Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

* * *

Не помню, когда в последний раз брался за перо. До большой бури, да, но когда в точности? Надо бы датировать записи… однако что скажут даты тем, кто прочтет мою повесть? Календарь в каждом поселении этого круговорота свой, и в каждом городе прежнего Круговорота свой, даже продолжительность года – и та у всех различается. Так уж устроил Всевеликий Пас, чтоб помешать нам объединиться против Майнфрейма, и календарь разобщает нас до сих пор. Допустим, назову я сегодняшний день и месяц по местному, гаонскому счислению: у нас нынче дусра агаста. Возможно, для тебя это имеет какой-то смысл, но если нет – невелика потеря.

Конъюнкция позади. Выдалась она, как я и опасался, скверной и даже превзошла худшие мои опасения. (Дела у нас до сих пор – скверней некуда.) Ингуми на Синий явилось множество, и многие остались здесь. На закате мои слуги запирают ставни, а как только прислуга уснет, я проверяю каждое окно во дворце лично, дабы убедиться, что ни одно не забыто.

В моей спальне пять окон, выходящих на север, шесть западных окон и пять южных. Прежде чем лечь в кровать, я проверяю все до единого дважды, а затем запираю единственную дверь на замок и засов, опасаясь визита ингуми либо подосланных убийц: о них забывать тоже не след.

Ингум сосет кровь, пока не наполнит вены и не насытит плоть, а после, вполне довольный, уходит своей дорогой, будто насосавшийся досыта клещ, однако в здешних краях, где земля для возделывания бесплатна, хватает тех, кому требуется земля, да побольше, получше, и, разумеется, люди, чтобы ее возделывать, причем чужие угодья, на их взгляд, неизменно лучше. Такие, позволь я им, сожрут мелких крестьян и не поморщатся.

Но я не позволю.

Прошлой ночью в моем саду застрелили насмерть худого, жилистого юношу с длинным кривым кинжалом. Разбуженный грохотом пулевых ружей, я вышел взглянуть на его тело и невольно вспомнил о Шелке, взбиравшемся на стену вокруг виллы Крови с топориком за поясом брюк. Вправду ли этот юноша считал меня человеком таким же скверным, как Кровь? Если да, прав ли был? Мало нам того, что на нас охотятся ингуми, – мы еще сами охотимся друг на друга…

В последний раз отложив в сторону старое перо Орева, я оставил нас с Взморник на борту шлюпа, в ночь далеких огней. Той ночью мне снились неясные, темные силуэты, крадущиеся от костров к берегу, плывущие в нашу сторону, взбирающиеся на борт, ища нашей смерти. Подняв голову, сев, я схватил пулевое ружье и едва не выстрелил, однако в шлюпе не оказалось никого. Тогда я снова улегся под фордек и попросил у Взморник прощения за то, что разбудил ее.

– Я не спала.

Отчего ей не спится, я, кажется, понимал.

– Ты испугана и расстроена, и это вполне естественно. Наверное, рассказывать об этом тебе не хочется, но если хочешь, расскажи, а я выслушаю все, что ты скажешь, и не стану злиться.

– Я злюсь на саму себя, – проворчала Взморник.

– Тогда твоя злость направлена не туда. Тебе на меня злиться следует. Это же я…

На миг (всего лишь на миг) из моих уст словно бы зазвучал голос Шелка. Увы, продлить этот миг мне, как я ни старался, не удалось.

– Так что ты хотела бы мне рассказать?

– Ничего.

– Тогда позволь мне сказать кое-что, а после, уверен, и у тебя найдется, что сказать мне.

Тут я ненадолго умолк, но, не дождавшись возражений, продолжил:

– Во-первых, виноват я, и только я. Ни твоей, ни еще чьей-либо вины в случившемся нет. У меня не имелось никаких причин поступать так, а ты сопротивлялась изо всех сил. Ты…

– И зря. Нельзя ведь было, – пробормотала она, словно ребенок, словно девочка лет пяти. – Я же знаю, что сделала тебе больно.

– Но я причинил тебе куда больше боли.

Это оказалось столь абсолютной, всеподавляющей правдой, что продолжать я не смог.

– И поделом.

– Ничего подобного. Ничего подобного ты не заслуживала и не заслужишь в жизни. Ты в полном праве злиться на меня со всей яростью сердца. Это второе, что мне хотелось сказать, хотя нынче днем я об этом уже говорил. Прикончи ты меня спящим, никто бы не смог тебя ни в чем упрекнуть.

– Я сама. Сама чувствовала бы за собой вину.

– А мне это пришло в голову еще до того, как я уснул… и, правду сказать, я надеялся, что ты так и поступишь.

– Нет! – воскликнула Взморник, так буйно замотав головой, что пряди ее волос хлестнули меня по щеке.

– Ладно. Вот тебе третье. Я – дурень, ввязавшийся в дурацкую затею. И изо всех сил стараюсь скрыть это от себя самого с тех самых пор, как отправился в путь. Да, вернуться в Круговорот Длинного Солнца, привезти оттуда так нужные нам сорта кукурузы и прочих семян, новый глаз для майтеры Мрамор и тому подобное – идея резонная, однако это задача для храброго, крепкого, сообразительного человека лет двадцати, а вовсе не для меня. Десять-пятнадцать лет назад я для нее, пожалуй, и подошел бы, но сегодня… Сегодня не просто не гожусь на такие дела – не гожусь до смешного.

– А согласился, потому что боялся, как бы вместо тебя не послали твою жену, – напомнила Взморник. – Ты об этом рассказывал.

– А что, она вполне справилась бы. Храбра, расчетлива, трезво мыслит в любых обстоятельствах. Не стану перечислять собственных недостатков, тебе они уже известны… просто напомню: сам я под это описание нисколько не подхожу.

– Но…

– Что же до поручения привезти сюда Шелка, – повысив голос, продолжил я, – это даже не грезы, и, по-моему, Мозгу с прочими этого вовсе не хочется. Один купец по имени Вейзер так и сказал Мозгу в глаза, при мне, и нисколько не ошибался. Все их разговоры насчет приглашения Шелка в Новый Вирон – не более чем уловка, хитрость, чтобы вовлечь в эту затею меня… а не удастся меня, так Крапиву. Дешевая, банальная хитрость, которую сразу же раскусили бы даже Копыто со Шкурой.

– Ты был прав, – повернув ко мне голову так, что ее теплое дыхание защекотало ухо, прошептала Взморник. – Теперь мне тоже есть что сказать. Можно?

– Конечно.

– Хорошо, только ты сначала закончи. Ты ведь назад не повернешь, я знаю. Не повернешь, что бы ни говорил.

Сдержать рвавшегося из груди вздоха я не сумел.

– О том, что я дурень, сказано уже было. Слово дано, а стало быть… Но тебе-то вовсе не обязательно лететь со мной. Посадочная шлюпка из Пахароку, скорее всего, взорвется, как только тамошние поселенцы попробуют отправить ее в полет. Все на борту погибнут, и тебе, думаю, незачем присоединяться к нам.

– Ты еще что-нибудь, прежде чем лечь спать, сказать хочешь, или теперь моя очередь?

– У меня почти все. В-четвертых и в последних, ты здесь, на шлюпе, не пленница.

Тут мне вспомнился летун по имени Шкиехаан и слова, сказанные ему Шелком, после того как Чистик вызволил Шкиехаана из Хузгадо, и, конечно, как мы с Крапивой воссоздавали их разговор в нашей книге.

– Ты – моя гостья, пускай хозяин и принимает тебя хуже некуда. Хочешь уйти – пожалуйста. Хоть сейчас. Либо когда придем в Пахароку или любое другое поселение.

На этом я умолк.

– Ты, Бивень, ждешь, что я опять прыгну в море? – спустя какое-то время пробормотала она.

– Да, – подтвердил я.

– Прыгать в море я пока не собираюсь, и теперь моя очередь говорить. Пока ты спал, я старалась забыть…

– И, по-моему, упрекнуть тебя не в чем.

– Нет, не то, что ты думаешь. Забыть я старалась воду и все, что в ней делала. Всякий раз, как вспомню что-нибудь из случившегося там, думаю о случившемся с тех пор, как я здесь, с тобой, о какой-нибудь мелочи или о твоих словах, и заменяю одно другим.

Мне в подобное не поверилось сразу и не верится до сих пор.

– И получается?

– Еще как! – горячо подтвердила Взморник. – И у тебя получится.

Высказанные вслух мои сомнения на сей счет явно пришлись бы некстати.

– Это первое, что мне хотелось сказать. Вот, говорю. Зря ты подумал, будто я злилась или боялась. Зря. Я вспоминала и забывала.

На протяжении полудюжины мягких, неспешных покачиваний шлюпа она не сказала больше ни слова.

– Второе: я – одна из вас. Как ты и этот мальчишка, хотя он мне вовсе не по душе.

– То есть человеческое существо?

– Да. Я – женщина людского рода. А другие бывают? Вот, например, Малыш. Для него женщины есть?

– Гуски. Самки гуса. Не женщины.

– Ну, значит, я – женщина. Такая же, как твоя Крапива, или Тамаринд, о которой ты иногда поминаешь. Да, женщина… только не умею ей быть.

Я принялся объяснять, что помогу ей всем, чем сумею, однако учиться ей было бы куда лучше на примере настоящей женщины. Вот, например, будь с нами Крапива…

– Я учусь у тебя.

Возможно, подходящий ответ на сей случай и существует, но в то время мне такового в голову не пришло и сейчас, честно сказать, не приходит тоже.

– Ты называл себя дурнем, ввязавшимся в дурацкую затею.

Прозвучало это в точности как обвинение.

– Да, называл.

– Но ты вовсе не глуп, и я могу это доказать. А после поплаваю. Значит, людям, пославшим тебя за тем добрым человеком, Шелком, он здесь на самом деле не нужен? Так ведь ты только что говорил?

– Именно, поскольку уверен: так оно и есть. По-моему, я понимал это с самого начала, отправляясь в плавание, только не мог заставить себя признаться в том кому-либо… даже себе.

– Хорошо. Стало быть, на самом деле он им здесь не нужен. Думаю, будь они с нами, сказали бы что-то другое, но спорить не стану. Он им не нужен.

– Угу, – промычал я, согласно кивнув и снова, в который уж раз, с тоской вспоминая патеру Шелка.

– Однако я сейчас спрошу тебя об одной вещи, а ты обязательно должен ответить. Обещаешь?

Я кивнул в темноту.

– Отвечу, если смогу. Но, Взморник… если я не ослышался, ты только что говорила, что собираешься поплавать? Нынче же ночью?

Мои вопросы Взморник оставила без ответа.

– Твой ответ и станет доказательством, только отвечай честно. Они нуждаются в нем?

Я раскрыл было рот, собираясь ответить «нет», но не издал ни звука.

– Нуждаются? Ты обещал.

– Я-то уж точно…

Тут мне разом вспомнились наши мечты, грезы о новом, прекрасном, справедливом круговороте, в сравнении с действительностью минувших двадцати лет.

– Да. Нуждаются, я уверен. Но, Взморник, плавать тебе не стоит. Не нужно. Особенно ночью, и даже днем, пока раны не заживут.

Взморник повернулась на бок, спиною ко мне. Лежа навзничь, я чувствовал спиной ровное, неспешное движение шлюпа, а когда бы ни поднял веки, взгляду открывались россыпи ярких, холодных звезд, летящих вдаль вдоль западного горизонта. Если Взморник требовалось многое позабыть, мне нужно было вспомнить гораздо больше и обдумать все это со всей возможной честностью перед самим собой. Этим я в меру сил и занялся.

– Есть хочется, Бивень, – пробормотала Взморник около часа спустя. – Ты завтра добудешь чего-нибудь… только не рыбы?

– Добуду, – посулил я. – Конечно добуду. Постараюсь добыть.

Как к нам подобрался Малыш, я не заметил, однако он, услышав мои слова, удовлетворенно фыркнул и улегся у моих ног.

Проснувшись с ростенью, я обнаружил его на прежнем месте, а Взморник исчезла, как не бывало.

* * *

Дождь, снова дождь, дождь весь день напролет. Я, чиня суд, рассмотрел три случая. Блюсти справедливость в столь омерзительную погоду крайне тяжело: что-то такое во мне требует покарать всех без разбору, однако я стараюсь оставаться беспристрастным, а каждому предстающему передо мной напоминаю: если б они сами – всего-то навсего – жили по справедливости, им не пришлось бы являться за правосудием ко мне. Одним все это говорится на один манер, другим на другой, но суть остается той же. И все же хвала Иносущему и всем меньшим богам за то, что сегодня мне не пришлось разбирать уголовных дел! Да, отпечатки его перстов имеются на каждом из этих бранящихся друг с дружкой симпатичных на вид людей цвета глины, но вот беда: в хмурые, мрачные дни наподобие нынешнего их весьма, весьма нелегко разглядеть…

Однако вернемся к событиям, которые я намерен доверить бумаге.

Сколько мне помнится, лежа во тьме рядом со Взморник, на следующий день я собирался идти вдоль побережья на север, пока не найду подходящего для стоянки места, а там сойти на берег и поохотиться, оставив ее приглядывать за лодкой. Проснувшись и обнаружив ее исчезновение, я понял: о продолжении пути не может быть и речи. Она ведь сказала, что собирается поплавать, а не оставить меня навсегда! Вернется, а шлюпа на месте нет, и что тогда?

Увы, Взморник не возвращалась, однако вскоре на борт, изрядно раздувшийся от чужой крови и от самодовольства, вернулся Крайт. Выслушав долгий и, несомненно, кое в чем лживый рассказ о его похождениях на берегу, я описал создавшееся положение. За сим, как и ожидалось, последовала ожесточенная, ядовитая перебранка, и Крайт снова куда-то отбыл. Случилось это, кажется, уже в разгаре утра либо чуточку раньше.

Как легко, как приятно было бы провести наступивший день в тишине и покое… однако для меня он выдался отнюдь не легким, не говоря уж о приятности. Воды на борту имелось в избытке, а вот съестного – ни крошки. Совесть велела сниматься с якоря и продолжить путь в Пахароку, или, по крайней мере, его поиски, но я никак не мог заставить себя так и сделать. Малыш, отправившийся вплавь на берег раздобыть чего-нибудь в пищу, по-моему, не нашел ничего или почти ничего, а сам я, голодный, замерзший, проторчал на борту весь день. Рыболовные лесы улова не принесли, да и пристойной наживки у меня, разумеется, не было (помнится, один из крючков я наживил завязанным в узел клочком парусины). Не час и не два простояв у борта с новым гарпуном в руке, я, кажется, заметил за все это время лишь одну небольшую рыбешку, скрывшуюся с глаз, прежде чем мне удалось сделать бросок.

К затени в шлюп прыгнул, заплясал на сланях жирный синещук. Я сразу же понял: Взморник вернулась. Продев сквозь жабры рыбины веревочный кукан, я опустил ее в воду, с невиданной быстротой развел в ящике с песком огонь, почистил извлеченного из воды синещука, и вскоре ломти рыбы уже аппетитно скворчали на самой большой, из имевшихся у нас, сковороде.

Примерно в этот момент Взморник взобралась на борт, и я принялся благодарить ее.

– Охотой ты ничего не добыл.

Судя по голосу, устала она изрядно. Я, покачав головой, рискнул спросить, откуда ей знать, хотя, вне всяких сомнений, об этом, едва взглянув мне в лицо, догадался бы кто угодно.

– Кабы подстрелил что-нибудь, так не высматривал бы рыбу в море с гарпуном в руках. А где Малыш?

Я объяснил, что на берег ради охоты, вопреки обещанию, не ходил, что Крайт отказался остаться при шлюпе и что оставлять лодку на якоре в открытом всем ветрам месте, без единого человека на борту слишком опасно.

– Завтра пойду поохочусь, – закончил я, – но тебе придется остаться здесь и при первых же признаках скверной погоды сразу же выйти в море.

Взморник пожала плечами, и я понял: назавтра без спора не обойтись.

– Съем кусочек, можно? Помню, я зарекалась есть рыбу, но съем.

Когда мы покончили с трапезой, она попросила меня протянуть к ней руку. Я так и сделал, и Взморник надела мне на палец колечко. Оправа, по-моему, оказалась сделана из белого золота или еще какого-то серебристого металла, не потускневшего, как обычное серебро, а тусклый, сплошь исцарапанный белый камешек выглядел изрядно древним.

– Ты подарил мне колечко, – пояснила она, – а теперь моя очередь.

Ее ладошка – единственная ее ладошка – скользнула в мою.

– Носи обязательно: вдруг снова в яму провалишься.

С этими словами она поцеловала меня, но объяснить что-либо не удосужилась. Сам я в то время даже не представлял себе, что это за колечко (сие мне предстояло узнать в скором будущем), и, разумеется, в жизни не догадался бы, что однажды на Зеленом, в разбитой и разоренной посадочной шлюпке, оно спасет мне жизнь.

Там оно, конечно же, и осталось вместе со всем остальным, а жаль. Вернуть бы его обратно… хотя бы, чтоб помогло мне с Барсатом и порой напоминало о ней.

При помощи талей, и Крайта со Взморник, тянувших вместе со мною канат, и Малыша, толкавшего, приподнимавшего плечами корму, мне удалось вытащить шлюп довольно далеко на берег. Когда тащить его дальше сделалось невозможным, я прибрал блок с канатом, прихватил пулевое ружье, сунул в карман горстку серебряных украшений и пришвартовал шлюп к карликовым, но крепким на вид деревцам с носа и с кормы.

Затем я поднялся на самую высокую дюну, нашедшуюся поблизости, чтобы как следует разглядеть бескрайние плоские песчаные россыпи, местами поросшие густым темно-зеленым кустарником. Особых надежд увиденное не внушало, однако не следовало забывать: в величественных лесах достопамятного острова дичи не оказалось вовсе, зато в развалинах, выглядевших ничуть не более обнадеживающими, мы едва не подстрелили зелюка.

Только спустя минут пять меня осенило, что я впервые твердо стою на берегу земли, нареченной мною самим Затенью, что под ногами моими тот самый неизведанный западный материк, где ждет меня Пахароку и исправная посадочная шлюпка. За спиной тянулось к югу бескрайнее море, на востоке тоже виднелись морские волны, и далеко на севере, кажется, тоже поблескивала морская гладь, однако… Однако к западу суша ширилась, поднималась так высоко, что я вспомнил о родине: там отдаленные земли на севере и на юге плавно скругляются кверху, огибая солнце, и, наконец, смыкаются в высоте, образуя прекрасную, величавую небесную твердь.

– Ну что ж, просторы изрядные, – протянул Крайт, остановившийся рядом, локоть к локтю со мной.

Я твердо, хотя твердой уверенности в своей правоте вовсе не чувствовал, сказал: просторы, дескать, просторами, а Пахароку мы здесь непременно отыщем, причем в самом скором времени.

Крайт только пожал плечами.

– Я помогу по возможности.

– Думаю, прошлой ночью ты наверняка отыскал что-либо полезное.

– Нет.

Тут ветер рванул его мешковатое одеяние, и Крайт задрожал от холода: очевидно, мерз он не меньше, чем я.

– Но ты же сыт. О чем пространно рассказывал по возвращении, да еще дивился, насколько здесь, в таких малолюдных местах, хороша охота. Неужели тебе не выпало случая побеседовать с кем-нибудь?

– А тебе бы, конечно, хотелось, чтоб я с голоду помер?

Нет, отвлекаться на ругань я не пожелал.

– Ты нашел здесь кого-то. Людей отыскал. Потому и сыт.

– Не здесь. Вон там, дальше в глубину берега, – поправил меня Крайт, указав на запад.

– А о Пахароку их не расспрашивал? Наверняка ведь расспрашивал. Что они ответили?

Крайт покачал головой.

– Расспросить кого-либо о чем-либо мне возможности не представилось. Все до единого спали.

– Хорошо, – вздохнул я.

Крайт довольно осклабился, пусть даже не выставив напоказ откидных клыков.

– Ну что-что, а она оказалась еще как хороша.

– Ты на охоту пойдешь? – крикнула Взморник сзади, от подножия дюны, на вершину которой поднялись мы.

– Минутку! – ответил я. – Сейчас спущусь с той стороны!

– Мы там тебя встретим!

Я вновь повернулся к Крайту:

– Хотелось бы, чтоб ты остался здесь беречь шлюп. Сделаешь?

– С радостью, если расскажешь, отчего вдруг обрадовался, узнав, что я не расспрашивал насчет пути в Пахароку.

– Оттого, что меня предупреждали: спросишь, где его искать, народы, дружественные этому поселению, укажут не ту дорогу. Чужих там не любят. Даже таких же людей, как сами.

Крайт, вновь осклабившись, почесал вылепленный с утра подбородок.

– А один из нас к таковым не принадлежит.

Я в свою очередь пожал плечами.

– Пустяки.

– Согласен, папенька. Мы – люди, люди нисколько не меньше, чем вы, что бы это ни означало. Кстати, тебе разве неохота узнать, где я нашел тех людей?

Попробовав приглядеться к его лицу, я тут же отвел взгляд: блеск глаз ингума навевал жуть. Вздумается ему меня обмануть – что ж, ничего не попишешь…

– Мне хочется узнать куда больше, но для начала подойдет и это. Где они?

Крайт вновь указал на запад:

– Видишь вон ту теснину? Прореху в горах?

Я кивнул. От теснины нас отделяло самое меньшее лиг десять.

– По ней течет речушка, причем течет почти прямиком к нам. Приглядишься внимательнее, увидишь, как она блестит тут и там, среди деревьев.

Как я ни щурился, мои глаза оказались не настолько остры.

– Вон там, на берегу, где земля выравнивается и речка течет медленнее, у них шалаш.

– Спасибо, – поблагодарил его я. – А куда речка девается после, сказать можешь?

Крайт отрицательно покачал головой.

– Может, под землю уходит. Песков вокруг хватает. Но этого я точно не знаю: сам по течению не ходил. Может и в море впадать.

– Мы собираемся здесь поохотиться на зелюков… да на любую дичь, которую можно подстрелить и съесть. Как по-твоему, шансы у нас имеются?

Крайт, призадумавшись, окинул взглядом безликий простор, густо поросший кустарником вперемежку с низкорослыми деревцами, совсем как я пару минут назад.

– Скорее, нет, но тут я могу и ошибиться.

– Дичь хоть какую-нибудь видишь?

Крайт вновь покачал головой.

– А что видишь? Ну то есть здесь, поблизости от нас.

– Деревья по большей части.

С этим он, прежде чем я успел его задержать, развернулся и двинулся вниз по склону в направлении шлюпа. Я, проводив его взглядом, соскользнул к подножию дюны с другой стороны – как раз вовремя, чтоб встретить внизу Взморник и Малыша, обогнувших песчаный холм понизу.

– Хотела к тебе подняться, да ногам больно, – пожаловалась Взморник, – а наш Малыш в песке вязнет по брюхо. Песку вперемешку с острыми камешками место под водой. Ну, что ты оттуда увидел?

– Множество всевозможных вещей, – ответил я, имея в виду отнюдь не только знакомство с местной географией. – Только о некоторых из них говорить не хочу. По крайней мере, пока что. А остальное…

Сделав паузу, я в раздумьях почесал бороду.

– Так. Охотиться будем на западе – то есть пройдем довольно далеко почти вдоль линии берега, но постепенно отдаляясь от моря. Чем ближе подойдем к тем горам, тем вернее, по-моему, добудем хоть что-нибудь. Ты как, со мной идти не раздумала?

Взморник качнула головой, и мы отправились в путь.

Дорогой я не раз пробовал показать ей горы, однако, где б мы ни останавливались, весь вид заслоняли ветви да листья.

– Похоже, заплутать здесь ужасно просто, – сказал я. – Придется останавливаться везде, где возможно, и определяться по солнцу. Однако мальчишка говорит, что поблизости есть речушка. Можно держаться ее берегов… только б найти ее.

– Он за ночь добыл что-нибудь?

Вопрос этот сам призывал к откровенной лжи, и я без раздумий ответил, что мальчишка, несмотря на всю свою похвальбу, скорее всего, наелся досыта сырыми моллюсками.

С этим мы двинулись дальше, но не успели сделать и десятка шагов, как Взморник спросила, не встретил ли Крайт кого-нибудь из людей, разжигавших огни, замеченные нами в первую ночь. Я ответил, что, по-моему, встретил, однако мне о них рассказывать не пожелал.

– Может быть, это ты не хочешь рассказывать о них мне?

Сквозь гущу зарослей мы пробирались гуськом – я впереди, Взморник следом, но, очевидно, голос выдал меня с головой.

– Нет, я обо всем рассказал бы охотно, поскольку не на шутку тревожусь и о тебе, и о нас обоих… вот только не знаю, как к этому подойти: ведь об этой части круговорота и людях, ее населяющих, мне не известно практически ничего. Все, на что я способен, – это поделиться догадками.

– Тогда ими и поделись.

Просьба Взморник походила скорее на требование. Малыш, рыскавший впереди, остановился и оглянулся на нас, навострив уши.

Уверенный, что Взморник знает о тех огнях и разжигавших их людях гораздо больше моего, я шумно перевел дух.

– Ну для начала, по-моему, они вовсе не люди.

– Но точно ты этого не знаешь.

– Верно, не знаю. Крайт говорил, что встретил каких-то людей у речушки, которую мне очень хотелось бы отыскать, довольно далеко отсюда. Однако, согласно его рассказу, от моря он удалился изрядно, а те, кто разжигал огни, должны находиться гораздо ближе.

– И он их не видел?

– Не знаю, – ответил я. – Об этом он рассказывать отказался. Раз уж тебе интересны мои догадки, сдается мне, он знал, кто они и что собой представляют, и решил обойти их сторонкой.

Позволь я, Взморник продолжила бы расспросы, но я заявил, что разговорами мы распугаем всю дичь, если она имеется неподалеку, и велел ей помолчать либо вернуться на шлюп и ждать меня там вместе с Крайтом.

Около полудня (при всякой возможности щурясь на солнце, течение времени я представлял себе великолепно) мы вышли к той самой речушке и остановились напиться. Вода ее оказалась холодной и чистой выше всяких похвал.

– Теперь пойдем вдоль нее? – спросила Взморник.

Я ответил, что так мы и сделаем.

– Хочешь отыскать тех людей, которых нашел мальчишка?

– Если сумею.

Напившись, я поразмыслил и принялся разуваться.

– Пожалуй, мне проще всего идти мелководьем.

Ответа Взморник я так и не дождался.

– Ты – как, пойдешь со мной тоже, чтоб плыть не пришлось?

Взморник кивнула.

– Там нам кусты не помеха, – продолжил я (прорубать путь сквозь заросли ножом Жилы мне уже пришлось не меньше дюжины раз). – А пробираясь вдоль берега посуху, я рискую потерять речку на каждом шагу. Крайт говорил, люди, с которыми он встретился, живут с ней рядом. Стало быть, потеряв ее, а после выйдя к ней выше по течению, я могу вовсе их не найти.

Взморник снова кивнула.

– Может, они дадут нам что-нибудь поесть…

– Именно. Нам нужна провизия, теплая одежда и одеяла, или даже шкуры. Что угодно, лишь бы от холода берегло. И сапоги либо туфли для тебя, если у них найдутся.

Поднявшись, я вошел в речку, обнаружил, что освежающая горло вода неприятно холодна, и сдернул с плеч рубашку.

– Вот. Вот что следовало сделать, как только ты выплыла к шлюпу. Возьми-ка. Возьми, надень, и, будь добра, не спорь.

Взморник начала возражать, но, увидев, что только сердит меня, умолкла.

– В Новом Вироне женщины не показывают грудь чужим людям, – объяснил я. – Ходить с обнаженной грудью – все равно что петь ту самую песню, которую ты стараешься позабыть, понимаешь?

– Но ты же мне не чужой, – негромко, еле слышно прошептала она.

– Знаю. Да, из этого правила есть исключения. Но так будет лучше. Надень.

– Ты же замерзнешь. Мне жутко холодно.

Я ответил, что и в рубашке, не слишком-то теплой, промерз до самых костей. После этого мы прошли вверх по течению две-три лиги, а затем вода сделалась просто-таки ледяной. Хочешь не хочешь, пришлось выбираться на берег и дальше идти вдоль реки посуху.

Насколько я могу судить, Затень (другого названия для этого материка у меня нет до сих пор) гораздо холоднее нашей Большой земли. Даже в южных, на наш взгляд, его землях холодней, чем в Новом Вироне, и уж точно намного холоднее, чем здесь, в окрестностях поселения под названием Гаон. Следует полагать, всему виной западные ветры либо неблагоприятные морские течения.

* * *

Найденный Крайтом шалаш мы отыскали только в потемках. Принадлежал он семье из четырех человек – мужа с женой, мальчугана лет двенадцати или тринадцати и пухлой девчушки, на мой взгляд, не старше восьми-девяти. К нашему появлению глава семьи еще не вернулся с охоты, а мальчишка лучил рыбу в реке. Увидев нас, мать позвала его, и он, угрожающе размахивая шипастой острогой, примчался на зов. Мы со Взморник, заулыбавшись, постарались жестами (поскольку Общего Языка женщина, похоже, не знала) выразить дружелюбие.

Ну а девочка оказалась ночной жертвой Крайта. Мертвенно-бледная, несмотря на сильный загар, она лежала навзничь возле костра, лишь изредка, от случая к случаю открывала глаза и, по-моему, за все время, проведенное нами там, не произнесла ни слова. Вспомнив, что слышал от Шелка о Ломелозии и что сама Ломелозия позже рассказывала нам с Крапивой, я постарался знаками объяснить ее матери: девочку-де нужно держать в тепле и как можно обильнее поить, и наконец сам, отыскав у шалаша мягкую шкуру зелюка, укутал ею малышку. Мальчуган, оказавшийся – или, скорее, казавшийся – куда смышленее, принес воду в тыкве-горлянке, как только я, указав на его сестренку, сделал вид, будто пью из горсти.

Вскоре к шалашу, неся с собой пару крупных серых с красным птиц, убитых стрелами, вернулся глава семейства. На Общем Языке он, как оказалось, изъяснялся более-менее неплохо и с ходу завалил нас вопросами о Малыше, поскольку прежде ни разу не видел гусов. Услышав от меня, что Малыш способен понимать наш разговор, он (с некоторыми затруднениями, но весьма горячо, предельно серьезно) объяснил, что так обстоит дело с любыми животными.

– Он слушать. Говорить – нет. Иногда говорить. Давнее время, стригведь – он говорить с мой.

Прежде ни разу не слышавший о подобном звере, я спросил, что же стригведь сказал ему.

Глава семьи отрицательно покачал головой.

– Говорить – нет.

– Менять кровь, – объяснила его супруга, заставив Взморник удивленно моргнуть.

Судя по ее тону, речь шла о чем-то отнюдь не пустячном, и я попросил рассказать об этом подробнее.

– Он-Загонять-Овцы резать рука. Стригведь резать так же.

С этими словами она скрестила руки, изображая обряд смешивания крови, а затем указала вверх. Ее муж с сыном также указали вверх: глава семейства – луком, а мальчуган – острогой. Тогда я, недолго думая, поднял кверху ствол пулевого ружья, чем заслужил одобрительные кивки хозяев, и Взморник, видя это, тоже, подобно женщине, подняла кверху руку.

Приглашение разделить с ними трапезу мы приняли весьма охотно. После ужина я выменял у хозяев на две серебряные булавки мягкую шкуру несколько меньше той, которой укутал девочку, объяснив, что мерзну.

Он-Загонять-Овцы (также обнаженный до пояса) прорезал в середине шкуры дыру для головы, а затем отрезал от края длинный тоненький ремешок и обвязал им меня вокруг пояса, будто брючным шнуром, превратив мое приобретение в грубоватую, но теплую кожаную рубаху с рукавами по локоть.

– Ты остаться, – настойчиво предложил он. – Она-Брать-Ягоды сделать для ты вместе.

Этого «сделать вместе» ни я, ни Взморник не поняли. Тогда он вынес из шалаша пару прекрасно сшитых башмаков из сыромятной кожи, указал нам на швы, и я, возможно, с излишним пылом предложил ему серебряную шейную цепочку, если Она-Брать-Ягоды возьмется изготовить такую же пару для Взморник, так как продемонстрированная нам пара окажется ей чересчур велика. После недолгого спора мы сговорились на том, что башмаки сойдут и без украшений, а я прибавлю к шейной цепочке еще одну, третью булавку.

Стоило нам сторговаться, башмаки Она-Брать-Ягоды сшила менее чем за час, свернув и обрезав кожу вокруг ступней Взморник, проделав в ней дырочки одной из полученных от меня булавок, а затем быстро сшив при помощи большущей костяной иглы. Крой их оказался проще простого: один кусок пошел на подошву и боковины, второй стал носком и верхом, а третий – задником.

Между делом я, изображая неведение, спросил Он-Загонять-Овцы, что стряслось с его дочерью.

– Ингум кусать, – отвечал он, ткнув пальцем во внутреннюю часть собственного бедра.