Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Все как есть, – кивнул Журавль. – Почти слово в слово. Ну а теперь объясни, каким образом сумел дознаться, что Гиацинт работает на меня. Сама проболталась?

– Нет. Я просто пригляделся к гравировкам на ее иглостреле, – вынув оружие из кармана, ответил Шелк. – Тут везде гиацинты, но вот здесь, сверху, еще длинноногая птица, стоящая в пруду. Я вначале подумал, цапля, но, когда понял, что она может быть и журавлем, догадался: должно быть, гравировки заказал ты. Надеюсь, вода его не попортила, – добавил он, сдвигая назад ручку защелки магазина.

– Пока не высушишь, не стреляй, а просохнет, смажь хорошенько, и все будет в порядке. Ладно, допустим, я подарил Ги золоченый иглострел с гравировками, но это еще ничего не значит. Такой подарок мог сделать любой старый дурень, по уши втрескавшийся в юную красавицу.

– Это, конечно, верно, однако вместе с ним, в том же ящике, она держала азот… Кстати, он еще при тебе?

Журавль кивнул.

– Таким образом, оба подарка, скорее всего, получены от одного и того же человека: ведь она вряд ли стала бы хвастать перед тобою азотом, подаренным кем-то другим. Азот стоит не одну тысячу карточек; следовательно, если ты сделал ей такой подарок, ты явно не так прост, как кажешься. Мало этого, осматривая меня в присутствии Крови, ты тайком передал азот мне. На что человек, которым ты притворяешься, по-моему, не отважился бы ни за какие блага.

– Экая проницательность! – вновь хмыкнул Журавль. – Знаешь, я уже начинаю сомневаться в твоей невинности. Ты точно не из моих собратьев по ремеслу?

– Ты путаешь невинность с невежеством, хотя я и вправду прискорбно невежественен во множестве отношений. Невинность – осознанный выбор всякого человека, сделанный по той же причине, что и любой другой. Поскольку кажется наилучшим.

– Над этим надо будет подумать. Но, как бы там ни было, с азотом ты ошибаешься: Ги я его не дарил. Просто парой дней раньше кто-то шарился в моей комнате. Азота не нашел, однако я на всякий случай попросил Ги подержать его у себя.

– Однако, сунув его мне за брючной пояс…

– Да, да, помянул о некоей увлекшейся тобою богине там, наверху. Поскольку Ги принесла мне азот и сказала, что его надо каким-то манером передать тебе – думала, Кровь собирается приказать Мускусу покончить с тобой. Надеялась, понимаешь, что я латаю тебя до сих пор, но к тому времени я процедуры закончил и отослал тебя к Крови. Пока мы с ней думали, как теперь быть, за мной явился Мускус. Тогда подмигнул я Ги и взял азот с собой, рассудив, что шанс сунуть его тебе под рубашку мне, так или иначе, представится.

– Но с просьбой об этом она пришла к тебе сама?

– Точно, – подтвердил Журавль, – и если ты рад этому, я тебя не виню. Сам в твоем возрасте скакал бы от радости до потолка. На потолочных балках качался бы.

Шелк закусил губу.

– Рад, рад, скрывать не стану. Будь добр, сделай мне одолжение, немалое одолжение… позволь еще разок взглянуть на этот азот. Минуту-другую, не больше. Покушаться на тебя я не намерен, даже клинка выпускать не стану, и верну его по первому требованию. Просто хочу посмотреть на него, в руках еще разок подержать…

Журавль извлек азот из-за брючного пояса и подал ему.

– Благодарю. Пока он был при мне, я не раз удивлялся, отчего на нем нет гиацинтов, но теперь понимаю, в чем дело. Вот этот демон… это же кровавик?

– Точно. Крови в подарок готовили. Наша рани снабдила меня изрядной суммой на случай, если Кровь придется купить, а одна из ханым добавила к деньгам этот азот, еще один дар в знак доброй воли. Как выяснилось, пара азотов у него уже есть, но в то время мы об этом не знали.

– Благодарю тебя, – повторил Шелк, вертя азот в руках. – Знал бы, что он принадлежит не Гиацинт, а тебе, – ни за что не пошел бы с Мамелхвой обратно в эти дьявольские туннели, на его поиски… и солдаты Лемура не схватили бы нас, и она бы осталась жива…

– Не вернувшись туда, ты все равно мог угодить в их лапы, – возразил Журавль, – только в таком случае азот не оказался бы в рукаве у Лемура, а без азота я не сумел бы его прикончить. К этому времени нас с тобой уже не было бы в живых, да и твоей подруги, скорее всего, тоже.

– Да уж, пожалуй, – согласился Шелк, в последний раз (как ему думалось) прижимая к губам сверкающую серебром рукоять. – Казалось бы, он принес мне одни несчастья, однако, не окажись его при мне, меня бы убил тот талос.

С этим он нехотя вернул азот Журавлю.

Той ночью, когда Шелк лежал в гостиничной кровати, нашептывая что-то чужому, непривычному потолку, все его мысли занимали подземные коридоры – мрачные путаные ходы, петлявшие под всем вокруг. Быть может, высокий, просторный зал, полный хрупких стеклянных цилиндров, где ждут пробуждения спящие, сейчас внизу, прямо под ним, дожидающимся… прихода сна? Вполне возможно: ведь этот зал не так уж далеко от заваленного пеплом коридора, а пепел сыплется с алтаря мантейона, находящегося где-то рядом, в Лимне. Несомненно, его собственный мантейон на Солнечной улице, как и намекал Молот, выстроен над таким же коридором глубоко под землей…

Какими же жутко тесными казались эти подземелья, в любой миг готовые осесть, раздавить его! Нет, вырыл их не Аюнтамьенто – Аюнтамьенто такое не по зубам. Подземелья гораздо древнее; артели землекопов, роя ямы под новые фундаменты, то и дело натыкаются на них… и благоразумно заваливают проломы, случайно пробитые в их стенах.

Кто же, с какой целью выкопал все эти коридоры? Быть может, об этом знает майтера Мрамор? Быть может, она, помнящая Короткое Солнце, вспомнит и подземелья, и их рытье, и их назначение?

Казалось бы, в гостиничной комнате должно быть прохладно, однако жара здесь царила ужасная, куда сильнее, чем в его спальне на втором этаже обители, невыносимо жаркой, раскаленной, точно кухонная плита, в любой час дня и ночи, хотя оба окна – и то, что выходит на Серебристую, и выходящее в сад – постоянно распахнуты настежь, а тонкие белые занавеси того и другого трепещут, хлопают на знойном ветру, нисколько не охлаждающем комнаты, а доктор Журавль все это время ждет снаружи, с майтерой Мрамор, швыряет в окно крылокаменным щебнем из подземелий, дабы напомнить, что ему надлежит вернуться туда за серебристым азотом Гиацинт…

Подобно дыму воспарив над кроватью, он неторопливо поплыл к окну. За окном, испуская из носа и изо рта пузырьки последнего вдоха, покачивался мертвый летун. Рано ли, поздно, последний вдох предстоит сделать всякому, не зная, что он – последний… не об этом ли пытался сказать летун?

Дверь комнаты с грохотом распахнулась, и на пороге возник Лемур. За спиною Лемура маячила чудовищная, черно-красная с золотом морда рыбины, пожравшей женщину, спавшую в стеклянном цилиндре, в том самом, где теперь спал он бок о бок с Синелью, она же – Киприда, она же – Гиацинт, она же – Мамелхва с глянцевито-черными локонами Гиацинт, которую пожрала, пожрет, щелкая – щелк-щелк-щелк – чудовищными челюстями, громадная рыбина…

Шелк, встрепенувшись, сел. В просторной темной комнате царило безмолвие, однако влажный и душный зной еще хранил память о потревожившем его сон звуке. У противоположной стены заворочался в постели Журавль.

Вновь стук… негромкий, частый, словно тиканье небольших часов на прикроватном столике в спальне обители.

– Стража, – сам не зная, откуда ему это известно, прошептал Шелк.

– Скорее попросту горничная… кровати явилась перестилать, – буркнул в ответ Журавль.

– Так ведь темно еще. Ночь на дворе, – возразил Шелк, спуская ноги на пол.

Стук возобновился. За окном, посреди Пристанской, едва различимый в лучах затянутого тучами солнца, стоял не на шутку раздраженный стражник с пулевым ружьем. Заметив в окне Шелка, он помахал рукой, встал навытяжку и отсалютовал.

– Так и есть, стража, – с немалым трудом сохраняя спокойный, непринужденный тон, констатировал Шелк. – Боюсь, мы попались.

Журавль поднял голову, сел.

– Стражники вовсе не так в дверь стучатся.

– По крайней мере, снаружи один караулит наше окно…

Отодвинув щеколду, Шелк широко распахнул дверь. Стоявший за порогом капитан городской стражи в мундире, при всех регалиях, отдал ему честь. Каблуки начищенных до зеркального блеска сапог щелкнули – отрывисто, резко, словно челюсти громадной рыбины. Державшийся за спиной капитана штурмовик в латах отсалютовал Шелку, подобно первому, прижав раскрытую ладонь к стволу пулевого ружья.

– Да будут все боги к вам благосклонны, – заговорил Шелк, не зная, что тут еще сказать, и отступил в сторону. – Не угодно ли вам войти?

– Благодарю, мой кальд!

В ответ Шелк лишь озадаченно захлопал глазами.

Оба – небрежно-элегантный капитан в шитом на заказ мундире и штурмовик в зеленых, отполированных до безупречной чистоты латах – переступили порог.

– Вы разве не арестовывать нас пришли? – зевнув, осведомился Журавль.

– Нет-нет, –  заверил его капитан, – ни в коем случае! Я пришел предупредить вас – особенно нашего кальда, – что кое-кто намерен его арестовать. Что эти кое-кто ищут его прямо сейчас. Ты, сударь, насколько я понимаю, доктор Журавль? Страже выданы ордера на вас обоих. Вам настоятельно нужна защита, и вот я здесь. Прибыл. Прошу прощения, что вынужденно потревожил ваш сон, но ничего: главное, нас не опередили.

– Полагаю, всему виной опрометчивое замечание советника Лемура, – задумчиво проговорил Шелк.

– Не могу знать, мой кальд!

– Кто-то из богов – и, кажется, я даже знаю кто – случайно услышал его, и… Который час, капитан?

– Три сорок пять, мой кальд.

– То есть для возвращения в город чересчур рано. Присаживайся… нет, вначале позови сюда штурмовика, наблюдающего за нашим окном, а после располагайтесь здесь, все трое, и расскажите нам, что происходит в Вироне.

– Пожалуй, его лучше оставить на посту, мой кальд, дабы другие не усомнились, что я тебя арестовываю.

– Так ведь арест уже завершен, – подсказал Шелк, разыскав брюки и сев на кровать, чтоб надеть их. – Мы с доктором Журавлем схвачены, обезоружены, а значит, караульный под окнами более ни к чему. Зови его сюда.

Капитан кивнул штурмовику. Тот подошел к окну, подал знак товарищу, а капитан опустился в кресло.

Шелк шлепнул повязкой Журавля о стойку балдахина.

– Ты величаешь меня кальдом… отчего?

– Как всем известно, мой кальд, нами положено править кальду. В Хартии, составленной Нашей Божественной Покровительницей и самим Владыкой Пасом, говорится об этом прямо… однако у нас нет кальда вот уже двадцать лет.

– Но ведь дела идут своим чередом, не так ли? – возразил Журавль. – В городе тишь да гладь?

Капитан решительно покачал головой.

– Вовсе нет, доктор, – ответил он и, бросив взгляд на штурмовика, пожал плечами. – Прошлой ночью в городе снова начались беспорядки. Сожжено множество домов и лавок. Палатин едва отстояли силами целой бригады. Невероятно! И с каждым годом положение хоть немного, да ухудшается. В этом году все изрядно испортила жара, да еще взлет цен на рынке… – Хмыкнув, офицер снова пожал плечами. – Поинтересовались бы эти, из Аюнтамьенто, моим мнением, я бы посоветовал закупить провизии попроще – кукурузы, бобов, словом, пищи бедных – и торговать ею по бросовым ценам. Но нет, меня никто ни о чем не спросил, а раз так, я напишу свое мнение их кровью.

– Кальд, с нами богиня говорила, – внезапно подал голос штурмовик.

Капитан расправил тонкие усики.

– Точно так, мой кальд. Вчера, в твоем мантейоне, где снова заговорили боги, мы удостоились великой чести.

Шелк обмотал повязкой сломанную лодыжку.

– И кто-то из вас ее понял?

– Мы все ее поняли, мой кальд! Разумеется, не так, как я понимаю тебя, и, несомненно, не так, как понял бы ее ты сам, но она внятно объяснила, что отданный нам приказ – кощунство, а тебя надлежит почитать святым. Милостью божией, пока она говорила, в мантейон вернулся твой аколуф – он-то и пересказал нам волю богини ее собственными словами. Суть, вкратце, была такова: бессмертные боги недовольны нашим злосчастным городом, ты избран ими нам в кальды, а всех, кто этому воспротивится, следует истребить без пощады. Мои же люди…

Тут в двери комнаты, как по заказу, постучались, и штурмовик, отодвинув щеколду, впустил товарища внутрь.

– Мои же люди, – продолжал капитан, – готовы были покончить со мной, мой кальд, начни я настаивать на исполнении полученного приказа. Однако я не имел намерения его исполнять, можешь не сомневаться.

Шелк выслушал все это, не проронив ни слова, а едва капитан умолк, натянул новую красную рубашку.

Вошедший штурмовик вопросительно взглянул на капитана. В ответ тот согласно кивнул, и штурмовик заговорил:

– Каждому видно: что-то у нас не так. Пас нам дождей не шлет, жара стоит жуткая. Неурожаи один за другим. У моего отца пруд был хороший, большой, так досуха пришлось выкачать, чтоб поливать кукурузу. Все лето сухим простоял, а урожай… десять квинталов – уже за счастье.

Капитан склонил голову в его сторону, словно бы жалуясь: видишь-де, с какими трудностями приходится иметь дело?

– Идут разговоры о рытье каналов от озера, мой кальд, но это работа не на один год. А небеса между тем против нас ополчились, и все мантейоны в городе безмолвствуют, если не считать твоего. Тут даже без богини давным-давно ясно: боги на нас прогневались, а отчего – многим из нас опять-таки яснее ясного. Известно тебе, мой кальд, что люди по всему городу «Шелка в кальды!» на стенах пишут?

Шелк кивнул.

– Вечером накануне мы с моими людьми тоже взялись за мел. Только писали уже: «Шелк – наш кальд».

Журавль сухо, невесело хмыкнул:

– Так ведь суть-то одна, не так ли, капитан? И то и другое значит: схватят Шелка, тут ему и конец.

– Что ж, доктор, возблагодарим судьбу: ведь этого не случилось.

– Я и благодарю, будь уверен, – проворчал Журавль, откинув в сторону насквозь пропотевшую простыню. – Только благодарности не приведут нашего кальда в Хузгадо. Не знаешь ли ты местечка, где мы могли бы укрыться, пока суд да дело?

– Лично я прятаться не собираюсь, – возразил ему Шелк. – Я возвращаюсь к себе в мантейон.

Журавль поднял брови, а капитан замер, глядя на Шелка во все глаза.

– Во-первых, потому, что хочу посоветоваться с богами. А во-вторых, поскольку должен объявить всем, что Аюнтамьенто надлежит свергнуть по возможности мирным путем.

Капитан поднялся на ноги.

– Но с тем, что его необходимо свергнуть, ты согласен, мой кальд? Хоть мирным путем, если получится, хоть силой, если решить дело миром окажется невозможно?

Шелк призадумался.

– Вспомни Илара, – проворчал Журавль.

– Хорошо, – нарушил молчание Шелк. – Советников, ныне составляющих Аюнтамьенто, следует заменить новыми, но по возможности без кровопролития. Вы трое изъявили готовность биться на моей стороне. Готовы ли вы также сопровождать меня в мантейон? Если кому-нибудь вздумается взять меня под арест, вы скажете, что я уже под арестом, как и собирались поступить здесь, в гостинице. Можете сказать, будто конвоируете меня в мантейон, за личными вещами. Надеюсь, подобную любезность в отношении авгура никто не сочтет неуместной?

– Крайне опасная затея, мой кальд, – помрачнев, откликнулся капитан.

– Опасности не избежать, капитан, что б мы сейчас ни предприняли. А что скажешь ты, доктор?

– Ну вот… а чего ради я бороду сбрил, если ты собираешься возвращаться в квартал, где тебя каждая собака знает?

– Начнешь с сегодняшнего же дня отращивать новую.

– Тогда как я могу отказаться? – усмехнулся Журавль. – Нет, кальд, тебе от меня не отделаться – ножом с подошв не соскрести!

– На нечто подобное я и надеялся. А ты, капитан, если не ошибаюсь, искал меня всю ночь напролет?

– С тех самых пор, как богиня одарила нас благосклонностью, мой кальд. Сначала в городе, затем здесь, поскольку твой аколуф сказал, что ты собирался сюда.

– Тогда всем вам необходимо поесть на дорогу, да и нам с доктором Журавлем завтрак вовсе не помешает. Не мог бы ты послать одного из штурмовиков вниз, разбудить хозяина? Пусть передаст ему: мы за все заплатим сполна, но нам нужно поесть и отбыть как можно скорее.

Капитан бросил взгляд на одного из штурмовиков, и тот со всех ног поспешил в коридор.

– Пневмоглиссера у вас, случаем, нет? – поинтересовался Журавль.

На лице капитана отразилось уныние.

– Нет, только лошади. Пневмоглиссерами распоряжаться – тут нужен чин не ниже полковничьего… хотя для тебя, мой кальд, наверное, частный реквизировать можно. Надо попробовать.

– Оставь, оставь, что за вздор, – урезонил его Шелк. – Пневмоглиссер под арестанта! Нет уж, пойду впереди твоей лошади, со связанными руками – так ведь у вас заведено?

Капитан неохотно кивнул.

– Однако…

– Да он же хром, – выпалил Журавль, – вы что, не заметили? Не дойти ему до Вирона с переломом лодыжки!

– Неподалеку есть пост стражи, мой кальд. Возможно, там мне удастся раздобыть еще одну лошадь.

– Ослы! – осенило Шелка, вспомнившего поездку с Чистиком к вилле Крови. – Здесь, в Лимне, наверняка можно нанять ослов, а после я велю Бивню или еще кому-нибудь из мальчишек отвести их обратно. Думаю, авгуру и человеку в летах вроде нашего доктора можно позволить такую поблажку.

К отбытию они приготовились не раньше, чем улицы Лимны озарились первыми пепельно-серыми отсветами ростени. Бормоча утреннюю молитву Высочайшему Иераксу, Шелк с помощью одного из штурмовиков взгромоздился на юного белого ослика и заложил руки за спину, дабы второй связал их как полагается.

– Я аккуратно, кальд, – виновато заверил его штурмовик. – Посвободнее сделаю, чтоб и не больно, и стряхнуть удалось, когда пожелаешь.

Шелк, не прерывая молитвы, кивнул. Вознесение молитв в красной рубашке казалось на удивление непривычным, хотя до поступления в схолу ему нередко доводилось молиться в разноцветной одежде. Ничего, ничего, в обители он переоденется – свежая рубашка, лучшие ризы… Ораторским мастерством он (по собственным оценкам) отнюдь не блещет и без подобающего авгуру облачения наверняка выставит себя на посмешище перед людьми, а ведь людей соберется немало. Все, кого сумеет собрать троица сибилл… и – да, разумеется, ученики из палестры. Когда же он начнет речь… кстати, где? В мантейоне или снаружи? Заговорив, он…

Капитан оседлал гарцующего жеребца.

– Ты готов, мой кальд?

– Да, разумеется. А знаешь, капитан, – заметил Шелк, – мне только что пришло в голову следующее: ты ведь без труда можешь превратить этот мнимый арест в настоящий. Причем ничего не опасаясь – ни с моей стороны, ни со стороны богов, я уверен.

– Забери Иеракс мои кости, если я замышляю этакое вероломство, мой кальд! Принимай командование, когда пожелаешь.

Осел трусцой засеменил вперед, хотя Шелк его вроде бы не пришпоривал. Поразмыслив, Шелк рассудил, что осла, видимо, подхлестнул сзади штурмовик, связывавший ему руки.

Журавль поднял взгляд к грядам черных туч, мчащихся вдаль над озером.

– Хмурый нас ждет денек, – заметил он, пришпорив осла и поравнявшись с Шелком. – Первый за долгое время… Ладно, по крайней мере, не испечемся в пути под солнцем.

Шелк поинтересовался, долго ли придется ехать.

– Таким-то аллюром? Часа четыре как минимум. Интересно, ослы хоть когда-нибудь бегают?

– Однажды, еще мальчишкой, я видел одного, бежавшего через луг, – вспомнил Шелк. – Без всадника, разумеется.

– Ну что за жизнь, а? Только этот малый связал мне руки, а уже нос чешется…

Выехав на Прибрежную, они миновали здание Хузгадо, где отзывчивая чиновница, восхищавшаяся Оревом, рассказала Шелку о святилище Сциллы и Паломничьем Пути, а после и аляповато-яркую вывеску адвоката Лиса с изображением огненно-рыжей лисицы.

«То-то Лис удивился бы, отчего я не вручил капитану его карточку, – подумал Шелк, – если, конечно, узнал бы меня в новой одежде. Наверняка шум бы поднял: дескать, преступников, арестованных в Лимне, не положено увозить в город, лишая возможности прибегнуть к его услугам».

Увы, после обыска визитная карточка Лиса пропала наряду со множеством прочих вещей – и, кстати заметить, с ключами от мантейона. Наверное, Лемур, забравший у Потто иглострел Гиацинт, азот, гаммадион и четки, забрал вместе с ними и карточку, хотя на предстоящем суде адвокаты Лемуру без надобности…

Вздохнув, Шелк поднял взгляд. Лимна исчезла позади. Дорога петляла среди невысоких песчаных дюн – бывших островков и отмелей, памяти о тех временах, когда озеро еще не съежилось, не отступило. Развернувшись в седле, дабы в последний раз взглянуть на селение, Шелк не увидел за спинами капитана и пары штурмовиков ничего, кроме синеватой, сверкающей сталью озерной глади.

– Должно быть, как раз в этот час Синель прибегала сюда девчонкой, – сказал он Журавлю. – Прибегала, каждый день любовалась озером на ростени. Она тебе не рассказывала?..

– Думаю, прибегала она еще раньше.

Упавшая с неба капля оставила на загривке белого ослика темное пятнышко. Еще одна, влажная, но на удивление теплая, разбилась о встрепанную, нечесаную шевелюру самого Шелка.

– Хорошо, он раньше не начался, – проворчал Журавль, – хотя мне эта сырость в любое время не по нутру…

Внезапно осекшись, Журавль замер, и в тот же миг до ушей Шелка донесся частый треск выстрелов.

– Ложись! – завопил капитан за спиной.

Остальные его приказы заглушил грохот пулевого ружья одного из штурмовиков.

Веревка, еще минуту назад готовая соскользнуть с запястий под собственной тяжестью, словно бы затянулась натуго, едва Шелк попробовал освободить руки.

– Ложись, кальд! Ложись!

Соскользнув с седла, Шелк рухнул ничком в дорожную пыль. Одна из рук освободилась от веревочных петель сама собой, словно по волшебству. Реву пневмоглиссера вновь вторил треск – продолжительный, резкий, сухой: точно так же могла дребезжать о прутья клетки дранка в руке мальчугана исполинского роста, со всех ног мчащегося вдоль решетки.

Шелк поспешил вскочить на ноги. Журавль, тоже успевший освободить руки, обнял его за шею, и Шелк помог ему спешиться.

Вновь выстрелы… Жеребец капитана пронзительно, жутко заржал, взвился на дыбы, рванулся вперед, столкнув обоих в придорожную канаву.

– Левое легкое, – прохрипел Журавль.

Изо рта доктора струйкой потекла кровь.

– Ничего, ничего…

Задрав подол его рубашки, Шелк одним движением разорвал ткань снизу доверху.

– Азот…

Грохот пулевых ружей утонул в раскате грома. Казалось, боги высоко в небесах тоже стреляют друг в друга и гибнут. Дорожная пыль тут и там раздавалась, расплескивалась под ударами прозрачных дождевых капель величиной с голубиное яйцо.

– Сейчас перевяжем тебя, и все будет в порядке, – бормотал Шелк. – Все будет в порядке… рана вряд ли смертельна.

– Без толку, – сплюнув кровью, возразил Журавль. – Сделай вид… сделай вид, будто ты – мой отец…

Стена ливня накрыла обоих, словно штормовая волна.

– Я и есть твой отец, доктор.

Заткнув горячую, пульсирующую лунку в груди Журавля скомканным лоскутом, Шелк оторвал от рубашки доктора полосу ткани, чтоб наложить повязку.

– Кальд… азот возьми. Вот так.

С этими словами Журавль вложил в руки Шелка азот и распрощался с жизнью.

Склонившись над ним с бесполезной полосой ткани в руках, Шелк проводил его в последний путь, отметил, как содрогнулось в конвульсиях тело доктора, как закатились под лоб зрачки, как напоследок напряглись и тут же обмякли мускулы, и понял, что жизнь его кончена, что незримый исполинский стервятник, обличье коего в такие моменты принимает Иеракс, спикировал сквозь пелену проливного дождя с неба к земле, дабы схватить, оторвать от тела дух Журавля… и что сам он здесь, в придорожной грязи, преклоняет колени пред неземной сущностью невидимого божества. На его глазах кровь, толчками выплескивавшаяся из раны в груди Журавля, унялась, иссякла, а еще секунду-другую спустя ливень смыл ее дочиста.

Сунув азот Журавля за брючной пояс, Шелк нащупал в кармане четки.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, доктор Журавль, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится»…

Однако печать Паса нарушали множество раз: разве не сам он собирал в бумажный фунтик остатки одной из них? А эмбрионы, комья истлевшей плоти, разбросанные среди остатков другой? Стоит ли ценить печать Паса превыше того, что вверено ее защите?

Новый раскат грома сотряс все вокруг, словно гнев Паса, обрушившийся на круговорот.

– «Придите ко мне доброй волей»…

Куда?

– «И все сотворенное вами зло вам простится»…

Тем временем пневмоглиссер стремительно приближался: рева воздушных сопел уже не заглушало даже буйство грозы.

– Знай же, о доктор Журавль, сын мой: помянутый мною Пас и все меньшие боги наделили меня властью простить тебя от их имени, и я ныне дарую тебе прощение каждой из совершенных тобою неправд, каждого твоего преступления. Все они перечеркнуты, вымараны из памяти.

Четки Шелка начертали средь хлещущих с неба струй знак вычитания.

– Прими мое благословение.

Стрельба прекратилась. Предположительно, и капитан, и оба штурмовика пали на поле боя. Позволят ли стражники даровать им Прощение Паса, прежде чем схватят и увезут его?

– Молю и тебя простить нас, живых, – как можно быстрее, безбожно частя, глотая слова, чего никогда не одобрили бы наставники в схоле, продолжал Шелк. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, доктор, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Где-то неподалеку трижды, почти без пауз меж выстрелами, грохнуло пулевое ружье. В ответ с другой стороны вновь затрещала скорострелка; в ладони от головы Журавля взвились над землей фонтанчики жидкой грязи.

Так, самое существенное…

– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя, доктор Журавль, во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса…

«Как много их… целых девять имен с девятью почетными титулами», – подумал Шелк, охваченный ощущением, что на деле ни одно из них, даже имя самого Иеракса, хотя Иеракс-то, безусловно, сейчас здесь, рядом, не стоит ничего – даже упоминания.

– …а такоже Иносущего и всех меньших богов.

Умолкнув, он поднялся на ноги.

– Беги, мой кальд! – закричал некто перемазанный грязью, укрывшийся за тушей убитой лошади. – Беги, спасайся!

С этим кричавший устремил взгляд вперед и вновь выстрелил по пневмоглиссеру стражи, полным ходом мчащемуся к ним.

Подняв руки, Шелк обнаружил, что на одном из запястий до сих пор болтается веревка, которой его связывали, да не связали.

– Сдаюсь!

Азот за брючным поясом казался свинцовой чушкой. Хромая, оскальзываясь, увязая в грязи, щурясь под ударами хлещущего в лицо ливня, Шелк поспешил вперед.

– Сдаюсь! Я – кальд Шелк!

Небеса рассекла надвое молния, и в ее отсветах надвигавшийся пневмоглиссер на миг обернулся талосом, клыкастым гигантом с вытаращенными глазами, нарисованными на вороненой личине.

– Я – кальд Шелк! Если уж вам непременно нужно пристрелить кого-нибудь, стреляйте в меня!

Некто перемазанный грязью бросил пулевое ружье и тоже поднял руки над головой.

Пневмоглиссер замедлил ход. Под напором струй сжатого воздуха с земли навстречу ливню брызнули фонтаны грязной воды.

– По нам открыли огонь из засады, мой кальд. Но за тебя и Вирон мы готовы пойти на смерть.

Капитана в человеке, перемазанном грязью, Шелк, к немалому своему удивлению, узнал лишь по голосу.

Люк под турелью откинулся кверху, и из машины выпрыгнул офицер в щегольском мундире, немедля промокшем до нитки.

– Знаю, – ответил Шелк. – Знаю и не забуду вас никогда.

Как же его зовут? Увы, имя капитана, если тот вовсе назвался по имени, начисто стерлось из памяти, как и имя серьезного, смуглого, узколицего штурмовика – того, что жаловался на пересохший отцовский пруд.

Офицер строевым шагом подошел к ним, вскинул голову, щелкнул каблуками, выхватил из ножен саблю и с замысловатым росчерком, словно на учебном плацу, отсалютовал ею, подняв клинок кверху перед самым носом.

– Кальд?! Хвала Иераксу и всем прочим богам, я успел, успел тебя вызволить!