Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Однако гость ни на миг не оторвал глаз от земли.

– Нет, Твоё Высокомудрие. Если б я привёз с собой Свина… если бы я хоть каким-то образом мог…

– Воздержаться. Стерпеть. Ради детей, а? Что, если ради, так сказать, мелюзги?

Ответа не последовало.

– Мм… церемония? Обряд бракосочетания, э? Помнишь его?

– Помню, Твоё Высокомудрие.

– Хорошо ли? Э-э… отчётливо?

– Во всех подробностях, Твоё Высокомудрие.

– Моё… мм… назидание. Урезанное, э? Да… э-э… сокращённое, в то время как священный огонь… э? Но прежде… мм… гадание. Ты ведь… э-э… внимал ему должным образом, а?

– Надеюсь, да, Твоё Высокомудрие.

– Я… мм… подошёл к амбиону, а? Взял Писание?

– Да.

– Ну, а… мм… засим? Что дальше, патера? Будь добр, пролей свет.

– Ты отыскал тот стих касательно брака…

– Нет! Нет… э-э… ошибаешься. Путаешь. Перед тем?..

– Минутку… – Указательный палец гостя, будто бы сам собой, начал вычерчивать кружки на правой щеке. – А-а, вспомнил! Открыл ты Писание – видимо, наугад, прочёл стих и словно бы отверг его, а затем обратился к стиху о браке.

– Огласил ли я первый стих… э-э… во всеуслышание, патера?

– То есть прочёл ли его вслух? Нет, прочёл ты его про себя, безмолвно, а после открыл книгу в другом месте.

– Составил ли ты… мм… некую гипотезу, в силу каких причин я… мм?

– Всего-навсего самую очевидную, Твоё Высокомудрие, – охваченный необъяснимым леденящим ужасом, ответил гость. – Подумал, что первый стих не подходит для свадьбы.

Ремора встряхнул головой, откидывая со лба пряди жидких волос.

– Нет, к случаю он вполне… мм… подходил, патера. Твоё же собственное выражение, а? Подходил… э-э… весьма и весьма. Как нельзя лучше. Бесспорно, но я… мм… отверг, э? Тем не менее. Ошибка. Э-э… гордыня. Знаю всё лучше богов, э? Казалось бы, в мои… мм… лета следует быть мудрее, – забормотал он и поднялся на ноги. – Не оскорбит ли тебя… э-э… кратковременная отлучка? Я вскоре вернусь, а ты… э-э… надеюсь, одиночество не помешает тебе наслаждаться… мм… приятной погодой?

– Разумеется, Твоё Высокомудрие. Разумеется, я тебя подожду.

– Манифик. Э-э… колоссаль! Надолго я не задержусь.

– Шёлк… Хор-роший! – крикнул ему на прощание Орев.

Провожая Ремору взглядом, он слегка успокоился, руки его замерли на коленях. Прошла минута, другая. Запевший в ветвях облюбованного Оревом дерева крапивник издал пару трелей и, не прекращая пения, полетел прочь.

– Бедный Шёлк! – с искренним состраданием заметил Орев. – Бедняжка, бедняжка! Бедный Шёлк.

Гость Пролокутора, встав со скамьи, принялся мерить крохотный садик шагами – налево, к причалам и морю, направо, к горам и фермам, и снова налево.

– Я – пленник в темнице, – сообщил он Ореву, – а тот рослый человек в чёрном вскоре вернётся с моим смертным приговором, и я, зная об этом, не вижу пути к спасению. Будь добр, передай Крапиве, что я люблю её. Сделаешь? Передашь?

– Птичка – сказать!

– Благодарю тебя.

Вновь сев, он спрятал лицо в ладонях.

– И Жилу я тоже любил. И Копыто, и Шкуру, и Крайта. И Джали, и Взморник. Правда, любить кого-либо из них мне, Орев, вовсе не следовало: они ведь почти так же себялюбивы, как и я, но вот поди ж ты… я их любил и спросил ту, Старшую Сциллу в Круговороте Красного Солнца, как отыскать Взморник вновь.

Орев пронзительно свистнул.

– Старшая Сцилла объяснила мне, как разыскать её здешнюю сестру. В этом и заключался наш уговор, но её объяснениями я не воспользовался. Не воспользовался и ни за что не воспользуюсь, пока Крапива жива.

– Шёлк… Хор-роший!

– Да, Шёлка я любил сильней, крепче всех. Старался во всём брать с него пример, и… и погляди, как всё испакостил! В кои-то веки мне дали возможность действительно сделать для него что-либо, и я оплошал. Опозорился самым прискорбным образом.

Последние его слова услышал Ремора, вернувшийся в садик с потрёпанным томиком в руках.

– Ты вовсе не… мм… не промахнулся мимо цели… э-э… Бивень. Да, Бивень.

– Твоё Высокомудрие сверх меры добр ко мне, но я-то знаю. Знаю.

– Возможно, ты не приметил… мм… упустил из виду, что я называю тебя патерой? – продолжил Ремора, усаживаясь на прежнее место.

– Приметил, Твоё Высокомудрие. Так меня именуют многие, из-за этих вот риз. Да сам-то я знаю, что в сан авгура не возведён, однако, как правило, уже не возражаю против сего обращения: очень уж надоело поправлять всех вокруг через слово.

– Понимаю… э-э… сознаю, – приподнимая книгу, ответил Ремора. – Хресмологическое Писание, э? Из твоего собственного, родного Квартала Солнечной Улицы. Спасённое из… э-э… из пламени. Мною, патера. Видишь, как опалён переплёт?

– Вижу, Твоё Высокомудрие, – подтвердил гость, с опаской, словно змеи, коснувшись выцветшей кожи. – Вижу. Надо же… неужто то самое, принадлежавшее Шёлку? Тот самый экземпляр, по которому он гадал… гадал в начале каждого мантейона, когда я был мальчишкой?

– Э-э… мм… нет. Не совсем… э-э… патера. Однако ты… мм… почти попал в цель. Если и промахнулся, то… э-э… ненамного. Итак, к делу, а? Позволь-ка…

– Разумеется, Твоё Высокомудрие.

– Остер-регись! – каркнул с дерева Орев.

– По нему я гадал во время недавнего… э-э… бракосочетания. Искал… искал, э? Выискивал со всем вниманием тот самый стих, который в итоге отверг. Несправедливо. Обуянный… э-э… гордыней, я… мм… рассудил, что тебе лучше не… мм? Но ошибся. Ошибся. Однако ж отнюдь не… не непоправимо, а? И сейчас искуплю. Искуплю грех гордыни. Восстановлю справедливость.

Тупая боль, просыпавшаяся порой в груди гостя, напомнила о себе снова. Вдыхая как можно глубже, он вспомнил мечи из башни палачей. От мужчин, приговорённых к усекновению головы одним из таких мечей, требовалось опустить голову на плаху, и многие из казнимых проделывали это с изрядным мужеством…

– Будь добр, патера, прочти, прочти… э-э… внимательно. Нужное место я… мм… подчеркнул.

– Представить себе не могу, чтоб в Хресмологическом Писании нашлось такое, чего мне не следует читать либо слушать, Твоё Высокомудрие, – ответил некто другой, некто безмерно далёкий.

– Вот… мм… вот здесь.

Открытая, книга легла к нему на колени. Ухватив её обеими руками, гость поднял зачитанный том повыше, чтоб тень его головы не падала на строки.

 
Так гиацинт, что в горах пастухи попирают ногами,
Смятый, поникший, цветёт, расправляет
свой венчик пурпурный.
 

Стоило ему всхлипнуть, откуда-то из дальних далей донёсся голос Реморы:

– Бивень отнюдь не подвёл нас, патера… кальд. Теперь ты сие понимаешь?

Шёлк согласно кивнул.

Три тома этой повести почти целиком составлены их главным героем, бывшим Раджаном Гаонским, весьма подробно описавшим предпринятые им (?) поиски легендарного поселения под названием Пахароку, трагические приключения на Зелёном, а также правление Гаоном и возвращение в Новый Вирон. Всё это мы, исправив очевидные ошибки, разбив текст на главы, а также, конечно, снабдив тома и главы названиями, оставили в первоначальном виде.

Письменных рассказов о кратковременном пребывании в Старом Вироне и на Западном полюсе он нам, увы, не оставил, однако нередко беседовал с нами о том и другом. В этом томе мы постарались по мере сил воссоздать ход событий, взяв за основу те памятные беседы. Достовернее всего нам представляется момент, вызвавший больше всего сомнений у читавших черновики этого тома, а именно, что он бросил поиски Шёлка, дабы вернуть случайно обретённому другу зрение. Другими словами, согласился отправиться с Хари Мау в Гаон, если Хари Мау доставит Свина на Западный полюс. Оба легко могли бы нарушить слово, однако оба его сдержали. Кому как, а нам троим, хорошо (о чём свидетельствует сия повесть) его знавшим, отнюдь не трудно поверить, что действовал он именно так, как действовал. Читателям же, не верящим в его побуждения, следует помнить, иметь в виду: он ведь не мог точно знать, по-прежнему ли Шёлк находится в Круговороте! Возможно, ему казалось, что Шёлк, покинув пост кальда Старого Вирона, вполне мог оставить Круговорот и улететь на Синий. Не стоит также забывать о вселении высшего, божественного Шёлка в Свина (что, видимо, и подтолкнуло Свина к посещению обители авгура, где жили Шёлк с Гиацинт). Выходит, помогая Свину, он помогал самому Шёлку, не так ли?

Далее, выражаем глубокую признательность Его Высокомудрию патере Реморе, рассказавшему нам об их последней беседе. Разумеется, о подробностях исповеди главного героя Его Высокомудрие умолчал, да нам и в голову не пришло бы допытываться.

После этого разговора с ним виделась только Маргаритка, возвращавшаяся к отцовской лодке за корзинкой с принадлежностями для шитья и заставшая его за погрузкой припасов на борт «Медузы» при помощи однорукой девушки неописуемой красоты. Подобно Копыту, взявшему на себя труд описать события, в которых не принимал участия никто из нас, кроме него, Маргаритка опишет их встречу несколько ниже.

Сия «Книга Короткого Солнца» (как мы её озаглавили) выпущена в свет нами, двумя братьями-близнецами и их супругами, гражданами Нового Вирона, жительствующими на острове Ящерицы, а именно Копытом с Маргариткой и Шкурой с Вадсиг, на втором году кальдствования Лиатрис.

В те времена я ещё знала Копыто (так скоро ставшего мне мужем) только как друга да соученика. Жили мы, как у нас говорится, в Ящерице на Ящерице – то есть в деревне под названием Ящерица на острове Ящерицы, чаще всего тоже называемом просто Ящерицей. Мой отец с братом – рыбаки. Мы с матерью обычно оставались на берегу, хотя помогали им с чисткой и копчением улова, а порой ездили с ними в Новый Вирон торговать рыбой.

Когда я была помладше, матери очень хотелось выучить меня чтению, письму и арифметике, однако сама она меня ни грамоте, ни счёту обучить не могла. Не могла, но, сведя знакомство с Крапивой, отправила меня к ней, учиться всему этому вместе с её сыновьями. За что мы каждую неделю платили одной крупной рыбиной или парой помельче, а завершилось наше соглашение за год до начала данного повествования.

Приглашённые вместе со всеми жителями Ящерицы на свадьбу Шкуры с Вадсиг, мы отправились в Новый Вирон. Нашу лодку требовалось заново проконопатить, и отец решил поставить её там в сухой док, благо и смолы, и пакли у нововиронцев имелось в избытке. Посему мы задержались в поселении ещё на несколько дней, после того как прочие гости с Ящерицы разъехались по домам.

Возвращаясь к нашей лодке по упомянутой выше надобности, я, к немалому собственному удивлению, столкнулась с высоким седоволосым человеком, которого Копыто с братом называли отцом. Сам он тащил на спине мешок картошки, а ещё два мешка, куда больше, взвалил на плечи ручного гуса. Думаю, в одном лежали яблоки, а в другом ветчина и копчёное мясо других сортов.

Видевшийся со мной пару дней тому назад, на свадьбе, он тут же узнал меня и поздравил с тем, что мне посчастливилось пережить нападение ингуми. Я без утайки ответила, что наверняка погибла бы, не приди мне на выручку Копыто, и показала бинты на шее. Так мы дружески побеседовали о свадьбе и последовавшей за нею баталии, а когда подошли к его лодке, он представил меня Взморник, грузившей на борт припасы, той самой девушке, сыгравшей столь видную роль в первом томе сей книги. Сил у неё (для девушки, разумеется) имелось в избытке, однако кое с чем управляться ей было весьма затруднительно, и я начала помогать им – и ей, и железнолицей сибилле. Должна заметить, при всей красоте Взморник – белоснежная кожа, лазурно-голубые глаза, светлые волосы и так далее – в ней чувствовалось что-то звериное. Мне лично с первого взгляда сделалось ясно, что доверяет она только «отцу», а в любого другого вонзит длинный нож с той же лёгкостью, с какой я потрошу рыбу.

– Вечером мы отчалим, – сообщил он мне. – Не согласишься ли ты передать мои прощальные слова Копыту со Шкурой? Крапива прощается с ними сама, к чему забивать ей голову моими напутствиями?

Я слегка оробела, замялась, и тогда он объяснил:

– Понимаешь, боюсь я сам… я ведь в некотором роде погубил их отца, хотя – Иносущий тому свидетель – не желал ему ничего дурного. Не хочется мне теперь сталкиваться с его сыновьями лицом к лицу, да и дел у нас перед отплытием ещё куча. Быть может, ты согласишься оказать мне такую милость?

– Птичка – сказать! – объявила его ручная птица.

– Известное дело, уж ты-то всё передашь им наверняка, – согласился он, – но мне хотелось бы, чтоб то же самое сделала эта девушка. Как, Маргаритка? Согласна ли ты передать им моё «прощайте»?

Я спросила, куда они собираются, и Взморник ответила:

– На поиски Пахароку. Там должна найтись исправная посадочная шлюпка. Не найдётся – значит, прибудет со временем, и если её не отдадут нам, мы заберём её.

– Обратно, в Вирон, – призналась старая сибилла.

– К звёздам! – подытожил он сам.

Вскоре после этого я их оставила, отправилась к отцовской лодке за швейными принадлежностями, но думала только о свадьбе, о том, как там всё было красиво до нападения ингуми. И вовсе не помышляла обо всех этих книгах, оставленных им на Ящерице, поскольку ещё ничего о них не знала, хотя после трудилась над ними не одну сотню часов.

Неяркая мерцающая звёздочка, которую старики зовут Круговоротом, сделалась тусклее, чем когда-либо. Минуту назад я вышла наружу взглянуть на неё, и, хотя смогла разглядеть её в подзорную трубу, невооружённым глазом она уже не видна.

Надеюсь, и он, и его жутковатая девушка, и Крапива, и старая сибилла, и их птица там, внутри, держат курс через бескрайнее, куда больше нашего, море к новым, чужим, неизведанным островам. Доброго улова! Доброго улова! Доброго улова! Доброго улова! Доброго вам улова!

Тени Нового Солнца

Марджори Макгиверн, бабушке, не дождавшейся завершения этой книги

П. Р.

Джин Вулф – один из виднейших американских писателей второй половины двадцатого столетия. Работает он в области фантастической литературы (включающей в себя ужасы, фантастику научную и фантастику предположений), в силу чего его значимость очень и очень недооценена как за пределами, так и (порой) в рамках жанра. Тем не менее его перу принадлежит ряд самых стилистически самобытных, структурно сложных и интеллектуально насыщенных художественных произведений, увидевших свет в последние годы. Родившийся в 1931 г., инженер по образованию, католик по убеждениям и писатель по склонности, Вулф обладает тончайшим литературным мастерством, пока что не получившим заслуженного внимания широкой публики и академических кругов. Бесспорно, произведения Вулфа обманчивы и в сюжетах, и в темах, и даже в намёках, и в интертекстуальности, и крайне запутаны с точки зрения структуральной, однако разнообразны, энергичны, вызывающи и занимательны. Разнообразие его творений обусловлено не только неоднородностью тем, варьирующихся от приключений священнослужителя на борту корабля поколений в «Книге Длинного Солнца» до событий, разворачивающихся вокруг страдающего потерей памяти древнегреческого воина в «Воине тумана» (1986 г.) и «Воине арете» (1989 г.). Не основывается оно и исключительно на мастерстве в работе с различными формами, начиная от коротких рассказов и заканчивая многотомными эпопеями. В равной степени оно объясняется его выдающейся повествовательной многогранностью (имитируя типичную американскую старшеклассницу, в «Пандоре от Холли Холландер» (1990 г.) Вулф столь же убедителен, как и в роли фантома, блуждающего по собственным воспоминаниям в «Покое» (1975 г.)); стилистической изобретательностью, проявляющейся, например, в контрасте между сухой прозой «Рыцаря-чародея» (2004 г.) и барочной витиеватостью «Книги Нового Солнца» (1980–1983 гг.), а также замысловатыми хитросплетениями рассуждений о теологии, вере, эволюции, философии и психологии. Нет, это вовсе не значит, что Вулф склонен писать статично, нудно: в действительности всё как раз наоборот. Его рассказы и романы полны жизни, событий, драматизма – то есть захватывающи не только интеллектуально, но и эмоционально. Произведения Вулфа кипят энергией, изощрённой, неугомонной витальностью.

Вполне вероятно, сложность творчества Вулфа мешает литературоведам и критикам пространно обсуждать данную тему. Действительно, читать Джина Вулфа – а особенно писать о нём – занятие довольно рискованное. Это автобиографический труд, исповедь, признание собственного недоумения либо изумления, либо даже тщеславная похвальба испытанными озарениями. И всё-таки изощрённость, разнообразие тематики, коллективное воздействие его творчества на читателя – всё это призывает к более глубокому изучению. Предполагается, что наша скромная подборка публицистических статей и интервью может вдохновить литературоведов будущего посвятить себя обсуждению новых интерпретаций произведений Вулфа, а не принимать за истину в последней инстанции догматические суждения, основанные скорее на заёмной мудрости, чем на подлинно критической либо оппозиционной мысли.

Написавший «Книгу Нового Солнца», «Книгу Длинного Солнца» и «Книгу Короткого Солнца» (1999–2001 гг.), в этом сборнике Вулф представляет нам Книгу Теней. Как обычно, здесь всё не то, чем кажется с виду, поскольку эти тени – вовсе не бесплотные тени, растягивающиеся в длину и укорачивающиеся, густеющие либо рассеивающиеся согласно пертурбациям освещения. Тени в этом сборнике незыблемы, словно воображение, могущественны, точно сны, и, как это ни парадоксально, вполне осязаемы.

В «Мече ликтора» (1981 г.), третьем томе «Книги Нового Солнца», гомункулюс Бальдандерса, доктор Талос, озираясь, спрашивает главного героя, Севериана:

– Оглядись вокруг… Неужели не видишь? Всё именно так, как он говорит.

– О чём ты? – шепчет в ответ Севериан.

– О замке? Чудовище? Человеке учёных занятий? Мне самому только что пришло в голову… Ты ведь наверняка понимаешь: тени важных событий прошлых времён накрывают целые эпохи, и в точности так же ныне, когда солнце клонится к закату, наши тени стремительно тянутся в прошлое, дабы растревожить мечты человечества.

Наблюдение доктора Талоса – прямая аллюзия на «Франкенштейна» Мэри Шелли (1818 г., исправлен и дополнен в 1831 г.) и его кинематографическую трактовку, созданную Джеймсом Уэйлом – постулирует взгляд на историю как тень, отбрасываемую освещённым предметом. Сконденсировав срок существования Урд в одном-единственном дне, доктор Талос предполагает, что восход солнца – допотопный рассвет Урд – посылает в будущее длинные тени доисторической эпохи, и там, в будущем, они формируют культуры, ландшафты, судьбы. Как указывает в «Книгах из “Книги Нового Солнца”» Вулф, в конце этого долгого-долгого дня, в то время как Урд чахнет под гибнущей звездой, покрасневшее, склоняющееся к закату солнце шлёт постисторические тени в прошлое, где они становятся сновидениями, фантомами, тревожащими мечты. Эти-то химеры, в свою очередь, и придадут форму будущему, придавшему форму им же самим.

Если доктор Талос умозрительно представляет себе историю в виде проекции солнца, литературную карьеру Джина Вулфа вполне можно назвать проекцией «Книги Нового Солнца». Перед её публикацией, в промежутке от 1980-го до 1983-го, читатель мог отыскать предзнаменования, тени, отбрасываемые в будущее тетралогией Вулфа и её продолжением, «Урд Нового Солнца» (1987 г.), в темах, литературных приёмах, причудливых образах предшествовавших всему этому рассказов, повестей и романов. После её публикации (воспользуюсь красноречивым выражением Майкла Андре-Дрюсси) основные проблемы Урдского Цикла накрыли длинными тенями следующие произведения. Их можно найти в инверсиях и параллелях романов «Воина», в примыкающих к тетралогии книгах Длинного и Короткого Солнца, а также в духовных и нравственных конфликтах дилогии «Рыцарь-чародей».

Однако тени «Книги Нового Солнца» можно отыскать не только в художественных произведениях Вулфа. Разумеется, они накрывают и все интервью, данные Вулфом на протяжении писательской карьеры, и как опубликованные, так и не попавшие в печать статьи о творческом процессе (а более всего заметны на «Замке Выдры» (1982 г.), книге о создании «Книги Нового Солнца», впоследствии перепечатанной в «Замке дней» (1992 г.)). Как ни забавно, именно эти тени озаряют художественные произведения Вулфа, являя взгляду бесценные, захватывающие образцы осязаемой мудрости автора.

В этом сборнике Вулф делится с нами собственными взглядами, подходами к читателям, писателям и писательскому ремеслу. Часть первая, «Бескрайние луга былых времён», составлена из четырнадцати интервью, данных Вулфом на протяжении литературной карьеры. В самом раннем, взятом Малколмом Эдвардсом для журнала Британской ассоциации научной фантастики «Vector» в 1973 г., Вулф излагает интервьюеру краткую биографию, рассказывая о молодости, об обстоятельствах, подтолкнувших его к стезе научной фантастики, о долге перед Дэймоном Найтом и о событиях, сопутствовавших изданию его первого романа, «Операция “Арес”» (1970 г.). Здесь же, как и в других интервью, Вулф упоминает о собственных литературных ориентирах, однако сравнивать его с Диккенсом, Кестлером, Кафкой, Честертоном, Киплингом, Набоковым или Прустом не стоит. Да, отыскать влияние этих авторов в его творчестве можно, однако Вулф – писатель вполне самобытный, истинный апологет оригинальности. То есть преобразует любые темы и стили, к каким бы ни прибегал, в нечто подлинно «вулфовское». Всё это тени в тенях, подтексты, сопровождающие скромные, простодушные рассуждения Вулфа. Обсуждая «Пятую голову Цербера» (1972 г.), её появление на Милфордской литературной конференции 1970-го и дальнейшее преображение в три взаимосвязанных повести по распоряжению Норберта Слепьяна, в то время заведовавшего отделом научной фантастики в «Scribner», он не упоминает об истинных достижениях в тексте даже намёком. Завораживающая сложность и неоднозначность подлинности превратила традиционную для научной фантастики историю колонизации из рассказа о позитивной экспансии человечества в непростой постколониальный диалог между колонизаторами и колонизируемыми. Как таковая, «Пятая голова Цербера» до сих пор остаётся одним из самых хлёстких, действенных, тонких обвинений по адресу колониализма в современной литературе.

Постижение сути рассуждений и комментариев Вулфа крайне важно для лучшего, полного понимания его творчества, и переиздание его интервью с Эдвардсом и другими предоставляет читателям Вулфа и литературоведам прекрасную возможность по-новому оценить его творчество. Например, в интервью с Джоан Гордон 1981 г. Вулф не только обогащает познания читателей о собственной юности, но также подчёркивает, сколь опасно принимать принадлежность к католической вере за готовый метод интерпретации его трудов.

– В смысле религиозном, – говорит он, – я – католик, причём не на словах, а воцерковлённый, верящий в хлеб и вино как плоть и кровь Христовы, однако это говорит о моих религиозных убеждениях куда меньше, чем вы считаете.

В самом деле, так оно и есть. Как объясняет он сам:

– Собственные религиозные воззрения я, подобно любому думающему человеку, вырабатываю, развиваю по сию пору.

Высказанное в 1981 г., это замечание остаётся справедливым на протяжении всей литературной карьеры Вулфа, что особенно наглядно демонстрируют приключения духа в «Книге Нового Солнца», «Книге Длинного Солнца», «Книге Короткого Солнца» и «Рыцаре-чародее». Что есть серия «Солнц», как не описания путешествий – физических, эволюционных, межвременных и духовных? Сложенные воедино, все они подразумевают путешествие высшего плана, духовный путь, пройденный самим Вулфом от неопределённостей, мороков «Книги Нового Солнца», через моменты откровений, ниспосланных Иносущим (по всей вероятности, христианским Богом) в «Книге Длинного Солнца», к итоговому мистическому единству «Книги Короткого Солнца». Как таковые, они составляют одно из длиннейших, сложнейших повествовательных переходов от психического наваждения к духовному просветлению в художественной литературе вообще. То есть по сути своей и являются развитием затейливых метафизических верований сложного, «думающего» человека.

Учитывая успех «Книги Нового Солнца», обеспечившей Вулфу и его творчеству куда более широкую известность, чем «Пятая голова Цербера», приснопамятная история о призраках под названием «Покой» (1975 г.) или средневековая сказка о нравственном выборе и коварном обмане «Дьявол в лесу» (1976 г.), неудивительно, что во время её публикации его интервьюировали так часто. В беседах с Мелиссой Миа Холл, Робертом Фрейзером, Колином Гринлэндом, Нэнси Кресс и Кельвином Ричем Вулф обсуждает концепцию и исполнение тетралогии, вкратце описывает её корни, многожанровость, сложность образа главного героя и использование «путешествий во времени». Случайные разночтения в этих интервью лишь делают загадку «Книги Нового Солнца» с её обманутым и в то же время обманчивым, коварным рассказчиком ещё более интригующей.

Самым широкомасштабным из собранных под этой обложкой, вне всяких сомнений, является интервью, взятое у Вулфа Ларри Маккафри для «Science Fiction Studies». Впервые опубликованное в 1988-м, оно оставляет далеко позади рамки обычных вопросов о биографии, источниках вдохновения и литературной деятельности, дабы уделить как можно больше внимания обсуждению природы языка и сознания, увлечению Вулфа причудами памяти, а также куда более глубоким размышлениям об эволюции «Книги Нового Солнца» и её взаимосвязи с предшествовавшими ей романами и рассказами. Что и говорить, настолько наглядная демонстрация интеллектуальной энергии Вулфа – явление крайне редкое.

Совсем не таково интервью, взятое у Вулфа Элиотом Суонсоном. Его перипатетическая структура порождает дискуссии о жанровых экспериментах Вулфа, о его любви к библиотекам и опыте работы с ними, о его отношении к кино, к возможности переноса его произведений на экран, и – самое показательное – о том, что он в связи с собственными произведениями любит меньше всего – о ложных интерпретациях, невзирая на все его стремления к ясности изложения. Сумбурный характер интервью Суонсона свойственен также беседе между Вулфом и Джеймсом Б. Джорданом. Подобный подход вовсе не необычен, учитывая увеличение объёмов наследия Вулфа и расширение круга поднимаемых в его произведениях вопросов, столь же разнообразных, как и обсуждаемые романы с рассказами. В соответствии с последним, интервью Джордана охватывает религиозные и политические убеждения Вулфа, науку, ремесло романиста, Урдский цикл, а также использование Вулфом волка как символа и понятия. Наиболее показательно в этом смысле обсуждение религиозных аспектов произведений Вулфа – особенно в отношении «Книги Нового Солнца» и романа «Двери найдутся», взглядов Вулфа на субъективность мужскую и женскую и, напоследок, подхода к описанию языческого мира в «Воине тумана» и «Воине арете».

Дискуссия Вулфа с Бренданом Бейбером гораздо непринуждённее, хотя и не менее интеллектуальна. Более того, неформальный тон их диалога только усиливает радикальность воззрений Вулфа на фантастическую литературу как «истину человеческого опыта», не говоря уж об остроте критики реализма и материалистической философии в пользу жизни «на животном уровне». Призывы Вулфа видеть вещи как есть, ясно понимать природу объектов и их взаимосвязей – весьма дельный совет любому желающему анализировать хитросплетения внутренних взаимосвязей его наследия.

В «Питере и Вулфе» Вулф обстоятельно, с расстановкой размышляет о своей тридцатилетней литературной карьере, подолгу рассказывает об источниках вдохновения для ряда рассказов и романа «Двери найдутся», после чего разговор плавно перетекает в детальную дискуссию о самообмане и обмане окружающих как повторяющихся темах его художественной прозы. Размышления эти во многом очень и очень интимны, поскольку Вулф рассуждает и о собственной одержимости памятью, и о субъективности восприятия, и о манипуляции индивидом в разных аспектах его личной жизни. Весьма примечательны также взгляды Вулфа на «культурных» читателей, читательскую реакцию на его произведения, а также рассуждения, отчего можно считать хорошим писателя и отчего можно считать хорошим (или плохим) учёного. Из его метких наблюдений можно извлечь немало ценных уроков.

Интервью Лоуренса Пирсона сосредоточено на «Книге Длинного Солнца», на её религиозной стороне и на разнице стилей повествования данного, позднего произведения и «Пятой головы Цербера». Возможно, некоторых читателей удивит подтверждение Вулфа, что Севериан – «вовсе не образ Христа», но христианский образ, хотя это также вопрос дискуссионный. Не менее важно, пожалуй, и то, что Вулф наконец-то расставил все точки над «и» по поводу своего участия в разработке станков для изготовления картофельных чипсов «Pringles». Как ни печально, подавляющее большинство знакомится с результатами трудов Вулфа именно таким образом, а не посредством его значительно более полезных (и куда более питательных) литературных трудов.

В заключительных интервью первой части Вулф беседует с Ником Джеверсом о создании «Книги Короткого Солнца», пространно рассуждая о собственной многогранности в выборе стилей, соответствующих рассказываемой истории и точно отражающих речь персонажей в диалогах. Читатели, интересующиеся разгадкой либо расшифровкой взаимосвязей между различными книгами «Солнц», не без некоторых усилий найдут в интервью Джеверса несколько полезных подсказок от самого Вулфа. Ряд его реплик подтверждает, что «Книга Нового Солнца», «Книга Длинного Солнца» и «Книга Короткого Солнца», взятые вместе, образуют, возможно, самое сложное художественное произведение в рамках жанра.

Второе интервью Ника Джеверса, «Волхв в переписке», дополненное вопросами Майкла Андре-Дрюсси и Джеймса Б. Джордана, – самое беспорядочное в сборнике, однако же как нельзя лучше раскрывает новообретённую политическую актуальность нескольких ранних повестей и рассказов Вулфа, в частности «Семи американских ночей» и «Часа доверия». Приятно также отметить, что в «Волхве в переписке», не в пример многим прочим интервью, состоявшим из откровенных, чистосердечных ответов, Вулф возвращается к прежней манере порой шутливо, а порой и прямо отказываться отвечать на поставленные вопросы и резать на корню предположения, кажущиеся по крайней мере правдоподобными. Завершается интервью обсуждением последнего из произведений Вулфа, дилогии «Рыцарь-чародей», возможно, обещающей стать своего рода «Розеттским камнем» для расшифровки «тем, в великой тайне исследуемых в произведениях из циклов “Брия” и “Латро”». Идея подобной «метахудожественной картографии», выявления подспудных элементов ранних произведений при помощи параллелей из поздних работ, отнюдь не нова. Её эффективность в качестве критического подхода до сих пор под вопросом, однако, как говорит в заключение Вулф: «Интересно будет взглянуть, воспользуется ли им кто-нибудь в сём качестве». Что ж, задача поставлена, но справится ли с нею кто-либо из склонных к экзегетике читателей Вулфа, остаётся только гадать.