Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Неужели мы в самом деле… мм… всеми оставлены, майтера? Оставлены в одиночестве? Или же здесь имеются сторонние уши, э? Сторонние уши в этом темном, зловонном… э-э… вот в чем вопрос, мм?

– Не знаю. Ничего определенного сказать не могу. А ты?

Самой майтере Мяте не давал покоя другой вопрос: не будет ли оскорбительной дерзостью лечь, прежде чем ляжет Ремора?

– Я… э-э… нет. Признаться, я тоже не знаю, как сие можно… э-э… выяснить.

– Быть может, тебе известен какой-то секрет, благодаря коему Потто и прочие советники сумеют вернуться к власти вопреки воле богов?

– Я бы… мм… генералиссима… я бы воздержался, э? От разговоров на такие… мм… темы. Небезопасно, а?

– Разумеется, если Твоему Высокопреосвященству известно нечто подобное. Тебе известно? – откликнулась майтера Мята, изо всех сил стараясь забыть о мучительной жажде.

– Безусловно, нет. В делах военных я… э-э… полный профан, а?

– Я также, Твое Высокопреосвященство, а стало быть, пусть слушают, сколько хотят.

Сбросив туфли, майтера Мята испытала поистине экстатическое наслаждение. С полминуты она размышляла, не снять ли и длинные черные чулки, но дисциплина возобладала.

– К этому времени командование взял на себя Бизон. Или еще кто-либо, но, вероятней всего, Бизон. Лучший мой офицер. Абсолютно спокоен и тверд в решительную минуту, а вот богатством воображения обделен. Если ему удастся подыскать чуть более смекалистого, изобретательного советника, Аюнтамьенто ждут нелегкие времена.

– Рад… э-э… всем сердцем рад этаким перспективам.

– Я тоже, Твое Высокопреосвященство. Остается только надеяться, что все это сбудется.

Вздохнув, майтера Мята прислонилась спиной к стене.

– Ты… мм… несомненно, будешь меня осуждать.

– Ни в коем случае, Твое Высокопреосвященство.

– Если не ты, так другие. Чего-чего, а критиков… мм… у нас хватает с избытком. Придиры… Патеры Щупики… Сейчас ты во весь голос объявишь, что мне как… м-м… посреднику надлежит сдерживать личные пристрастия. Приверженность той либо иной стороне.

Майтера Мята опустила голову на руки, скрещенные поверх коленей.

– В ответ я, генералиссима, торжественно… э-э… заявляю: да, так я и делал. И сдерживаю их до сих пор, а? В данном конкретном… мм… случае, и далее, э? Все это отнюдь не приверженность, но здравый смысл, а? Я – человек мирный. Каковым себя… мм… и объявил. Под флагом перемирия, э? Проконсультировавшись с бригадиром Беркутом. Проконсультировавшись также с кальдом Шелком. Пригласив с собой персону чрезвычайной… э-э… важности… мм… тебя, генералиссима. Привел тебя, дабы обсудить условия… э-э… прекращения боевых действий. Это ли не… э-э… дипломатическое свершение? Триумф! Однако моя… э-э… наши особы… Отнеслись ли к ним с должным почтением? Нет, нет и нет!

– Если Твое Высокопреосвященство не возражает, я собираюсь прилечь. Юбки подоткну под бедра.

– Не возражаю ли я? Нисколько, нисколько, майт… э-э… генералиссима! Мне ведь едва по силам разглядеть тебя в этой… э-э… мм… стигийской темени. Конфликт, коего невозможно уладить…

– В улаживании данного мы уж точно не преуспели.

– Я имею в виду противоборство добра и… мм… и зла. Да, зла. Ризоносец, авгур, изначально предназначен, э? Так сказать, обречен… мм… на величие. Как таковой, авгур… э-э… также подвержен ошибкам, э? Порой даже глуповат… однако же осознает абсолютную, высшую цель. Мне не по силам уладить все ссоры и конфликты, поскольку не по силам уладить сего. Однако я вписал… мм… вписал свое имя в реестры, э? Давным-давно. Принявший сторону добра, я не могу… э-э… закрывать глаза на зло. Не могу. И не желаю. Да.

– Вот и славно, – вздохнула майтера Мята, без колебаний закрывая глаза.

Единственным источником света в темной, без мебели, комнатке служила водянисто-зеленая щель под дверью. Открыты ли глаза, закрыты – разницы почти никакой, но насколько же легче сделалось, стоило лишь смежить веки! Отдых… отдых… блаженство…

– Если… э-э… а-а… мм… к-хм, – бубнил Ремора (по крайней мере, ничего другого она не услышала). Сверху на нее медленно, невероятно медленно падал фасад Хлебной Биржи, а она замерла на месте как вкопанная, не в силах сделать ни шагу.

Вздрогнув, она очнулась от дремы.

– Твое Высокопреосвященство?

– Да, генералиссима?

– Некоторые сны посылают нам сами боги.

– Э-э… вне всяких сомнений.

– А не предполагал ли кто-либо, что таковы все сновидения? Что любой сон – весть, ниспосланная богами?

– Я… мм… нет, не припомню, э? Но обдумаю сей вопрос… э-э… всесторонне. Возможно. Вполне возможно, так оно и есть.

– Понимаешь, Твое Высокопреосвященство, я только что видела сон, самый заурядный, обыденный, но чувствую: он послан кем-то из богов.

– Необычный? Экстраординарно. Не считаю возможным… а? Не хочу совать нос в… мм… но, если угодно, изложить некие собственные… э-э… могу.

– Мне снилось, что я стою посреди улицы напротив Хлебной Биржи. Здание рушится, падает на меня, но бежать я не в силах.

– Э-э… да… понимаю.

– Видишь ли, это произошло в действительности несколько дней назад. Фасад здания обрушили мы. Волами дернули, и… В тот миг я тоже не могла сдвинуться с места, однако и не хотела. Хотела погибнуть, отчего и стояла, глядя, как стена падает, пока Грач не уволок меня из-под обвала. Едва не погибнув вместе со мной.

– А… э-э… а суть, генералиссима? Признаться, суть от меня ускользает.

– По-моему, кто-то из богов хочет сказать мне вот что: решившая умереть в тот день, я не должна страшиться гибели ныне. Напоминает, что здесь со мною не смогут сделать ничего хуже, страшнее смерти под грудой камня, выбранной мной для себя считаные дни тому назад.

– Какой же бог… э? Кто из богов, генералиссима?.. Как ты считаешь, кто?

Судя по перемене тона, Ремора выпрямился, расправил плечи. Очевидно, ей, по крайней мере на время, удалось избавить его от жалости к самому себе. Ах, если бы кто-нибудь принес избавление и ей самой!..

– Кто из богов мог удостоить меня благосклонности, если это действительно так, я себе даже не представляю, Твое Высокопреосвященство. Возможно… нет, не припомню. Ни единой подсказки.

– Ни животных, ни птиц, а?

– Ни единого, Твое Высокопреосвященство. Только улица и падающие сверху камни. Случилось это вскоре после затени, и помню я лишь, какими темными казались они на фоне небесной тверди.

– То есть… мм… не Пас, Повелитель Дня, бог Солнца, э? Владыка Длинного Солнца и прочая, и прочая… Тартар, м? Бог ночи. Темные камни, темный бог… нетопыри… э-э… кружащие над головой?

Майтера Мята отрицательно качнула головой, так что кончик ее носа описал в воздухе коротенькую дугу.

– Я ведь сказала: никакой живности, Твое Высокопреосвященство. Вообще никакой.

– Тогда я… э-э… предпочел бы. Предпочел бы… мм… приостановить? Нет, отложить. Отложить сей вопрос. Под сукно, э? Хотя бы на время. Согласно моему… э-э… не столь уж незначительному опыту… мм… приметы… э-э… не укроются от того, кто… а? Присмотримся же внимательнее. Присмотримся внимательнее, майтера. День, а? Скажи, какой день?

– Сегодня?

– Э-э… да. И тогда, э? Какой, по-твоему, день был там, в твоем… мм… сновидении?

– То есть вечером какого дня это произошло?

– Нет. Не показался ли день тебе… э-э… неким определенным, а? Не вспоминала ли ты о… мм… о календаре?

– Не вспоминала, Твое Высокопреосвященство.

– Ну а сейчас что за день? В то время, как мы… э-э… беседуем?

Сколько же раз пленители останавливались, чтобы поесть и поспать? Трижды? Четырежды?

– С уверенностью сказать не могу.

Уже не раз пожалевшая, что завела разговор о приснившемся, майтера Мята прикрыла слипающиеся глаза.

– Хотя бы догадку, генералиссима? Что у нас нынче?

– Наверное, иераксица или фельксица.

– Трупы, а? Стервятники?

– Нет. Только небесная твердь, здание Биржи и камни.

– Зеркала, обезьянки, олени? Карты, чайные чашки… э-э… шнурок? Какой-либо цветной шнурок? Домашняя птица… ничего подобного?

– Нет, Твое Высокопреосвященство. Ничего.

– Ну а пространство… э-э… простор? Небесная твердь, э? Она ведь не оставила тебя… мм… равнодушной?

– Я ее видела, Твое Высокопреосвященство. Осознавала. Правду сказать, она словно бы многое значила… только не могу сказать, что.

– О! Уже… э-э… прогресс! Да, явный прогресс. Случилось в действительности, стало быть? Здание рухнуло, а? Здание рухнуло. Ты спасена.

– Да, Твое Высокопреосвященство, а случилось это в самом начале сражения. То есть теперь-то понятно, что с этого все началось. В то время нам казалось, будто бьемся мы давным-давно, будто те, кто пошел в бой первыми, уже проделали большую часть дела…

Майтера Мята умолкла, задумалась.

– Однако мы всего-навсего уподобились ребятишкам, впервые пошедшим в палестру год назад. К началу следующего года такие ребятишки чувствуют себя «старичками», ветеранами, покровительствуют новичкам, наставляют их, тогда как сами, сказать по правде, едва успели начать учебу.

Ремора согласно хмыкнул.

– Да, я наблюдал нечто… мм… нечто схожее.

– Ну а теперь… то есть перед тем, как мы отправились в дом, откуда был спасен кальд… страсти несколько поулеглись. Четвертую мы зажали в угол, добивать ее с ходу никто не захотел. Мы чувствовали, что Беркут колеблется, а ты подтвердил это. Аюнтамьенто укрылся здесь, в подземельях, и те из нас, кто задумался об этом, сразу поняли, как трудно будет их отсюда выкурить. Оценив перспективы, мы осмелились понадеяться, что сможем найти другой путь… оттого я с тобой и пошла.

В ответ Ремора не проронил ни слова.

– Едва все стихло, к нам толпами повалили люди. Зачем? Чтоб, так сказать, известить нас, как храбро они дрались и сколько совершили подвигов. А я слушаю их и думаю: да кто ты такой? Отчего я раньше не замечала такого выдающегося бойца? Бизон – вот кто сделал все, и почти в каждый бой шел лично. Бизон, да еще, наверное, Шерсть. Шерсть тоже многое совершил, ни от чего не увиливал и… нет, не говорил всякий раз, как Бизон: дескать, сделаю, генералиссима, но, когда нас отбрасывали назад, я оглядывалась и видела, что один боец еще на позиции, еще отстреливается, пока остальные отступают, хотя до лягв – то есть до стражников, Твое Высокопреосвященство, до штурмовиков из городской стражи – уже рукой подать… и этим бойцом всякий раз оказывался он, Шерсть. Так вот, вспоминала я, что Шерсть погиб, и думала: а где-то сейчас те, кто мчался со мной в атаку? Где-то сейчас Калужница – та, что не пожалела для нас собственных лошадей, всего своего достояния? Надеюсь, она жива, Твое Высокопреосвященство, но отыскать ее мне так и не удалось – исчезла, как в воду канула, а эти, новые, рассказывают о небывалых подвигах, хотя я их даже не помню в лицо. Вот Сцинк… возглавил штурм Палатина, остался без обеих ног. Где он? Где тот великан с прорехами в зубах? Я ведь даже имени его сейчас не припоминаю, однако прекрасно помню, как глядела на его щербатый рот снизу вверх – он ведь, наверное, вдвое превосходил меня ростом – и все гадала, кто ж оказался таким здоровенным, чтоб дать ему по зубам, и чем бил, и что сталось с ним после!

– А как его звали?

– Великана, Твое Высокопреосвященство? Говорю же: забыла… Кот? А может, Котяра? Что-то вроде… а, нет: Кошак! Да, точно, Твое Высокопреосвященство, Кошак. Порой котов называют и так, а кот означает Громорычащую Сфингу, покровительницу Тривиганта. Кошки и львы принадлежат ей… однако Кошака я во сне не видела.

– Да нет же! Того, кто тебя спас.

– А, вот ты о ком. Спас меня Грач, однако грачи не посвящены ни одному из богов, не так ли, Твое Высокопреосвященство? Орлы принадлежат Пасу, и ястребы тоже, поскольку ястребы – все равно что небольшие орлы. Дрозды и жаворонки – любимцы Мольпы, но грачи не умеют петь. Домашняя птица, как только что заметил Твое Высокопреосвященство, посвящена Фельксиопе, а вот грачи… постой-ка… постой… кажется, понимаю! Принялась перебирать названия, за перебором названий совершенно забыла о внешнем виде, а ведь грач с виду очень похож на ночную клушицу вроде ручной птицы нашего кальда! Кальд приобрел ее, чтоб принести в дар богу, ниспославшему ему просветление. Люди – кажется, почти все горожане – думают, будто это был Пас, но я спрашивала кальда, и он ответил: нет, то был вовсе не Пас, а один из меньших богов, Иносущий. Об Иносущем мне не известно почти ничего. Уверена, Твое Высокопреосвященство должен знать о нем куда больше, чем я, но, очевидно, ночные клушицы посвящены ему, а если и нет, то отныне связаны с ним, поскольку одна из них выбрана кальдом в дар Иносущему… не так ли, твое Высокопреосвященство?

Ремора не ответил ни слова.

Уж не ушел ли? Подняться, проверить? Казалось, майтера Мята уснула – уснула, говоря вслух… однако какое же это наслаждение, какое невероятное наслаждение лежать на месте, пока в соседней кровати негромко похрапывает Бизон, а Чистик стережет сон обоих!

– Чистик? – вполголоса проговорила она. – Чистик?

Вот Чистик уж точно принесет воды, наверняка принесет, если попросить – целый графин холодной, чистой воды, только что из колодца, и, конечно, бокалы… Ну-ка, погромче:

– Чистик!

«Ага, матушка. Тут я. Тут».

– Чистик, сын мой?..

– Извиняюсь, патера.

Неудержимо дрожа под предвечерним солнцем, Чистик вновь повернулся к Наковальне.

– Извиняюсь. Послышалось что-то.

– Ты желал поговорить со мной?

– Точно. Там, в мантейоне, ты растолковал, что он сказал…

На Палатине, среди величественных, изящных особняков серого камня, Чистику сделалось здорово не по себе: иначе как для грабежей он здесь еще не бывал.

– Разумеется, постарался… растолковать! Сие есть мой священный долг, и посему я приложил все усилия, дабы разъяснить речения божества.

– И все разъяснил, патера, прозрачней, чем полимер, – преданно объявил Молот. – Я будто бы понял каждое Пасово слово еще до того, как ты закончил.

– Стоять! – окликнули их разом на несколько голосов.

Путники послушно остановились.

– Био с пулевыми ружьями, патера. Я слышал их за спиной, но надеялся, что они не станут с нами связываться.

– Человеку что, уже на холм подняться нельзя? – проворчал Чистик, всерьез опасаясь ареста.

К этому времени старший среди патрульных заметил черные ризы Наковальни.

– Прошу прощения, патера. Мы про солдата… Говорят, некоторые из них за нас. Он тоже?

– Точно так, – кивнув, подтвердил Молот.

– В самом деле, сын мой, – ответил Наковальня, одарив патрульных зубастой улыбкой. – Ручаюсь в том священным словом авгура и вашего будущего… впрочем, в это вдаваться не стоит. Ручаюсь священным словом, капрал Молот жаждет свержения Аюнтамьенто в той же мере, что и я сам.

– Сержант Линзанг, – представился командир патруля. – Ты, патера, надо думать, в Великий Мантейон идешь?

Наковальня отрицательно покачал головой.

– Во Дворец Пролокутора, сын мой, обитателем коего ныне являюсь вследствие… – Голос его зазвучал доверительнее, едва ли не заговорщически. – Дело в том, что я удостоился теофании, причем сей милости удостоил меня сам Всевеликий Пас. Уже не впервые – дважды боги явили мне благосклонность! Понимаю, сколь нелегко тебе в это поверить, поскольку сам до сих пор с трудом верю своему счастью, но при последнем, втором, богоявлении присутствовали оба моих спутника. Нисколько не сомневаюсь, они охотно засвидетельствуют сию теофанию перед кем угодно.

Один из бойцов Линзанга, взявший было Чистика на прицел, поднял ружье к плечу.

– Погоди, а ты не Чистик ли, случаем? Тот самый Чистик, пророк?

– Ну да, я. Я он самый и есть.

– Ходит по всему городу, – объяснил боец Линзангу, – всем говорит: готовьтесь исполнить Замысел Паса. Сам Тартар, говорит, ему так велел.

– Велел, – непреклонно объявил Чистик. – И Пас тоже хочет, чтоб я не бросал это дело. Ты сам-то как, боец? В путь готов? Готов взять да распрощаться с целым круговоротом?

– А что Пас сказал? – заинтересовался Линзанг. – Что если я не…

– Случай не из обычных, – признал Наковальня, – однако канонам вовсе не противоречит. Все ли вы желаете услышать слова Отца Богов?

С полдюжины человек заверили его, что желают, да еще как.

– А согласитесь ли вы, – спеша воспользоваться случаем, продолжал Наковальня, – отпустить нас подобру-поздорову, не препятствуя завершению святого дела, как только услышите их?

Бойцы Линзанга истово закивали. Подростки от силы лет восемнадцати, на бойцов они походили только благодаря патронташам да пулевым ружьям за спиной.

– Сначала с солдатом надо до конца разобраться, – возразил Линзанг. – Молот? Так тебя звать, капрал?

Молот поднял пулевое ружье к небу и упер прикладом в бедро.

– Точно так и никак иначе.

– Ты за Аюнтамьенто или за кальда?

– За кальда, сержант.

– А к Аюнтамьенто как относишься?

– Если кальд либо вот он, патера, запретят в них стрелять, подчинюсь. А если скажут: решай, дескать, сам – считай, все они покойники.

– Мы слышали, советника Потто убил какой-то солдат, – отважился вставить один из бойцов.

Молот осклабился, запрокинув голову и выпятив вперед подбородок.

– Нет, это не я. При первом же случае пожму ему руку.

– Ладно, – решил Линзанг, стукнув прикладом оземь. – Можешь идти во Дворец Пролокутора, патера. И они пусть идут. Только расскажи нам, что Пас говорил.

Наковальня покачал головой.

– Боюсь, я вынужден отказать тебе, сын мой. Только что ты, отвергнув мое священное слово, настоял на том, чтоб Молот говорил сам за себя. Волею случая, хотя для бессмертных богов ничего случайного не существует, за минуту до этого он объявил, что понял речение бога от начала и до конца, тогда как другому моему спутнику, Чистику, потребовался полный пересказ. Не так ли, Чистик? – спросил он, обернувшись к новоявленному пророку. – Я не ошибся?

– Точно в яблочко, патера. Может, я и туп, как пенек… обо мне, правда, редко так говорят, когда я все слышу, но мало ли. Понимаешь, дело-то было важное и каким-то боком касалось меня. А если так, надо же убедиться, верно ли я все понял… верно ли сообразил, что ему от меня требуется.

– Ах, если бы глупость, подобная твоей, встречалась в жизни почаще! В Хресмологическом Писании сказано, что мудрость бессмертных богов в ушах смертных – всего лишь сумасбродство. Будь стоек в собственной глупости, и тебя встретят в Майнфрейме как желанного гостя! Молот, сын мой, – продолжил Наковальня, благосклонно кивнув огромному солдату, – расскажи нам, что понял ты, да не бойся промахов либо недочетов в священных предписаниях. В моих глазах ошибки столь невинного свойства вполне простительны, хотя я и уверен, что ты не допустишь ни одной.

– Так же гладко, как ты, патера, я не смогу, но приложу все старания. Дай только мыслительные контуры в ход привести…

Секунд на восемь, а то и десять, Молот замер, словно статуя.

– Ага, вроде бы есть. Случилось это, когда тот био принес к алтарю поросенка. Сначала в Окне появились цветные кляксы, так? Затем – его лицо. Начал он с благословления всех и каждого и сказал, что всякого, кто пришел туда следом за Чистиком – то есть всех, кроме тебя, патера, – благословляет дважды: раз потому, что пришли, и другой раз потому, что за Чистиком следуют, верно я понял?

– Восхитительно, Молот, – кивнул Наковальня. – Восхитительно, сын мой.

– Потом он сказал, что удостаивает нас теофании, поскольку услышал о происходящем в том мантейоне, где мы собрались, от сына… только не сказал, от какого.

– От Грозного Тартара, можешь не сомневаться, – заверил его Чистик.

Наковальня укоризненно погрозил ему пальцем.

– Прямо Пас этого не объявил.

– Может, и не объявил, но Тартар же как раз перед тем говорил со мной – стало быть, он и отцу обо всем рассказал. Больше некому.

– Так вот, он сказал, что сын передал Чистику его приказания, и приказания эти верны. И что они с сыном приглядят, чтоб вести о них получил каждый. Мы-то думали, до его Замысла еще жить да жить, ан нет, выступать давно уж пора, шевелиться…

– Дальше, сын мой.

– Виноват, патера. Дальше он начал говорить со мной, и я вроде как онемел от волнения. Это ж величайший момент всей моей жизни, так? То есть если б меня до сержанта повысили, или еще что-то вроде, я бы, конечно, порадовался… а тут сам Пас! Сам Пас, и я уловил, к чему он клонит, а после гляжу: ты объясняешь, и получается в точности то же самое! Слушаю тебя, а как будто снова слышу его! И подумалось мне: как только у нас война началась, все хорошие люди встали на его сторону. Что и сын этот…

– Грозный Тартар, – вставил Чистик.

– Ну да, и кальд, и Чистик, и, естественно, ты, патера… Раз так, значит, и я на его стороне. Рассказал он, как Чистика ранило там, с нами, под землей, и как он, себя не щадя, на благо Замысла трудится, и что из Майнфрейма к нему на помощь кое-кто послан.

– С Полюса, капрал, с Полюса. Ибо к сему выражению предпочел прибегнуть сам бог. Разумеется, возражать против того, что Майнфрейм расположен на Полюсе, я даже не помышляю.

Чистик придвинулся ближе.

– На помощь… мне? Мне, вот этому вот шпанюку?

– Ну а кому же еще? Только мне тоже велено помогать. Еще он сказал, что щедро вознаградит тебя за все сделанное, как только ты выполнишь следующее его поручение. Однако тут, в этом месте, патера сказал кое-что, и я тоже кое-что добавлю, иначе вот эти, другие био не сообразят, в чем суть. Пас – наш бог, бог хемов. Бог всего цифрового, ядерно-химического и так далее. Хочешь понять, откуда Пас вообще взялся, это нужно усвоить и крепко запомнить. Верно я говорю, патера?

Наковальня серьезно, без тени улыбки кивнул.

– А почему? Потому что Пас объяснил нам, чем наградит Чистика. Всякий раз, увидев штуковину вроде меня, он сразу же понимает всю ее подноготную. Как устроена, для чего предназначена, как работает… и все эти данные Пас собирается впихнуть в голову Чистика, так как Чистику при исполнении Замысла без них не обойтись.

Линзанг и его бойцы уставились на Чистика, поразевав рты. Чистик скромно опустил взгляд под ноги.

– Тут-то он и отдал мне непосредственный приказ, и вовсе не просто потому, что я случайно оказался рядом. В жизни бы не подумал, что со мной может случиться что-то похожее! Начал расспрашивать патеру там же, в мантейоне, а он сказал так: все потому, что Пасу нужен именно ты, иначе вместо тебя здесь оказался бы еще кто-нибудь из жестянок. Однако не тут-то было. Оказался там я. Патера говорит, это, наверное, оттого, что мы с ним, понимаете ли, будто братья, только намного ближе, да к тому же он – святой авгур… и я, как только дослушал его, тут же понял: верно, так оно все и есть. Вот нужен Пасу солдат. Которого выбрать? Солдат-то тысячи. Стало быть, друга авгура, верно я говорю? Друг авгура, избранного Сциллой в преемники нынешнему Пролокутору – вот кто тут требуется! Богу о таких вещах раздумывать незачем, бог просто знает – в точности знает, что да как. Мне он, говоря со мной, сказал: возможно, у Чистика в первое время дело не обойдется без трудностей. Держись рядом, помогай ему их одолевать. Ты – механизм, машина, помогай ему, а он поможет тебе. Вот потому мы с патерой и здесь. Помогаем чем можем.

– И это все, патера? – спросил Линзанг у Наковальни.

– «Все»?! Я бы сказал, этого более чем достаточно, сын мой, но нет. Нет, это еще не все. Молот, будь добр, изложи остальное.

– Еще он сказал, что не так давно – лет, сказал, сорок назад – понял: его ждет смерть…

– Смерть? – не веря собственным ушам, переспросил Линзанг.

– Он сам так сказал. Увидел, что конец близок, вроде как разобрал себя на крохотные частицы, частицы те попрятал в головы самых разных био, где их никому не найти, а потом умер и пробыл мертвым довольно долгое время.

Наковальня звучно откашлялся.

– Всем вам, а также и мне, следует понимать, с какими трудностями сталкивается любой из богов всякий раз, обращаясь к роду людскому. Говоря с нами, он вынужден обходиться словами, доступными пониманию простых смертных. Одним из них, словом «смерть», он обозначил собственное обновление. Недаром, недаром же Всевеликому Пасу посвящено благороднейшее из древ, именуемое золотым дождем… уж столь-то элементарный факт вам, безусловно, известен?

Линзанг и несколько его бойцов закивали.

– Предположим, что с нами заговорил целый лес золотых дождей. Разве он не сказал бы: «Дабы я, священный лес, сохранил юность и силу, состарившимся деревьям надлежит пасть, хотя они и прожили не по одной сотне лет. Пусть на их месте взрастут новые, молодые деревья, и я, лес, устою»? Молот?..

– Сейчас, патера. Сейчас дело дойдет и до этого. Он сказал, что с тех пор, как началось исполнение его Замысла, вновь собирает себя воедино. Сказал, что сейчас он всего-навсего собственный дух, дух Паса, но вскоре опять станет Пасом – нужно только отыскать побольше его частиц. В этом ему и требуется наша помощь. Особенно помощь Чистика, но к поискам должны подключиться все. Нам нужно найти определенного био, некоего патеру Тушкана, так как именно ему в свое время достался наш, виронский кусочек. К нам в мантейон био собралось немало – может быть, пять сотен, а может, все шесть, но когда патера объяснил им, в чем дело, среди них не обнаружилось ни одного, знающего, кто таков этот патера Тушкан и где его можно найти. Тогда патера велел им не сбиваться в кучу, а рассредоточиться по одному, немедля начать расспрашивать всех встречных и, отыскав патеру Тушкана, вести его к Чистику. Затем он сказал Чистику, что Капитул на этот счет ведет особые реестры, в которых записано, куда кто из авгуров направлен и что там делает, а хранятся они во Дворце, и ему, патере, известно, где и как их читать. Он же проработал с ними многие годы, верно я говорю, патера? Вот он и ведет нас с Чистиком поглядеть их. Вот такие дела.

– Что ж, сын мой, величавостью твой слог, надо заметить, не блещет, однако суть изложена досконально, – похвалил его Наковальня и смерил испытующим взглядом Линзанга с его бойцами. – Ну а что скажете вы? Мы всем сердцем стремимся исполнить повеления Отца Семерых. В силах ли вы помочь нам? Ни одному из святых авгуров не дано знать поименно всех братьев во клире, ибо ряды наши весьма, весьма многочисленны. Быть может, патеру Тушкана знает кто-либо из вас? Хоть кто-нибудь? Отвечайте же.

Увы, патеры Тушкана никто из патрульных не знал.

На сей раз майтеру Мяту разбудил грохот выстрелов. Поначалу она, не понимая, что это за шум, даже не подняла головы – лишь заморгала, сощурилась, вглядываясь в темноту. Измученная голодом и жаждой, она почти не замечала холода, но понимала, что замерзла давным-давно и дрожала даже во сне. Ягодицы и лопатки, прижатые к неподатливому крылокамню невеликой тяжестью ее тела, окоченели, ступни словно бы превратились в пару ледышек…

Майтера Мята заворочалась, села. В ее спальне, самой крохотной, убогой комнатке старой киновии на Серебристой, в дождь неизменно текло с потолка, но, несмотря на тесноту и убожество, место для окна с изветшавшими занавесками, пропускавшими внутрь толику света даже темнейшими ночами, там нашлось.

Три хлестких, резких удара, причем не подряд, вразнобой… Картины со стен попадали? Подумав об этом, майтера Мята вспомнила случай из детства, когда окончательно перегнивший, пожелтевший шнурок расползся под тяжестью старинной акварели, акварель с грохотом рухнула на пол, а по пути увлекла за собой еще одну картину и небольшую вазу. Еще она однажды слышала, как лошадь в конюшне била копытами, разнося стойло. Выстрелы прозвучали очень похоже…

– Э-э… генералиссима?

Узнав носовой, гнусавый голос Реморы, майтера Мята тут же вспомнила обо всем.

– Да, Твое Высокопреосвященство?

– Тебе ведь знакомы… мм… звуки ружейных выстрелов, а? К примеру, по недавним… э-э… сражениям?

– Да, Твое Высокопреосвященство. Знакомы, и довольно сносно.

Внезапно майтера Мята помимо собственной воли задумалась, сколько же вокруг таких Ремор? Сколько авгуров и сибилл, откликнувшись на теофанию Эхидны, попрятались и до сих пор прячутся по самым укромным местам, какие сумели найти? Вот патера Шелк – тот спрятаться не успел (а впрочем, и не пожелал бы). Напротив, раненный в грудь, схваченный, патера Шелк каким-то образом ухитрился переманить на свою сторону Оозика со всей Третьей бригадой, и сей успех повлиял на ход восстания сильнее любого другого. Однако сколько же еще…

– Э-э… генералиссима?

– Да, Твое Высокопреосвященство. Я просто обдумываю положение. Дверь изрядно прочна, плотно пригнана к проему и накрепко заперта, а стены из крылокамня… Должно быть, все эти факторы заметно влияют на звуки выстрелов, слышные нам.

– Ты полагаешь, там… э-э… вправду стреляют, э?

– Я обуваюсь, Твое Высокопреосвященство, – вздохнула майтера Мята, нащупывая в темноте снятые туфли. – Если нас куда-либо поведут…

– Совершенно верно! – жизнерадостно воскликнул Ремора. – Кетцаль, э? Старина Кетцаль! Вернее выразиться, Его Высокомудрие!

Измученная жаждой, как никогда прежде, майтера Мята облизнула пересохшие губы.

– Его Высокомудрие?.. При чем здесь он, Твое Высокопреосвященство?

– Спасение, э? Это он, он, старина Кетцаль, пришел мне… э-э… нам… или… э-э… прислал кого-то на помощь. Проницателен, а? Глубоко копает, играет наверняка. Чует карту в обоих… мм… применимых здесь смыслах!

Как ни пыталась майтера Мята представить себе престарелого Пролокутора с пулевым ружьем в руках, ведущим бой с Пауком и его ловцами шпионов, из этого не вышло ровным счетом ничего.

– На мой взгляд, это скорее Бизон отправил под землю разведчиков, Твое Высокопреосвященство. Возможно, нам посчастливилось, и здесь, рядом, кто-то из них, однако… Допустим, они заметят эту дверь, но что, если им не удастся ее отпереть?

Еще выстрел… на сей раз определенно выстрел!

– Дверь они непременно заметят, генералиссима. Я… мм… я в этом ручаюсь. Гаммадион, э?

– Гаммадион Твоего Высокопреосвященства?

– Вам, сибиллам… э-э… не положено. Но мы, авгуры… святые авгуры, а? Носим на шее пустотелый крест Паса. Разъятый… применяется для проверки Окон, э? Подтянуть контакты, поправить то, поправить се и тому подобные… э-э… процедуры. Золотой, а? Мой… коадъюторский, э? И камни. Не как у старины Кетцаля, ибо я… мм… но самоцветы. В основном аметисты. И золотая цепочка. Как правило, под рубашкой. Во время жертвоприношений – на виду, а?

– Гаммадионы я себе вполне представляю, Твое Высокопреосвященство.

– А я… э-э… просунул его под дверь, майтера. Протолкнул наружу, э? А после втяну обратно. Движущийся предмет, мм? Отразит свет, привлечет… э-э… взгляд.

Майтера Мята, едва не споткнувшись о Ремору, подошла к двери и резко, громко забарабанила в нее каблуком туфельки.

– Восхитительно… э-э… восхитительно! Примитивно, э? Однако же… ах!

Снаружи лязгнула задвижка, и дверь, не без труда сдвинув с места Ремору, распахнулась внутрь.

– Чего шумим? – прорычал рослый, плечистый Паук, заглянув в комнату.