Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– А Лилии все это – как, в радость было? – спросил юноша. – Ну, скажи «да». Скажи «да» и сдохни.

Сервал предпочел промолчать.

– Другими кто был? Кому ты там помогал, ногу придерживая? Говори.

– Говори, не стесняйся, им уже все равно, – во весь голос поддержал юношу Гимнура. – Он их прикончил уже, обоих.

Вспышка молнии – и впереди, меж деревьев, сверкнуло зеркалом рябое, исхлестанное струями ливня озерцо.

– А чего тогда говорить-то? Раз он сам знает?

– Знаю, знаю, – согласился юноша, пощупав трещину на цевье пулевого ружья. – Гимнура, дай-ка ему мой багор.

Гимнура послушно вручил Сервалу увенчанную устрашающим крюком жердь.

– Держи. Вот этим самым он Куницу прикончил.

Юноша кивнул, подтверждая его правоту.

– Полезай в воду. Сам Лилию туда бросил, сам же ее и выудишь.

Сервал послушно вошел в озерцо, и черноперый, устремившись следом, снова уселся на то же самое притопленное до половины бревно. Вроде бы ливень слегка унялся, уже не буйствовал с прежней силой, но как же ему, бедной птичке, не тосковать о тепле, о приветливом пламени в очаге таверны, о сухом, дымном зале, о множестве пищи на полудюжине столов?

– Девочка… тут, – громогласно сообщил он Сервалу. – Девочка… мокр-рая.

Сервал, взглянув на него с недоверием, вновь принялся обшаривать крюком багра совсем другую часть озерца, вдали от его насеста.

– Девочка – тут! – настойчиво каркнул черноперый, защелкав с досады клювом. – Мокр-рая девочка! Тут! Тут! Слушать птичка!

Юноша, шагнув в мелкую воду у берега, ткнул Сервала в спину дулом пулевого ружья.

– Иди туда и проверь.

Сервал, насупившись, зашагал к притопленному до половины бревну, облюбованному черноперым.

– Хор-рошо! Хор-рошо! – В восторге захлопав крыльями, черноперый перепорхнул с самого бревна на торчавший над бревном сук. – Девочка… тут!

Стальной крюк с плеском ушел в глубину, жердь взбаламутила черные воды озерца. На взгляд ждавшего у берега юноши, секунды трусили мимо, словно вереница промокших насквозь вьючных мулов, усердно, безропотно, не щадя сил, шаг за шажком влекущих мироздание в вечность.

И тут затихающая гроза из последних сил ударила молнией в сухое дерево на дальнем берегу озерца, взорвавшееся, словно бомба, запылавшее, брызнув во все стороны горящими щепками, а Сервал с пронзительным воплем развернулся и пустился бежать – с плеском, оскальзываясь в топком иле, однако практически невидимый для всех, кроме черноперого.

Вскрикнув от неожиданности, черноперый присвистнул и завопил, завопил во весь голос:

– Человек… бежать! Др-рянь человек! Стр-релять! Стр-релять!

Юноша, по неопытности вложив в рывок чересчур много силы, дернул на себя рукоять затвора, вновь сдвинул ее вперед и на сей раз прекрасно расслышал и лязг механизма, и даже негромкий щелчок досланного в патронник заряда.

Казалось, ружейный приклад взвился к плечу сам, по собственному изволению, и юноша, целя во мрак под деревьями, нажал на спуск.

Вспышка выстрела озарила рябое от капель дождя озерцо не хуже давешней молнии и столь же быстро угасла. Сервал пронзительно взвизгнул от боли, и юноша, удовлетворенно кивнув, вновь передернул затвор. Интересно, сколько патронов вмещается в пулевое ружье вообще и сколько их было в этом, принесенном Гимнурой?

Однако мысль о патронах, промелькнувшая в голове, тут же забылась.

– Есть! Попал! – воскликнул Гимнура, хлопнув юношу по спине.

– Только вряд ли прикончил его с одного выстрела, – заметил юноша. – Не настолько хорошо его видел… можно сказать, стрелял чуть ли не наугад.

– Птичка – видеть!

– Не сомневаюсь, – подтвердил юноша, кивнув черноперому, словно человеку. – Уверен, твои глаза куда зорче моих.

– Глаза – хор-рошо!

– Для него, понимаешь, глаза – первое лакомство, – небрежно, непринужденно сообщил юноша Гимнуре. – По-моему, он и Кунице глаза выклевал, и Гуаре, судя по твоему рассказу, тоже.

– А я вот никак не пойму, что на него нашло… ну, на Сервала то есть, – заметил Гимнура.

– Девочка… видеть, – пояснил обоим черноперый. – Девочка… с р-руками.

На сей раз юноша кивнул, скорее самому себе, чем ему.

– Тело Лилии здесь. Наверняка здесь. Должно быть, он его выловил, вытащил на поверхность, а тут молния ударила в дерево, осветила, вот у него нервы и не выдержали.

– Знаешь, мне тоже кажется, что ты его только ранил, – сказал Гимнура и обнажил нож. – Если так, давай я с ним покончу.

– Минутку. Минутку, – ухватив его за локоть, возразил юноша.

Высвободиться Гимнуре не удалось.

– Лучше пусти, Скворец, – зарычал он, – Сервал-то, может, живой!

– Ясное дело, живой.

Неяркое дымное зарево с того берега освещало лицо юноши не так уж плохо, но что таилось за его улыбкой, Гимнура понять не сумел.

– Будь он мертв, уж птица-то заметила бы непременно. А заметив, наверняка не упустила бы шанса полакомиться его глазами.

– Мер-ртв – нет, – важно, со знанием дела подтвердил черноперый.

– Однако он безоружен и ранен, да еще увидел ее лицо там, под водой. Пусть бежит. Расправлюсь с ним завтра. Или послезавтра. Или еще через день. Куда он денется? Может, меня еще братья Лилии опередят. Братья либо отец. И он это, успев поразмыслить, поймет. Поймет непременно и в бега пустится или запрется в доме с пулевым ружьем, но мы до него все равно доберемся.

– Да я его кончу прямо сейчас, – заявил Гимнура.

– Нет.

Выпустив локоть Гимнуры, юноша требовательно протянул к нему руку:

– Дай нож.

Гимнура замешкался, явно не желая расставаться с ножом.

– Дай же, не бойся. Поглядеть хочу.

Гимнура нехотя подал юноше нож. Взмах руки – и нож, закружившись в воздухе, с плеском ушел под воду посреди озерца.

– Ну а теперь ищи Лилию и вытаскивай ее на берег, – велел юноша. – Багор мой Сервал, кажется, обронил, и крюк наверняка затонул под собственной тяжестью, однако древко, ручаюсь, всплыло, встало в воде стоймя, так что отыщешь запросто.

– Девочка… мокр-рая, – пояснил черноперый.

Гимнура хотел было что-то сказать, возразить, но тут же и передумал.

– Э-э… я только сапоги сниму, ладно?

Юноша, взяв ружье на изготовку, отрицательно покачал головой.

– Нож… есть, – объявил черноперый, сам того не желая, однако ничуть не ошибся и после еще порадовался, что не промолчал.

– Ну да, в сапоге.

Кивнув, юноша улыбнулся. Запахи дождя и дыма горящего дерева радовали сердце, однако какие картины непременно воскресит в памяти сие сочетание запахов спустя многие годы, он пока даже не подозревал.

– В сапоге!

– Вот пускай там, в сапоге, и остается. Давай, Гимнура, иди. Достань ее.

Палец юноши лег на спусковой крючок.

– Живее.

Гимнура вошел в озерцо – по щиколотку, по колено, и, наконец, погрузился по пояс. Спустя полминуты он отыскал багор и поднял его повыше, показав юноше. Дождь к этому времени почти прекратился, однако небо по-прежнему хмурилось.

– Гимнура!

– Чего тебе?

В голосе Гимнуры слышались нотки обиды, однако на лице не отражалось никаких чувств.

– Конец крюка очень остр. Будь добр, постарайся не повредить ее тело.

Если Гимнура и кивнул, то лишь слегка, почти незаметно для глаз.

Как только тело Лилии улеглось на мокрые палые листья, юноша велел Гимнуре снова влезть в воду, прислонил пулевое ружье к стволу белолоза и укрыл Лилию собственной рубашкой. Ростом Лилия была вовсе не высока, так что рубашка, по счастью, прикрыла тело от темени до обнаженных чресл.

– Ну теперь-то на берег выйти можно? – спросил Гимнура, после того как юноша снова взял в руки пулевое ружье.

Юноша, промолчав, вновь задался вопросом, есть ли в патроннике заряд. Потянув на себя рукоять, он чуть приоткрыл затворный механизм, но разглядеть патрона (если таковой там имелся) в тусклом свете, забрезжившем на востоке, не смог. Выручили его кончики пальцев, нащупавшие патрон, и юноша вернул рукоять на место.

– Ладно, ладно, как хочешь, не пойду я за этим Сервалом, – заверил его Гимнура, робко шагнув в сторону догоравшего дерева.

– Я тут подумал: не хочешь ли ты рассказать мне обо всем этом, – спокойно, точно продолжая беседу о каких-нибудь пустяках, сказал юноша.

– О чем?

– Известно о чем. О надругательстве над Лилией и об ее убийстве.

На это Гимнура не ответил ни слова.

– Др-рянь человек! Сквер-рный! – благонравно объявил черноперый.

– Если Сервал не заговорит, суд тебя, надо полагать, оправдает, и это может стать главным доводом за то, чтоб покончить с тобой здесь, немедля. Повторюсь: может стать… точно пока не знаю.

– Это не я!

Голос Гимнуры дрогнул, и от этой дрожи сердце юноши возрадовалось, запело.

– Вас было четверо. Именно четверо, так как ни у Куницы, ни у Гуары не оказалось ни единой царапины на лице. Может, мне обо всем рассказать, а?

– Человек… говор-рить! – посоветовал черноперый.

– Ладно, расскажу сам. Сервал признался, что держал ее за ногу, пока другие насиловали. Ясное дело, еще кто-то придерживал другую ногу, а кто-то третий наверняка держал руки, иначе, как я уже говорил, без расцарапанных физиономий дело бы не обошлось. Куницу я разглядел прекрасно, благо сидел он перед горящей свечой, а Гуару в таверне еще того лучше. Ни царапин, ни синяков не оказалось ни у одного. Следовательно, вас было четверо. По меньшей мере четверо. Ну? Не желаешь продолжить?

– Нет, – отрезал Гимнура.

– Позволять тебе помолиться богам либо просить о пощаде я не намерен. Глупости все это. Но если признаешься, если расскажешь подробно, со всей откровенностью, что вы с нею проделали и, главное, зачем, хоть проживешь минут на пять дольше.

– Нет, – повторил Гимнура.

– Человек… говор-рить! – каркнул черноперый, на сей раз обращаясь к нему.

– Вдобавок, пока рассказываешь, сюда может прийти кто-нибудь, и, считай, ты спасен. Об этом тоже подумать стоит.

Гимнура надолго умолк – вероятно, вправду задумался.

– Тебе очень уж, просто смерть как хотелось помочь мне, а?

– Я ж тебе друг!

Юноша, пожав плечами, поднял пулевое ружье, сощурился, устремил взгляд вдоль ствола, к мушке, и с легким удивлением обнаружил, что уже может ее разглядеть.

– Не друг. Самое большее, знакомец. Явившийся ко мне рассказать, что Сервал похваляется насчет своих… ваших «подвигов». Да, Каракал поступил точно так же, однако ты знал куда больше, чем Каракал… или, во всяком случае, куда больше, чем рассказал он.

С этим юноша опустил ружье. Рано. Пока не время.

– Так я же ж рассказывал, что сам от Сервала слышал, – без особой уверенности возразил Гимнура.

– Др-рянь человек! Сквер-рный! – безапелляционно, торжественно объявил черноперый. – Стр-релять! Стр-релять!

– Сейчас, сейчас, – посулил ему юноша и вновь повернулся к Гимнуре: – Каракал, понимаешь ли, рассказал только о его похвальбе. Ты же сказал, что он называл имена Куницы с Гуарой, и даже знал, как они избавились от тела Лилии, и объяснил, где оно, с точностью, вполне достаточной, чтоб отыскать место – вот это озерцо. Дальше послушать желаешь?

Гимнура отрицательно покачал головой, и юноша с легким удивлением отметил, что стоит он (если, конечно, вправду стоит) по самые плечи в воде.

– Ну а я – даже очень. Я, понимаешь ли, выстроил и упорядочил все аргументы, чтоб после оправдать твое убийство перед самим собой, пусть даже уже прикончил Куницу с Гуарой. А может, я просто ищу резон, чтоб позволить тебе сбежать вслед за Сервалом. Ты же задумал под воду нырнуть, как только я приготовлюсь выстрелить, так?

Гимнура замотал головой.

– Ну да, разумеется, ни о чем таком ты и не помышлял! Ладно, вскоре проверим. На чем я остановился?

– Сказать… имя, – напомнил ему черноперый.

Тут Гимнуре, пусть ненадолго, всего лишь на миг, показалось, будто в воде, рядом с бревном, облюбованном птицей, стоит та самая девушка о множестве рук, которую он видел с юношей совсем недавно.

– С этим я уже закончил, – поразмыслив, ответил юноша. – Да, вот же. Заглянув в окно дома, где отыскал Куницу, я увидел внутри Златоглазку с братом, Саранчуком, и девушку Златоглазки, Маттиолу. Сидели они за столом, толковали о чем-то с Куницей, а может, резались в карты… неважно. Главное, в углу стояло пулевое ружье с трещиной вдоль цевья. Я рассудил, что хозяин ему – Златоглазка, и даже вообразил, как Златоглазка, выйдя наружу, пристрелит меня на месте. Нет, ничего подобного не случилось, но вскоре ты принес мне то самое, треснутое ружье, чтоб я застрелил Гуару.

– Я же тебе помочь хотел, так что ничего это не доказывает, – пробормотал Гимнура.

– А я и не говорю, будто способен что-либо доказать, – откликнулся юноша.

Говорил он спокойно, вполне рассудительно, однако его глаза полыхали огнем безумия.

– Но мне и не нужно ничего доказывать, верно? Зачем, если сам я все знаю и так?

Сощурившись, он вновь устремил взгляд вдоль ствола. К тому времени озерцо озарилось серым предутренним светом, над поверхностью воды зазмеились, потянулись к небу дымчатые, полупрозрачные щупальца тумана.

– Я ж другом тебе хотел стать, – упрямо повторил Гимнура.

– Нет. Тебе просто требовалось покончить со всей их троицей чужими руками, – возразил юноша, – и тут подвернулся я. Сервал принялся трепать языком, и, пусть даже не назвал ни тебя, ни Куницы с Гуарой, ты понял, сообразил, что братья Лилии выбьют из него и твое имя, и тогда тебе конец. Поэтому ты и назвал мне их всех, а также указал, где искать тело, и, таким образом, обеспечил себе то, что среди нас, крючкотворов, зовется «презумпцией невиновности». Где ты, к примеру, был, когда я заколол Куницу багром? За угол отошел, облегчиться?

– Остер-регись! – пробормотал черноперый и щелкнул клювом, а после еще настойчивей повторил: – Остер-регись!

Гимнура выпрямился, а может, встал с колен, и его туловище поднялось над водой так, что легкая рябь заплескалась не выше пояса.

– Ну а Гуара перед смертью кричал, на помощь звал, – продолжил юноша. – Кого? Народу в таверне у Коба из-за ярмарки собралось – хоть отбавляй, я и подумал, что он на дружков-выпивох надеется. Но ты же за нами следил – по крайней мере, вначале, а он тебя заметил и звал, молил помочь ему, от скорой смерти спасти. Ты ведь в дружбе с ним был, вот он и думал: выручишь… Ну а ты-то, Гимнура? Сам ты кого на помощь звать будешь?

Ладонь Гимнуры со стиснутым в пальцах ножом вынырнула из воды, словно плотвичка, и в тот же миг юноша нажал на спуск.

Грохнул выстрел. Нож, свистнув над ухом юноши, с глухим стуком вонзился в ствол дерева за его спиной, а Гимнура, словно продолжая бросок, качнулся вслед за рукой и плавно, почти без всплеска, улегся ничком на поверхность темной, окутанной дымкой тумана воды – только ноги, отягощенные сапогами, остались на дне.

Черноперый, оставив бревно, устремился к убитому, устроился на его затылке, вцепился когтями в волосы.

– Не тронь глаз, – сказал ему юноша. – Убирайся оттуда.

– Хор-рошо!

Смерив его разумным, осмысленным, без малого человеческим взглядом, черноперый взлетел на пышную ветку пряженицы, нависшей над самой водой.

– Кор-рм – нет.

Вспомнив о сэндвиче, юноша вынул его из кармана и вновь развернул тряпицу. За ночь хлеб здорово искрошился, измялся, но оставшееся мясо в пищу годилось вполне.

– Вот. Бери, ешь. А глаза не тронь, ясно?

– Хор-рошо! Хор-рошо!

Черноперый замер, не сводя с сэндвича глаз, и юноша отступил от угощения на шаг-другой.

– Забирай и лети. Забирай, что по вкусу… но после будь добр вернуться туда, откуда явился, или продолжить путь туда, куда направлялся, пока не встретил меня. Понимаешь?

– Птичка… хор-роший?

– Пожалуй, да, – не без некоторых колебаний отвечал юноша. – Вот только Лилию, чтоб известить обо всем ее отца с матерью, придется оставить здесь, а с тобой я ее не оставлю. Пока ты жив, не оставлю, так и знай.

– Мяс-цо… бр-рать?

– Да. Бери, ешь на здоровье, но потом улетай. Улетай и гляди, больше сюда не возвращайся.

Черноперый спорхнул к земле, подхватил мясо и, держа его в клюве, кругами устремился ввысь – выше, еще выше, к самому небу. Наконец ему посчастливилось отыскать попутный ток ветра, и он повернул на северо-запад – очевидно, следуя вдоль берега моря.

Юноша смотрел ему вслед, провожая взглядом крылатое черное пятнышко на фоне утреннего неба, пока и крылья, и пятнышко не исчезли вдали. После этого он прислонил пулевое ружье Гимнуры к стволу того самого дерева, в которое угодил брошенный Гимнурой нож, и двинулся в путь, на ходу размышляя, скольких из тех, кто ему знаком, успел спасти от гибели, а сколькие, кроме Лилии, ушли из жизни навеки.

Джин Вулф
Воин тумана

Gene Wolfe

Soldier of the Mist

Публикуется с разрешения Фонда автора и Virginia Kidd Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Перевод с английского: Ирина Тогоева

Большую работу по составлению примечаний, которые сделают античный сеттинг книги понятнее для читателя, взяла на себя переводчик, Ирина Тогоева.

Copyright © 1986 by Gene Wolfe

All rights reserved.

© Ирина Тогоева, перевод, 2026

© Михаил Емельянов, илл. на обл., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

С величайшим почтением и симпатией посвящаю эту книгу Геродоту из Галикарнаса.

Сперва защитники храма Деметры щитами и собственной грудью заслонили святыню; но редели их ряды, и вскоре началась ожесточенная и долгая рукопашная схватка…

Геродот

Эта книга – чистейший вымысел, основанный, однако, на реальных событиях 479 г. до н. э.

Предисловие

Года два назад в подвалах Британского музея под ящиками с коллекцией римских монет обнаружили урну со свитками пергамента, который, видимо, так никогда и не был использован. Музей решил оставить урну себе, а свитки – продать с аукциона, и в каталоге фирмы «Сотби» они числились как «Лот 183. Чистые папирусные свитки; возможно, из запасов египетского книготорговца».

Пройдя через многие руки, они попали наконец к некоему мистеру Д. А., торговцу и коллекционеру из Детройта, который заподозрил, что внутри деревяшки, скрепляющей листы, может быть что-то спрятано. Он сделал рентгеновские снимки свитков, и оказалось, что деревяшки отнюдь не полые, однако первый лист одного из манускриптов (так называемый protokollon) весь исписан чрезвычайно мелким почерком. Чувствуя, что находится на пороге настоящего библиографического открытия, коллекционер обследовал свиток с помощью сильных линз и обнаружил, что не только первый, но и все остальные листы с обеих сторон покрыты мельчайшими бледно-серыми буковками, которые сотрудники Британского музея и фирмы «Сотби» явно сочли просто грязными пятнами. Спектрографический анализ показал, что на папирусе писали острым «карандашом» из свинца. Зная, что я интересуюсь мертвыми языками, владелец свитков попросил меня попытаться перевести этот текст. Результат моего труда и представлен ниже.

За исключением небольшого отрывка на вполне сносном греческом, первый свиток составляют записи, сделанные на весьма архаичном латинском языке, причем без знаков препинания. Автор текста, который сам себя называет Латро (слово «латро», или «латрон», может иметь значения «разбойник», «повстанец», «наемник», «стражник» или просто «рядовой воин, солдат»), имел прямо-таки катастрофическую склонность к сокращениям – я не шучу, ибо он явно способен был писать целиком лишь самые короткие слова, да и то не всегда, а стало быть, некоторые из его сокращений вполне могли быть поняты мною неверно. Читателю следует также помнить, что все знаки препинания я расставлял сам. Еще я ввел в текст некоторые поясняющие детали – автор лишь кое-где намекает на них – и постарался полностью воспроизвести все диалоги, ибо они записаны весьма кратко.

Для удобства чтения я разбил текст на главы – по возможности в тех местах, где этот «латрон» сам прерывает свое повествование. Главы я называл соответственно содержанию каждой, а иногда – по первому предложению.

Что касается имен и географических названий, то я старался следовать за автором текста, который порой записывал их на слух, но чаще переводил на понятный ему язык, если понимал смысл данного слова (или ему казалось, что понимал). Так, «Башенный холм» – это, скорее всего, Коринф (так мы и будем называть его), а «Долгий берег» – безусловно, Аттика. В некоторых случаях Латро явно ошибался. Он, видимо, слышал, как речь некоторых не слишком разговорчивых, скупых на слова людей называют лаконичной (от греч. laconismos – краткое и четкое изложение мысли), и решил, что Лакония[98]98
  Лакония (Лаконика) – территория древней Спарты, находившейся в юго-восточной части Пелопоннеса, в долине реки Эврот. Названия Лакония, Лаконика, Лакедемон, Спарта можно в данном случае считать синонимами.


[Закрыть] – это «Страна молчаливых». Что же до его ошибочного перевода названия главного города Лаконии греческим словом «веревка, канат» (звучание которого весьма похоже на «Спарту»)[99]99
  Город Спарта входил в состав нома (административно-территориальной единицы) Лакедемон.


[Закрыть], то эту ошибку совершали многие люди его времени, умевшие лишь говорить на греческом.

Похоже, Латро в какой-то степени знаком был и с некоторыми семитскими языками, а на греческом говорил совершенно свободно, однако же либо совсем не умел читать по-гречески, либо читал очень плохо.

* * *

Несколько слов о той культурной среде, в которой очутился Латро, когда начал вести дневник. Обитатели этих мест называли себя отнюдь не греками, как, впрочем, и жители современной Греции. Они не придавали особого значения одежде, хотя в большей части их полисов женщине не подобало появляться в общественных местах совершенно обнаженной, тогда как мужчины делали это весьма часто. Завтракать было не принято; и если накануне человек не слишком злоупотребил выпивкой, то вставал он на рассвете, однако первая трапеза состоялась лишь в полдень, а вторая – вечером. В мирное время даже детям в воду добавляли вино; во время войны же воины бывали страшно недовольны, если им приходилось пить просто воду.

В Афинах («мысль» – греческое значение этого слова) преступность цвела махровым цветом, хуже, чем в Нью-Йорке, так что афинский закон, предписывавший женщинам не выходить из дому без сопровождающих, имел целью предотвратить нападения на них. (Следует отметить, что другая женщина или даже ребенок уже считались достаточно надежной охраной.) Комнаты на первом этаже не имели окон, а грабителей называли стенобитчиками. Несмотря на существующие ныне мифы о нравах античного общества, гомосексуальные проявления встречались редко и в целом осуждались. За охраной порядка в Афинах следили наемники-варвары, услугами которых пользовались потому, что они были менее коррумпированы, чем греки. Кроме того, варвары мастерски владели луком, что было особенно ценным при задержании опасных преступников.

Хотя греческие полисы значительно сильнее отличались друг от друга в плане законов и обычаев, чем это желает представить большая часть ученых, между ними шла оживленнейшая торговля, что и привело к некоей стандартизации денежных единиц и единиц массы. Обола[100]100
  Обол (греч. копье, вертел; в древности на Пелопоннесе в качестве денег использовались железные прутья) – самая мелкая серебряная монета весом 0,73 г. Обол клали в рот умершим для уплаты перевозчику Харону при переправе в царство Аида (отсюда «плевок»). В переносном смысле – маленький денежный взнос.


[Закрыть], который порой вульгарно называют «плевком», вполне хватало для уплаты за легкий обед.

Гребцы на военных кораблях получали два-три обола в день, но, разумеется, питались вместе с командой. Шесть оболов составляли драхму («горсть»), и умелый воин-наемник, имевший собственное оружие и доспехи, получал одну драхму за день службы; столько же получали за свои труды жрицы любви в доме гетеры Каллеос. Золотой статер был равен двум серебряным драхмам.

Наиболее часто употреблявшаяся разменная монета в десять драхм называлась «сова», ибо эта птица была изображена на ее оборотной стороне. Сто драхм составляли мину; шестьдесят мин – талант, в котором было около пятидесяти семи фунтов золота или восемьсот фунтов серебра (шесть тысяч серебряных драхм).

Золотой талант также служил единицей массы: пятьдесят семь фунтов.

Самой распространенной мерой длины был стадий, от которого образовано слово «стадион». В стадии было около двух сотен ярдов (187 метров), или чуть больше одной десятой мили.

Проповедники гуманности в итоге приняли античный институт рабства, поняв, что альтернативой ему была бы массовая резня; мы, свидетели истребления евреев в Европе (холокоста), должны быть более снисходительны в своих оценках. Ряды рабов пополнялись в основном за счет военнопленных.

Первоклассный раб мог стоить не менее десяти мин, то есть примерно тридцать шесть тысяч теперешних долларов. Хотя обычно цена раба была значительно ниже.

Если среднего, довольно начитанного американца попросить назвать имена пяти знаменитых греков, то он, скорее всего, скажет: «Гомер, Сократ, Платон, Аристотель, Перикл». Так что тем, кто критически отнесется к запискам Латро, хорошо бы вспомнить: когда он писал их, Гомера уже четыреста лет не было на свете, а вот о Сократе, Платоне, Аристотеле или Перикле никто еще и слыхом не слыхивал, да и слово «философ»[101]101
  Термин «философия» (греч. любовь к мудрости) восходит к Гераклиту или Геродоту, но впервые этим понятием в смысле, близком к современному, стали пользоваться лишь Платон и Аристотель, т. е. не ранее конца V в. до н. э.


[Закрыть] было тогда не в ходу.

В Древней Греции скептиками называли тех, кто размышляет (от греч. skeptikos – разглядывающий, размышляющий), а не насмешничает.

Современные скептики, видимо, скажут, что Латро описывает Грецию такой, какой она предстает в собственно греческих летописях и мифах. Это так и есть, и для него это было реальностью; например, когда гонец, посланный из Афин в Спарту просить о помощи перед битвой при Марафоне (490 г. до н. э.), встретил по дороге бога Пана, то по возвращении честно поведал о разговоре с ним афинскому Собранию. (Следует отметить, что спартанцы, прекрасно понимая, кто из богов правит их страной, отказались выступить, пока не настанет полнолуние.)

Джин Вулф