще в том стеклянном сосуде… чего, очевидно, совсем не должно было произойти. Может, теперь пойдем чуточку поскорее, а?

– Хорошо.

– Бежать не стоит. Побежим – все испортим. Он может услышать нас и наверняка заподозрит неладное, а вот шагом от него еще есть шанс уйти. Если не выйдет, он, отыскав нас, несомненно, подумает, что светочи зажгла ты, удовольствуется этим, и мы ничего не потеряем… надеюсь, не потеряем, – вполголоса уточнил Шелк.

– Кто такая Мукор?

Шелк в некотором удивлении приподнял брови.

– Тебе – как, полегчало немного?

Мамелхва, будто не слыша вопроса, даже не покосилась в его сторону: взгляд ее так и остался прикован к далекой стене впереди.

– Полагаю… нет, точно знаю: ты вправе получить ответ, причем лучший ответ, на какой я способен, но, боюсь, достойного ответа у меня не найдется. Увы, знаю я о ней куда меньше, чем хотелось бы, и по крайней мере две из известных мне вещей основаны исключительно на догадках. Мукор – юная девушка, умеющая покидать собственное тело… или, выражаясь иначе, отпускать на волю свой дух. Во время единственной личной встречи она произвела на меня впечатление психически нездоровой, но ныне, как следует поразмыслив, я полагаю, что изрядно преувеличил степень ее умственного расстройства. Несомненно одно: круговорот она видит совершенно не так, как большинство из нас.

– Такое чувство, будто я и есть Мукор…

Шелк согласно кивнул.

– Сегодня… то есть, возможно, уже вчера утром я совещался с… – Тут он запнулся, не находя нужных слов. – С особой, скажу без преувеличения, экстраординарной. Говорили мы об одержимости, и в разговоре она высказала одну мысль, к которой я, каюсь, отнесся без надлежащей серьезности. Однако по дороге к святилищу – возможно, до этого дело тоже еще дойдет – я, размышляя о нашей беседе, понял: а ведь мысль сия невероятно важна. Сказала она вот что: «И даже после этого хоть что-нибудь да останется. Как всегда»… или несколько по-другому, но в том же смысле. Если я ее верно понял, Мукор, покидая того, в кого вселилась, оставляет ему некую частицу собственного духа, а частицу его духа уносит с собой. Боюсь, мы, как правило, полагаем дух неделимым, однако Писание то и дело сравнивает дух с ветром, а ветры отнюдь не неделимы! Ветер есть воздух в движении, а воздух разделяется всякий раз, как мы затворяем дверь либо делаем вдох!

– Сколько умерших, – прошептала Мамелхва, не сводя глаз с кучки костей и немногочисленных прядей волос, припорошенных чем-то наподобие черной земли, за стеклом ближайшего из цилиндров.

– Боюсь, гибель некоторых – дело рук Мукор, – пробормотал Шелк и ненадолго умолк, терзаемый муками совести. – Я обещал рассказать о ней, но не упомянул одной из важнейших, по меньшей мере для меня самого, вещей. Дело в том, что я обманул, предал ее. Мукор – дочь весьма влиятельной особы, человека по имени Кровь, а тот обращается с ней просто чудовищно. Разговаривая с нею, я пообещал при первой же возможности, при первой же встрече с ее отцом упрекнуть его в небрежении родительским долгом. А позже имел с ним продолжительную беседу, однако об обращении с дочерью не заикнулся ни словом. Побоялся, как бы он, узнав, что дочь говорила со мной, не наказал ее, но сейчас чувствую: предательство есть предательство. Возможно, увидев, что дорога другим людям, она…

– Патера! – раздался неподалеку крик Молота.

Шелк огляделся в поисках капрала.

– Да, сын мой?

– Сюда, я здесь! Наверное, в паре рядов от тебя. Ты как, в порядке?

– О да, в полном, – заверил его Шелк. – Я тут, э-э… некоторым образом осматривал сей изумительный склад, или как ты его называл… поглядел на некоторых из этих людей…

– А разговаривал с кем?

– Правду сказать, с одной из спавших здесь женщин. И, боюсь, утомил ее поучениями.

Молот издал сухой, резкий, нечеловеческий смешок – точно так же смеялся сержант Песок в подземном коридоре.

– Видишь кого-нибудь?

– Ты о посторонних? Нет, ни единого.

– Вот и ладно. Караульный наряд уже должен быть здесь, но до сих пор не явился. Надо выяснить, что их задерживает. Жди меня у дверей, которыми мы вошли.

Не дожидаясь ответа, Молот с лязгом помчался прочь.

– Мне нужно вернуться назад, в подземные коридоры, – сказал Шелк Мамелхве. – Я оставил там нечто весьма и весьма ценное. Вещь эта не моя, а командующий солдатами офицер, даже не найдя за мной никакой вины, наверняка распорядится препроводить меня прямо в Лимну.

– Сюда, – ответила Мамелхва, указывая под ноги.

На что она указывает, Шелк понять не сумел, однако согласно кивнул и двинулся за ней следом.

– Боюсь, бежать подобно тебе я не смогу. Если б мог, сейчас побежал бы.

Казалось, Мамелхва увидела его впервые только сейчас.

– У тебя на лице синяк, и вдобавок ты хром.

– Да, – кивнул Шелк, – различных злоключений на мою долю выпало предостаточно. Взять хоть недавнее падение с лестницы… однако мои ушибы и синяки исцелятся довольно быстро, а вот Мукор, о которой я начал рассказывать, боюсь, нет. Ты уверена, что мы идем правильно? Ведь дорога назад…

Мамелхва вновь указала вперед и под ноги, и на сей раз Шелк понял, в чем дело: по полу вдоль прохода тянулась зеленая линия.

– Вот по ней нам и нужно идти.

Шелк улыбнулся:

– Мне следовало понять, что здесь должна быть некая система.

Вскоре зеленая линия привела их к кубическому сооружению, украшенному с фасада мозаикой из множества небольших пластин. Стоило Мамелхве нажать на центральную, пластинки задрожали, заскрипели и, наконец, пришли в движение, поначалу напомнив Шелку лепестки не поддавшейся его усилиям двери, а затем распускающийся цветок розы.