Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

М. М. Х.: Откуда взялись названия для «Докторов и Островов»?

Дж. В.: Ну, первый из «Докторов», как вам, вероятно, известно, попал в номинационные списки «Небьюлы». Был это «Остров доктора Смерти и другие рассказы» – единственный, насколько мне известно, рассказ, проигравший пункту «Не присуждать». «Не присуждать» собрал больше голосов, чем тот рассказ. Впоследствии (происходило всё это пускай не в самом начале истории «Небюьлы», но близко к тому) выяснилось, что некоторые голосовали за «Не присуждать», полагая, будто таким образом воздерживаются от голосования в данной категории, а вовсе не голосуют за неприсуждение премии вообще… И вот, беседую я с Джо Хенсли (одним из лучших моих друзей, с которым я не виделся уже несколько лет), а он и говорит: теперь тебе нужно написать ещё рассказ, да под названием «Смерть доктора Острова», поскольку все скажут – э-э, вот нам и второй шанс! В последнее мне не поверилось, однако сама идея показалась такой замечательной, что я начал раздумывать, каким бы образом перевернуть изначальный рассказ вверх ногами и вывернуть наизнанку множество ролей, так, чтоб второй рассказ получился зеркальным отражением первого. С задачей я справился, и Джо оказался прав: рассказ удостоился «Небьюлы». А после жена моя говорит: три – сам, знаешь, число хорошее, значит, нужен третий рассказ… Так я и написал «Доктора острова Смерти», после чего решил, что все эти затеи с выворачиванием сюжетов и тем изначальных рассказов туда-сюда… ну, что с ними пора заканчивать.

М. М. Х.: Вы за то, чтоб «Небьюлы» вручались и дальше?

Дж. В.: Да. Премии ведь – отражение их вручителей. Если Американская ассоциация писателей-фантастов прогниёт насквозь, на этом кончится и «Небьюла». Прогниёт насквозь фэндом – утратит всякую ценность и «Хьюго». Ценность любой награды равна ценности тех, кто её присуждает, вот отчего среди служащих Вооруженных сил США медали сейчас не в особой чести.

М. М. Х.: Что вы можете сказать о современном состоянии литературы?

Дж. В.: Самое для меня очевидное на предмет литературы вообще – по-моему, среди ныне живущих нет романистов-гигантов, статью подобных башням… и ещё одно крайне странное, из совсем недавнего: поэзия на пороге смерти. Поэзия! Древнейшая разновидность мировой литературы, бульдожьей хваткой удерживавшая популярность этак около пяти тысяч лет… и вот сейчас её хватка внезапно дала слабину! Не час и не два размышлял я, в чём же тут дело, и, кажется, отыскал ряд обстоятельств, имеющих касательство к сей проблеме, но не уверен, что вправду нашёл ответ. Да, обвинять во всём школы, телевидение и так далее, конечно, проще простого, но обвинения вряд ли окажутся справедливыми… знаете, я готов поручиться: обойдите хоть весь этот отель, однако ни одного человека, способного назвать пять крупнейших из ныне живущих поэтов, вам найти не удастся.

[Джин умолкает, мрачнеет, задумывается о чём-то, но тут же вновь оживляется.]

Дж. В.: По-моему, сейчас у нас начинается подлинный золотой век научной фантастики и современного фэнтези. Фэнтези не знало такого подъёма с самого Средневековья. Научная фантастика подобных вершин не достигала ещё никогда – никогда! Хороших писателей куда больше прежнего, и, что гораздо важнее хороших писателей, хороших читателей тоже становится больше и больше.

М. М. Х.: То есть вы не согласны, что бум миновал?

Дж. В.: Тенденция к спаду, наблюдаемому сейчас, обусловлена общим экономическим циклом. Сегодня у читателя, скажем, пару лет тому назад не готового выкладывать по $8.95 за научно-фантастическую книгу в твёрдой обложке, денег ещё меньше, тогда как за ту же книгу просят уже по $12.95… отсюда и спад, но спад, обусловленный вовсе не тем, что этому человеку расхотелось читать НФ… По-моему, спад, на который ссылается книгоиздательская индустрия, обусловлен скорее общим её состоянием, чем жанром научной фантастики в широком смысле.

М. М. Х.: Какой из ваших рассказов был опубликован первым?

Дж. В.: Первым из моих рассказов увидел свет «Мертвец», напечатанный «Sir» в 1965-м.

М. М. Х.: А какой из романов?

Дж. В.: «Операция “Арес”». Вначале я написал рассказ и отослал его Дэймону Найту для «Orbit». А Дэймон, в то время – рецензент «Berkley Books», ответил: «На самом деле это не рассказ, но из него выйдет замечательная первая глава для романа, и вот контракт на этот роман я вам, если хотите, обеспечу». А я был ещё настолько зелен, что согласился. Зелен, поскольку на самом деле писать хороших романов в то время ещё не умел. Не умел, и «Операцию “Арес”», естественно, особой удачей своей не считаю, однако она стала моей первой книгой. Опубликовали её в 1970-м, а продал я её примерно за три года до завершения. Долгими же оказались эти три года…

М. М. Х.: В то время у вас имелась постоянная работа на полную ставку?

Дж. В.: Да, имелась. Имеется и сейчас.

М. М. Х.: Как же вы всё успеваете?

Дж. В.: Вот вам мой нынешний распорядок дня… меняющийся, разумеется, в зависимости от складывающихся обстоятельств. Встаю я в четверть шестого утра, бреюсь, умываюсь и где-то без четверти шесть уже в подвале, за пишущей машинкой, работаю примерно до семи сорока пяти, а к тому времени у Розмари готов для меня завтрак. Пишу так каждое утро, но когда дело туго, а сроки поджимают, работаю и по вечерам… теперь-то я технический редактор. До этого отработал шестнадцать лет инженером, но теперь – ведущий редактор в журнале «Plant Engineering». А получить эту работу – откровенно говоря, очень хорошую, приносящую немалое удовольствие – мне помог главным образом литературный опыт в сочетании с инженерным образованием.

М. М. Х.: О’кей, далее мне хотелось бы спросить о «Покое», о вашем первом общеизвестном романе и о его появлении. Уж он-то рос органично, писался по плану?

Дж. В.: Нет, какие уж тут, с подобными книгами, планы… Основная идея в том, что умерший преследует собственное сознание, себя самого в прошлом. По-моему, этого-то в «Покое» многие и не понимают. Первая строка этой книги, если помните, такова: «Вяз, посаженный Элеонорой Болд, дочерью судьи, рухнул прошлой ночью». А в финальных главах романа Элеонора Болд приходит к нему просить о разрешении посадить вяз на его могиле, когда он умрёт (увлеклась модой на лесовосстановление или ещё чем-то вроде), а, согласно древней легенде, выросшее на могиле дерево, рухнув, выпускает дух усопшего обратно на Землю. В «Покое» этот дух рыщет по воспоминаниям героя на протяжении всего романа.

М. М. Х.: Кто из ваших героев нравится вам больше всех остальных?

Дж. В.: О-о, трудно сказать. Вправду трудно. Наверное, нужно ответить: Севериан.

[Целиком поглощённый раздумьями о Севериане, Джин совершенно не готов к следующему вопросу, а я только того и ждала. Перехожу к нему исподтишка, старательно сдерживая улыбку.]

М. М. Х.: Приходят ли ваши герои к вам по ночам, во сне, поговорить? А сами вы к ним являетесь, разговариваете с ними в их сновидениях?

[Джин, резко подавшись вперёд, широко улыбается.]

Дж. В.: О, вы решили дать волю фантазии! Жаль, искренне жаль, что у меня нет ответа, достойного этого вопроса. Если уж начистоту, ответить придётся «нет». Однако в действительности со мной регулярно происходит нечто другое, изрядно меня пугающее (помнится, в первый раз у меня просто душа в пятки ушла): своих героев я встречаю наяву, в жизни!

М. М. Х.: О нет!..

Дж. В.: Когда-то я написал книгу, так и оставшуюся неопубликованной. А в книге той вывел девушку – бродяжку, лгунью, но всё-таки добрую, участливую в своём роде… и вот, еду я на машине, гляжу в зеркало заднего вида и вижу её за рулем машины, едущей позади, в точности – в точности! – такую, какой представлял себе визуально. Вот тут мне вправду сделалось страшно, и то же самое происходило со мной ещё пару раз. Гляжу вокруг – вот он, мой персонаж… разговаривает, дышит! На самом деле, оставив в стороне какие-либо притязания на сверхъестественность, каковых всё это, по-моему, не заслуживает, я думаю, причина всего лишь в моей способности представлять себе персонажей настолько реалистично, что подобные им люди вполне могут существовать в действительности.

М. М. Х.: А с Северианом вы ещё не встречались?

Дж. В.: Нет… нет. Пока что не доводилось. Вот это действительно было бы страшно. Севериан… в книге вы его видите изнутри, но для прочих героев книги он выглядит довольно-таки мрачно, пугающе. Ближе к концу книги (то есть «Тени палача») Доркас, проснувшись, видит склонившегося над ней Севериана, а тот ел гранат, отчего его губы и подбородок измазаны красным соком, и изрядно её напугал. Других намёков в книге тоже хватает. Человек он рослый, крупный, с продолговатым, скуластым лицом, резко очерченным носом и взглядом, пронизывающим насквозь. Не слишком бросающийся в глаза, человек, он по-своему весьма достойный, но в действительности не слишком-то беспокоится о боли и страданиях окружающих. О собственных, впрочем, тоже… ведь боль – часть его обыденной жизни с самого детства.

[Стоит Джину умолкнуть, я обнаруживаю, что едва ли не загипнотизирована. Припомнить следующие из заготовленных вопросов оказывается делом нелёгким: голова всё ещё полна мыслей о загадочном Севериане.]

М. М. Х.: Этот герой… он точно в трансе, будто гуляет во сне наяву. О’кей, ваш вклад в повышение уровня научной фантастики и фэнтези неисчислим… [Снова не успеваю сдержать зевок.] Чьё творчество в данной области кажется вам самым увлекательным, инновационным?

[Джин в театральном возмущении вскакивает с кресла, выразительно указывает на меня пальцем.]

Дж. В.: Мелисса! Опять засыпаете?!

[Вновь и вновь обрывает он мои беспомощные возражения, со смехом восклицая: «Нет, засыпаете!» – но, наконец, успокаивается, усаживается на место и отвечает.]

Дж. В.: Урсула Ле Гуин, вне всяких сомнений. Р. А. Лафферти также, и уже сколько лет, однако заслуженного признания он не получил до сих пор… Пришлось бы выбирать самого недооценённого из научных фантастов, пожалуй, назвал бы таковым Рона Гуларта. Ну а из новых авторов выделил бы Сомтоу Сухариткула.

М. М. Х.: А известно ли вам, что в литературе возникло новое направление под названием «творчество Джина Вулфа», и работать в нём может только Джин Вулф? Скажите, как описали бы творчество Джина Вулфа вы сами?

Дж. В.: То же самое я слышал от Харлана Эллисона, во-первых, замечательного, оставив в стороне всякие шутки (а над Харланом, уж поверьте, чаще, чем я, не подшучивает никто), человека, а во-вторых, великолепного писателя… Так вот, однажды Харлан при мне сказал, а я, едва услышав его слова, тут же понял, что это абсолютная истина, что уникальность свойственна творчеству каждого хоть чего-нибудь стоящего писателя… По-моему, произведений Джина Вулфа или произведений Урсулы Ле Гуин не пишет никто другой… хотя люди и склонны твердить, будто старина такой-то – новый… далее следует имя кого-либо из знаменитостей. Г. Дж. Уэллса во второй половине его карьеры именовали вторым Диккенсом, однако «вторых», двойников хоть чего-нибудь стоящих писателей на свете не было, нет и не будет.

М. М. Х.: Уж это точно. А следующие ваши книги…

Дж. В.: Третий том «Книги Нового Солнца» – это «Меч ликтора». Четвёртый том – «Цитадель Автарха». Все четыре тома завершены во второй редакции, поскольку мне вовсе не хочется, выпустив в свет первый том, лишиться возможности изменить что-либо, дабы завершить тетралогию именно так, как она, на мой взгляд, должна завершиться, ради этого я и довёл вторую редакцию всех четырёх томов до конца. Такие вещи – великое преимущество писательства как побочного заработка перед житьём исключительно на гонорары.

М. М. Х.: То есть писатель вы по совместительству? [Ответ мне очень хочется записать, сохранить для потомков.]

Дж. В.: Именно так. По совместительству.

М. М. Х.: Поразительно!

Дж. В.: Да, у меня есть постоянная работа. По сорок часов в неделю, а бывает, и более.

М. М. Х.: Что ж, это весьма обнадёживает.

После успеха «Тени палача» остальные тома «Книги Нового Солнца» снискали дополнительные похвалы. В 1981 г. «Коготь Миротворца» принёс Вулфу вторую «Небьюлу», а в 1982 г. «Locus» удостоил этот роман собственной премии, как лучший роман в жанре фэнтези. В 1983 г. «Меч ликтора» получил Британскую премию фэнтези в номинации «Лучший роман», а в 1984 г. была удостоена Мемориальной премии Джона Кэмпбелла «Цитадель Автарха». Интервью Роберта Фрейзера из «Thrust: Science Fiction in Review» (зима – весна 1983 г.) следует за публикацией «Цитадели Автарха», и здесь игривость, проявленная Вулфом в интервью с Холл, поднимается на новую высоту.

С Джином Вулфом я познакомился в вестибюле, в Ватерлоо, штат Айова, в 1978 г. Он живо увёл меня с довольно скучного, чопорного празднества Ассоциации исследователей научной фантастики, где я не знал ни души, и завязал со мною беседу, развеявшую поэзию в прах. Первоначальное моё впечатление о Вулфе не претерпело существенных изменений и по сей день. Человек дружелюбный, отзывчивый, он наделён изрядным чувством юмора, тонким, и в то же время заставляющим задуматься. На вопросы склонен отвечать коротко, точно, не сыпля подолгу пустопорожними фразами. По счастью, при этом он ещё и весьма терпелив.

Р. Ф.: Начнём, подбросив в огонь чуточку сала. Считаете ли вы рынок научной фантастики своей основной литературной нишей?

Дж. В.: По-моему, я понимаю, что здесь имеется в виду под «рынком» и «нишей». По-моему, вы хотите спросить, считаю ли я, Джин Вулф, себя прежде всего автором, пишущим научную фантастику, не так ли?

Р. Ф.: Чувствую себя точно в волшебной петле времени! Похоже, вы собираетесь задавать вопросы, прежде чем ответите на мои. Что ж, мой ответ: да. Теперь очередь за вами.

Дж. В.: Более-менее, если под научной фантастикой имеется в виду не только собственно НФ, но и фэнтези, и фантастика предположений, и всё прочее – другими словами, фантастика в самом широком смысле этого слова. Другой вопрос – настоящий вопрос, который я задаю себе по сию пору – вот в чём: хочется ли мне оставаться там, где я есть? Если под нишей имеется в виду «постоянное логово»… не знаю. Мне, честно говоря, не хотелось бы, чтоб все мои произведения относились к НФ и продавались только на соответствующем рынке, поскольку я не считаю НФ их все.

Р. Ф.: Попробуем взяться за дело прямолинейнее. По моим прикидкам, писать вы начали в возрасте этак под тридцать.

Дж. В.: Ребёнком я часто болел, и мать читала мне вслух. Позже я много читал сам. А вскоре после того, как окончил школу, почувствовал, что могу писать. Отчего? Сам не знаю. В 1956-м, после того как мы с Розмари поженились, нам потребовались деньги на мебель, и я решил: попробую-ка писать, вдруг да сумею заработать что-нибудь на стороне. Так до сих пор и пишу.

Р. Ф.: По-моему, это не ответ.

Дж. В.: «Этак под тридцать» мне было в 1965-м, когда меня впервые опубликовали, так сказать, на профессиональном уровне. До этого меня печатали в юмористическом журнале колледжа ещё в 1950-м, то есть в девятнадцать лет, а пробовать писать профессионально я начал в ноябре или в декабре 1956-го, уже в двадцать пять. Объяснить, какими долгими оказались эти девять лет… нет, так просто, не прожив их самому, этого не понять.

Р. Ф.: Для каждого писателя рано или поздно наступает день, когда он, глядя на последний чек, или на отчёт о продажах, осознаёт, что литература может стать его основным, единственным занятием. В какой момент это произошло с Джином Вулфом?

Дж. В.: Наверное, когда я продал «Покой».

Р. Ф.: И как? Ещё не подумываете уйти на вольные хлеба окончательно?

Дж. В.: Случается время от времени. Несомненно, рано или поздно я так и поступлю, но сейчас у меня сын учится в колледже, а другой – в старших классах. Разумеется, если вдруг завтра утром с работы вылечу, сяду писать завтра же после обеда.

Р. Ф.: Есть ли у вас любимый из сборников собственной короткой прозы?

Дж. В.: Может, это и глупо, но нет. Нет. В оба вошли по нескольку из моих лучших рассказов, а некоторые из лучших – к примеру, «Детектив в сновидениях» и «Уэствинд» – не вошли ни в один. Однако читателям и читательницам я бы посоветовал непременно, если представится случай, приобрести «Книгу дней». Похоже, сейчас её ужасно трудно достать.

Р. Ф.: А есть ли у вас любимый среди недавних рассказов?

Дж. В.: Да, «Детектив в сновидениях», который я только что упоминал. А ещё «Уголовное разбирательство», похоже, кроме меня, не нравящееся никому, и «Сказка о боге и его Человеке».

Р. Ф.: Кое-что из ваших ранних вещиц купили журналы «Sir» и «Mike Shane’s Mystery Magazine». После этого вы и начали сознательно специализироваться на научной фантастике?

Дж. В.: Нет. Придумав нечто, понравившееся самому, я писал рассказ и отправлял его всем, кто, на мой взгляд, мог бы его принять. Потратил зря кучу времени, не говоря уж о деньгах на почтовые расходы, посылая НФ, фэнтези и детективы в журналы наподобие «Harper’s Magazine».

Р. Ф.: Находите ли вы, что навыки, развитые в то время, применимы и к прозе более крупных форм?

Дж. В.: Да, умение писать рассказы применимо и для романов. Как написал однажды Джек Вудфорд, рассказ – история короткая, а роман – длинная. Что требуется для работы над разными объёмами – рассказами, повестями, романами и так далее, – так это чувство пространства каждой формы. Насколько я знаю, это чувство можно только развить, работая, либо стараясь работать с варьирующимися объёмами. Однако автор, пишущий рассказы, способен, так сказать «выдурить», сляпать роман, заранее распланировав его поэпизодно, написав эпизоды, а после связав их вместе. Конечно, роман получится эпизодическим, но некоторые из эпизодических романов очень даже хороши… примеры вы, думаю, без труда отыщете сами.

Р. Ф.: По-моему, замечательным примером будет «Буллет-Парк» Чивера, однако давайте сосредоточимся на ваших рассказах. Очевидно, годы с 1969-го по 1971-й оказались для вас очень неплохи. Что в вашем стиле изменилось за это время?

Дж. В.: Подозреваю, упомянув шестьдесят девятый, семидесятый и семьдесят первый, вы имели в виду работы, опубликованные, а не написанные за эти годы. Посему, точности ради, позвольте мне перечислить некоторые из нужных рассказов: таким образом, мы оба будем более-менее понимать, о чём у нас разговор. Так-так, посмотрим… «Пол и домик на дереве», «Воспоминания о грядущем», «Loco Parentis», «Ипомея», «Как к нам вернулся кнут», «УЖОСы войны», «Айбем», «Остров доктора Смерти и другие рассказы», «Зловещее авто»… Что ещё? «Против эскадрильи Лафайета», «Рассказ Робота», «Метод Пакерхауза», «Соня, Крейн Вессельман и Китти», «О реле и розах»… А также «Ты, кровоблещущий», «Марионетки», «Король под горой», «Малость Станиславского в малобюджетном кино»… Очевидно, смесь крайне пёстрая. За эти три года появились на свет некоторые из лучших моих рассказов, наподобие «Острова доктора Смерти и других рассказов», а также множество худших (к примеру, «Король под горой» и «Ты, кровоблещущий»). Очевидно (опять-таки), что я учился по ходу дела, однако ещё не осознал разницы между хорошим рассказом и удачной идеей, которую можно воплотить в литературном произведении и, может статься, продать. Сильнее всего в этих рассказах меня поражает, насколько все они коротки. Рискну утверждать, что среди них не найдётся ни одного длиннее десяти тысяч слов. В лучшем из них, «Острове доктора Смерти и других рассказах», семь тысяч слов. В лучшем после него, в «Марионетках» – две тысячи двести. Как видите, в то время я постигал, нащупывал рамки короткой прозы. Проводя параллель с фотографией, рассказы – это отдельные кадрики, тогда как повести и романы – полноценные фильмы.

Р. Ф.: Что из прочитанного в прошлом, какие ещё стимулы вылились в создание «Острова доктора Смерти и других рассказов»?

Дж. В.: Из прочитанного для «Острова доктора Смерти и других рассказов» мне вспоминается только Уэллс и гора макулатуры – причём читалось всё это за годы до его появления.

Р. Ф.: А какие идеи по поводу персонажей, сюжета и так далее, соединившись, сложились в «Смерть доктора Острова»?

Дж. В.: Джо Хенсли в шутку предложил написать рассказ под таким названием, после того как «Остров доктора Смерти и другие рассказы» проиграл голосование за «Небьюлу» пункту «Не присуждать». Обменявшись теориями по поводу основообразующих сценариев, содержащих нужные мне в данный момент смыслы, с Кейт Вильгельм, я решил, воспользовавшись советом Джо (и тем самым поразив его до глубины души), вывернуть сценарий прежнего рассказа наизнанку. Был у меня замечательный, просто чудо, какой замечательный мальчик, значит, теперь нужен мальчишка дурной, гадкий – отсюда и Такки/Николас. Был доктор, кажущийся со стороны злодеем, значит, теперь нужен настоящий злодей, кажущийся со стороны добряком, – отсюда и доктор Смерть / доктор Остров. Был настоящий, несколько мрачноватый остров у Атлантического побережья, значит, теперь нужен искусственный остров на искусственной планете – отсюда остров Колонистов / остров Доктора… и так далее и тому подобное. Мне только что довелось прочесть в «Scientific American» статью о расщеплении мозга. Занудство невероятное, хотя, насколько я понимаю, дальнейшие исследования обещают показать, что в действительности настолько хрупки разумом лишь правши. Мы, леволапые, остаёмся куда более нормальными даже с рассечённым надвое мозгом.

Р. Ф.: Ну а «Доктор острова Смерти»? Это также извращение материала, использованного в двух предыдущих «Смертях»?

Дж. В.: Естественно, отчего он и писался с таким трудом. Время от времени мне предлагают новые вариации названия «Острова доктора Смерти»: «Остров смертельного доктора», «Доктор смертельного острова» и так далее. Однако первый я сделал, поменяв полярность элементов сюжета второго, а после, в «Докторе острова Смерти», сменил полярность элементов двух предыдущих. Выходит, чтоб написать четвёртый рассказ, которым я останусь доволен, придётся сменить полярность всех трёх… а с этим мне вряд ли удастся справиться, да и конечный результат уж точно не будет стоить затраченных сил и времени.

Р. Ф.: Кто первым из редакторов поверил в те ваши ранние рассказы?

Дж. В.: Первым, причём задолго до кого-либо другого, поверил в них Дэймон Найт, известный вам по «Clarion». Позже к нему присоединились Виктория Шохет и Дэвид Г. Хартвелл. Дэймон мне очень нравился всегда и нравится до сих пор. Но в то же время пугает и раздражает. Пугает, поскольку он подлинно человек блестящего ума, причём терпеть не может дураков – его бы воля, подозреваю, погнал бы их всех строем в пропасть, а мне выставлять себя дураком случается не так уж редко. Раздражает же постоянными предложениями заменить одно слово другим, не объясняя причин, и ещё манерой не отвечать на задаваемые в письмах вопросы. Рабочие отношения у нас сложились, можно сказать, вдохновенные, но натянутые, но как писатель я обязан Дэймону гораздо большим, чем кому-либо другому, кроме, пожалуй, матери. Если позволит, при первой же возможности поработаю с ним опять.

Р. Ф.: Дэймон утверждает, что повесть как литературный жанр на грани смерти, и я, как это ни прискорбно, полностью с ним согласен. Считаете ли вы, автор таких вещей, как «Смерти», и «Пятая голова Цербера», и «Форлесен», и «Чудеса электрослепоты», и «Семь американских ночей», что повести ещё стоит писать?

Дж. В.: Думаю, Дэймон полагает, что повесть утрачивает коммерческий потенциал, ну а с художественной точки зрения, разумеется, вполне жизнеспособна. Коммерческое увядание повести – случай особый, непосредственно связанный со смертью журнальной беллетристики. Да, разумеется, мне нравится писать повести, и почти всем прочим писателям, по-моему, тоже. А вот читатели, похоже, как правило, предпочитают совсем короткие рассказы либо полновесные, очень толстые книги. Подозреваю, журнальная повесть – в немалой степени достигнутый редакторами компромисс между писателями, требующими принимать к публикации произведения подлиннее, и читателями, требующими рассказиков покороче.

Р. Ф.: Кто предложил дополнить «Пятую голову Цербера» ещё двумя оригинальными, но тематически связанными с ней повестями?

Дж. В.: Норберт Слепьян. В то время он был редактором в «Scribner».

Р. Ф.: Считаете ли вы это концептуальным успехом?

Дж. В.: Да.

Р. Ф.: А как насчёт «Дьявола в лесу»? Для юношеской литературы настолько нетрадиционно, что… должно быть, в «Follett» долго раздумывали, куда её отнести!

Дж. В.: Ну вот, опять заколдованный круг… Если вы полагаете, что отнести её к книгам для юношества оказалось непросто, так – чёрта с два. Любая книга с главным героем, не доросшим до права голосовать, записывается в юношеские, можно сказать, автоматически. Поверьте, в «Follett» поняли, что перед ними, как только её увидели. Вы «Гекльберри Финна» читали? Так её девятеро из десяти называют юношеской, если не детской. Буду ли ещё писать в подобном ключе? Даже не знаю. Сейчас у меня в работе детективчик с девочкой-подростком в качестве главной героини, однако действие происходит в современной Америке.

Р. Ф.: Попробуете ли вы снова написать нечто юмористическое, наподобие того попавшего в номинационные списки рассказа, «Как я проиграл Вторую мировую войну»?

Дж. В.: Юмористической своей стороне я не позволяю целиком проявляться в творчестве никогда. Поскольку на опыте убедился, что мой юмор обыкновенно встречают со страхом и отвращением. Подозреваю, есть и другие направления, к которым я обращаюсь нехотя. Одно из таких – литературные очерки. Вот эти не продаются вообще, пока писатель не достигнет высот, с которых сможет не мытьём так катаньем уломать издателя на выпуск сборника.

Р. Ф.: Ещё одним видным вашим произведением стал «Герой как вервольф». Что побудило вас написать рассказ, благожелательный по отношению к кровожадному душегубу и людоеду?

Дж. В.: Том Диш, рецензируя этот рассказ, обратил внимание на отсутствие в слове «werewolf» из моего названия конечной E. Работая над рассказом, я этого не сознавал, но, полагаю, он прав. «Werwolf» – также вполне верное, пусть и устаревшее написание, и я им воспользовался, дабы подчеркнуть, что «werewolf» означает «человек-волк». Вспомните: «вергельд» – это вира, цена человеческой жизни. Вспомните также имя главного героя «Покоя»: зовут его Олден Деннис Вир. Видите ли, я всю жизнь сознавал, что не являюсь человеком типичным, одним из простых людей, и время от времени пробую рассказать что-либо с собственной, с иной точки зрения. Севериан, если уж на то пошло – вовсе палач!

Р. Ф.: В этом рассказе есть момент с внезапно заговорившим трупом, что и подтолкнуло Терри Карра в предисловии к ежегодной «Лучшее из…» припомнить анекдот о вашей способности удивить читателя.

Дж. В.: Мне хотелось показать, что раса жертв – в действительности сверхлюди. Именно это обстоятельство и превратило Пола в героя: ведь тигр-людоед, должно быть, тоже считается героем среди собратьев, тигров. Сделать это следовало как можно раньше, в самом начале рассказа, а что может быть более «сверхчеловеческим», чем способность пусть временно, ненадолго, воскресать из мёртвых? Именно таким образом, из материала самого повествования, и вырастает самое удивительное, чудесное, если автор готов отвечать за выбранный материал в полной мере.

Р. Ф.: Кстати, материал «Покоя» показался мне свежим, весьма необычным… не автобиографичен ли он?

Дж. В.: Отчасти, но не особенно. Отец мой родом из Логана, штат Огайо. Мальчишкой я несколько раз ездил туда, и порой довольно-таки надолго, а однажды прожил там около года. Воспоминания об этом много чем помогли мне в работе над «фоном», но это, пожалуй, и всё.

Р. Ф.: Такое ощущение, будто «Покой» рассказывает нам некий сид, упомянутый на последних страницах книги. Некое бессмертное существо, живущее, постоянно возрождаясь к жизни. Что именно происходит там с Олденом Виром?

Дж. В.: Вир мёртв. Мёртв, и дух его заново переживает его жизнь, путая её с домом, построенным Виром в последние её годы. Вспомните: в конце книги мисс Болд просит о разрешении посадить дерево на его могиле. Падение этого дерева в самом начале, согласно старинному суеверию, освобождает дух Вира.

Р. Ф.: Вопрос из области спонтанных ассоциаций: что первым делом приходит вам в голову при упоминании «Операции “Арес”»?

Дж. В.: «Хохот в ночи», моё собственное название для этой книги. От продажи до выхода «Операции “Арес”» в свет прошло три года, а её издания почти никто не заметил. На мой взгляд, работа так себе, ученическая, примерно на уровне средненьких книжек в мягких обложках.

Р. Ф.: А есть ли у нас ещё место для оригинальных романов ученического уровня в мягких обложках?

Дж. В.: Я наблюдаю скромное, но явное увеличение рынка. Романы ужасов идут под горку, юмористическое и научное фэнтези на подъёме… а, впрочем, для хорошей книги, в каком она ни будь жанре, место найдётся всегда.

Р. Ф.: Видите ли вы не раскрытый по сию пору потенциал в области научного фэнтези?

Дж. В.: Разумеется. Научное фэнтези сейчас примерно там же, где пребывала научная фантастика пятьдесят лет назад. Не стану даже гадать, насколько он может оказаться велик.

Р. Ф.: К чему вы относите «Книгу Нового Солнца»? К чистому приключенческому фэнтези или к гибридному, научному? В первом же эпизоде «Тени палача» у вас появляются флайеры и энергетические пистолеты, в «Когте Миротворца» – передача материи на расстояние, а в «Мече ликтора» Агия при посредстве Гефора натравливает на Севериана инопланетных тварей.

Дж. В.: «Книгу Нового Солнца» я отношу к научному фэнтези, под которым понимаю научно-фантастические истории, рассказанные с точки зрения, с привкусом, так сказать, фэнтези. Фэнтезийных элементов – к примеру, магии в фэнтезийном смысле – там нет. Есть путешествия во времени, однако это уже не из фэнтези, а из НФ. Есть гипнотизм, ловкость рук и ещё кое-что, но всё это взято если не из мира науки, то из реального, обыденного мира.

Р. Ф.: В таком случае научное фэнтези обременено необходимостью объяснять всё, кажущееся фантастическим или невозможным. Существуют ли некие тонкие, ненавязчивые методы подобного объяснения, помимо этакой неуклюжей объяснительной опухоли, нароста в конце сюжета?

Дж. В.: Нет, методов на этот случай не существует. Если держаться манеры что-либо объяснять, от этой опухоли – в конце ли, в середине, в начале, где большинство авторов, похоже, предпочитает её помещать – никуда не деться. Тут фокус в том, чтоб разбросать по тексту подсказки, избавляющие от необходимости объяснять, что к чему. Отчего «фокус»? Во-первых, это отнюдь не просто, а во-вторых, кое-кто из читателей всё равно ничего не поймёт. Наверное, к сему можно добавить, что порой без этой опухоли просто не обойтись. Обычно подобное происходит в детективных либо псевдодетективных произведениях, где сюжет разворачивается вокруг того, как некий персонаж расследует что-либо и говорит: «Элементарно, Ватсон…» С научной фантастикой и научным фэнтези такое случается крайне редко, однако ж случается. Взять для примера хотя бы вторую сцену с Доркас и Северианом в «Утином Гнезде» из «Меча ликтора».