Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Возможно. По крайней мере Зелёного.

– А знаешь, мне бы хотелось туда. Может, я разумом повредился, а? Никогда раньше отсюда улетать не тянуло, а тут…

– Не стану отрицать, перелёт через бездну весьма опасен. Однако на Синем вы с Пижмой вполне можете устроить новую жизнь для себя самих и своих детей, куда лучшую, чем здесь, да ещё исполните волю Паса.

– Нет, Бивень, я не о Синем, – возразил Выжлец, – я на Зелёный хочу. Хочу туда, где нужнее всего.

Прежде чем ответить, он лёг, растянулся во весь рост на полу, подложив ладони под голову.

– Храбрый ты человек…

– Вот уж нет! Нисколько, мне ли не знать! Однако… однако…

– Выходит, ты не слишком-то хорошо разбираешься в самом себе.

– Зато я честен, упорен, с головой на плечах, и не пьянствую, и не крушу со зла всё вокруг без разбору. Не бедокур, одним словом. И руками работать умею, и торговлю вести, а значит, могу тамошним пригодиться, очень даже могу!

– Уверен, так оно и есть.

– Надо будет подумать. Только думать придётся долго… наверное, пока малыш у нас не родится, и даже дольше того.

На этом оба умолкли. Какое-то время безмолвие, воцарившееся в стенах полуразрушенной виллы, нарушали лишь завывания ветра снаружи, треск пламени да негромкое дыхание человека, навзничь разлёгшегося у очага.

Наконец Выжлец поднялся, вынул из очага горящую хворостину и снова вышел наружу, а вернувшись, укрыл принесённым с собой одеялом лежавшего на полу.

– Благодарю тебя, – приоткрыв глаза, пробормотал тот.

– Не спишь, значит, – отметил Выжлец.

– Боюсь, что так.

– Нынче вечером ты рассказывал кое-что довольно-таки… как бы сказать… ну, не слишком благочестивое. И сам признал это.

– Анекдот об усопшем крестьянине?

– Ага, и не только. И я спросить у тебя хочу, Бивень… только вопрос, боюсь, выйдет не из приятных. А может, вовсе дурацким.

– И ты опасаешься, что я не приму тебя всерьёз?

Выжлец уселся на пол.

– Наверное, да.

– Ну, если спросишь всерьёз, я и ответить всерьёз постараюсь. В чём же вопрос?

– Вот ты говоришь, есть два бога, нам неизвестных… в смысле, мы знаем: да, есть такие боги, только не знаем их по именам. А ещё говоришь, что Пас сотворён Иносущим, так?

– Да. И богов, и людей – то есть весь род людской – сотворил Иносущий. В Хресмологическом Писании так прямо и сказано, и я уверен, это святая истина.

– А другой безымянный бог… сын Фионы, так? Кто отцом его был, кому-нибудь известно?

– Предположительно, Пас. Фиона считается одной из низших его конкубин, не столь любимой, как Киприда.

– Тогда мой вопрос точно выходит совсем уж дурацким. Я собирался спросить, не могут ли оба оказаться одним и тем же богом.

Лежавший на полу не ответил ни слова.

– Ну, раз уж имена их нам неизвестны… Может, Иносущий – и сын Фионы, и бог вина.

– Что ж тут дурацкого? Наоборот, весьма проницательно. Какая-то пара минут, и ты удивил меня уже дважды! Да, это возможно и вполне может оказаться истиной… но точный ответ мне, разумеется, неизвестен.

– Но если Иносущий сотворил Паса, а Пас – отец винного бога…

– Скажи, Выжлец, видел ли ты Фиону хотя бы раз? В Священном Окне или ещё где-либо?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Вот и я не видел. А как насчёт Паса? Лично я и его не видел ни разу.

– И я тоже.

– Тогда что мы с тобой можем знать о происхождении бога вина и о возможных последствиях подобного происхождения? Какие пределы для Иносущего непреодолимы, а каких словно бы вовсе нет? Помнишь, я рассказывал о человеке по имени Чистик, услышавшем от Сциллы, что в Круговороте Короткого Солнца Паса именовали Тифоном?

Выжлец кивнул.

– Говорила с ним Сцилла устами девушки по имени Синель, в которую вселилась на время: вскоре после этого Синель многое рассказала о пережитом моей жене. Не думаешь ли ты, что Сцилла, вселившись в Синель, покинула Майнфрейм? Или что Сцилла не могла пребывать в теле ещё одной женщины – либо, если уж на то пошло, мужчины – в то же самое время?

– Наверное, могла бы, если бы захотела.

– Ну конечно, могла бы! – Лежавший на полу поднял голову и сел. – Было дело, я собирался рассказать, что случилось со мной и со Свином после того, как мы оставили тебя здесь. Затем решил, что лучше от этого воздержаться… пусть, дескать, Свин сам расскажет обо всём нам обоим, если захочет, а не захочет, так промолчит. Но теперь вновь передумал. Тебе просто необходимо это выслушать. Вы с женой приняли нас как гостей, и, умолчав о случившемся, я отплачу вам чёрной неблагодарностью.

– Это как-то богов касается? – осведомился Выжлец.

– Возможно. Пожалуй, возможно. Как ты сам помнишь, мы вышли наружу, я побеседовал с Мукор, а после, закончив беседу, попросил её поговорить со Свином.

Выжлец кивнул.

– Затем я долго не мог решить, вернуться ли сюда сразу или вначале навестить комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт.

– Жене Шёлка?

– Именно. Жене Шёлка, некоторое время жившей здесь, в этом доме. Красива она была очень: женщин красивее я не видывал в жизни. Встречал с тех пор разве что одну, способную с ней посоперничать, несмотря на увечье…

– А дальше-то, Бивень?

– Так вот, вспомнил я о ней, вспомнил, какой красавицей считал её в те времена, и мне вдруг страшно захотелось отыскать принадлежавшие ей комнаты – не поглядеть, так хоть стены пощупать. В спальне она разрубила азотом каменный подоконник… вот его-то мне и захотелось пощупать, если он до сих пор на месте, и постоять минутку-другую возле того самого окна, из которого выпрыгнул Шёлк. Сколько ни убеждал себя: глупости, дескать, всё это, сюда возвращаться надо, но вот поди ж ты!.. Кстати, упоминал ли я, что Орев меня оставил?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Так вот, он улетел. Поскольку побаивается Мукор, о чём я совем позабыл, а зря. Темень вокруг, разумеется – хоть глаз выколи, так что без Орева пришлось целиком положиться на посох. Одни только поиски двери из комнаты Мукор в коридор заняли минут пять, не меньше. Поразмыслив, я решил вернуться сюда, к тебе, а если по пути забреду в комнаты, по описанию Шёлка похожие на комнаты Гиацинт, тем лучше.

– По-моему, мысль резонная.

– Спасибо на добром слове. Возможно, она и резонна, однако толку не принесла никакого. Выйдя из комнаты Мукор, я в скором времени безнадёжно заплутал и горько пожалел об оставленном здесь с тобой фонаре. Долго бродил вслепую вокруг да около, искал лестницы, а комнаты, обыскав две-три, старался обходить стороной, уверенный, что лестница скорее отыщется в коридоре…

– Понимаю.

– Однако в какие-то комнаты ненароком всё же забрёл и ещё минуту-другую ни о чём не догадывался. А после, сообразив, что случилось, отыскал дверь, прошёл ею, рассчитывая снова оказаться в коридоре, однако попал в ещё одну комнату, куда просторнее первой и при этом, насколько я мог судить, о трёх углах. Не знаю, есть ли у геометров название для подобной фигуры… вроде растянутого в ширину треугольника, только пара углов как бы отсечена. Тут-то я, Выжлец, и понял, причём с абсолютной уверенностью, что именно эта комната служила Гиацинт гардеробной. Разумеется, прежде я ни разу там не был, хотя, как уже говорил, побывал в этом доме многие годы назад, однако тысячу раз думал о ней, представлял её в воображении, и ни на секунду не усомнился, что нахожусь именно в ней. Если тебе угодно в сём усомниться – пожалуйста, я не обижусь.

– Рассказывай дальше, – в который раз поторопил его Выжлец. – Что же ты сделал?

– Ну, мне подумалось: раз уж меня сюда занесло, отчего бы не отыскать и спальню с тем самым окном, из которого выпрыгнул Шёлк, не пощупать тот подоконник, не постоять у окна и так далее и так далее. Стучу вокруг посохом, ищу дверь и вдруг слышу оглушительный грохот! Грохот удара и треск разбитой в щепки доски. Не представляю себе, как описать мой испуг: один, в кромешном мраке, а тут такое!..

Выжлец поднял брови.

– А знаешь, я, кажется, тоже слышал. Бабахнуло что-то с треском где-то далеко, в глубине дома, задолго до твоего возвращения… Ну, думаю, наверное, Свин с ног свалился…

– Возможно, так оно и было, хотя я в этом весьма сомневаюсь. Сам я решил – но это всего лишь догадка, не более – что Свин с силой ударил в стену мечом, которым нащупывает путь в темноте, как я посохом, либо кулаком.

– В стену ударил?

– Да. По-моему, мебели здесь, в доме, уже много лет как не осталось вовсе. Судя по всему, что я слышал о Крови, жил он на широкую ногу, виллу обставил роскошно, и обстановку наверняка вывезли отсюда давным-давно. Видишь ли, Выжлец, мы множим богатства, копим сокровища, по глупости веря, будто копим их для себя, тогда как в действительности накопленное достанется тем, кто придёт после нас. Позволь, я расскажу по секрету кое-что личное и при том довольно постыдное касательно собственной семьи?

– Ясное дело, рассказывай, если сам хочешь.

– Со старшим из моих сыновей порой – причём нередко – трудно было поладить. Он, понимаешь, считал себя куда умней нас с Крапивой и полагал, будто нам надлежит во всём его слушаться и радоваться, что он снизошёл до указаний и наставлений.

Выжлец заулыбался.

– Да уж, со мной отцу в своё время тоже приходилось несладко!

– Однажды, рассердившись на нас с Крапивой, он врезал по сделанному мной шкафчику так, что прошиб дверцу и вдобавок изрядно повредил руку. Теперь представляешь себе, что за грохот я слышал?

Выжлец почесал в затылке.

– Но что ж Свина так рассердить могло?

– Полагаю, стук моего посоха.

– То есть он там и был? В спальне жены кальда Шёлка?

– И решил, что его одиночество вот-вот нарушат. Конечно, всё это только догадки, но – да, лично я полагаю, что произошло именно так.

– Теперь понятно, отчего тебе не захотелось посылать Орева на его поиски…

Собрав в горсть прутья и обломки коры, оставшиеся от запасённого ими хвороста, Выжлец отправил всё это в огонь.

– Непонятно другое: что Свину там делать-то?

– В пустой комнате безлюдного тёмного дома? На мой взгляд, делать ему там практически нечего, кроме того, чего хотелось мне самому – побыть в одиночестве, прислушаться к тишине, потрогать стены и подоконник, гадая, где там стояла кровать Гиацинт и прочая мебель…

– Но ведь Свин, надо думать, никогда прежде не был в наших краях. Кажется, сам он так и говорил. И ты, Бивень, тоже.

– Наверное, да.

Поднявшись, он отряхнул от пыли седалище и колени.

– Неплохо бы нам раздобыть ещё хвороста. Я, с твоего позволения, пойду поищу.

– Разговор этот продолжать не хочешь? – догадался Выжлец.

– Если угодно, можно выразиться и так. Видишь ли, ничего разумного я обо всём этом сказать больше не могу, а нести чушь не хотел бы, хотя частенько этим грешу. Хочешь, приведу пару примеров этакой чуши?

– Давай, – кивнул Выжлец, потянувшись за фонарем.

– Я слышал вовсе не Свина, а кого-то другого. Те комнаты принадлежали вовсе не Гиацинт, а кому-то ещё. Воспоминания Свина связаны не с нею, а с кем-то, занимавшим эти комнаты до неё.

– Ты сам хоть чему-то из этого веришь?

– Ни единому слову. Возможно, когда… если Свин к нам вернётся, я со всей деликатностью спрошу, что сказала ему Мукор и зачем он отправился в комнаты, где некогда жила Гиацинт. Возможно, спрошу, но, может, и нет. А тебе… запретить, разумеется, не могу, однако советую не расспрашивать его ни о чём. Пойдёшь со мною за хворостом?

– Ага.

Отворив дверцу фонаря, Выжлец припал на колено у костерка, чтоб запалить свечу.

– И фонарь захвачу с собой. Если за стену выберемся, наверняка найдём под деревьями сколько угодно засохших веток: ветер-то вон какой.

И вправду, к тому времени как оба, оставив позади отсветы пламени и пахучий дым горящего хвороста, миновали проём парадной двери виллы, некогда принадлежавшей Крови, ветер разгулялся вовсю. Под напором шквала, принёсшего с собой явный намёк на осень, фонарь в руке Выжлеца заплясал, закачался, словно пёрышко на шнурке.

Оглядевшись, Выжлец немедля направился к сгрудившимся в кучку осликам.

– Уведу-ка их в дом, под крышу: ещё минута-другая, и такой дождь хлынет!

Его спутник хотел было сказать: давай, дескать, веди, и заметить, что осликов, по всей вероятности, напугала приближающаяся гроза, но тут к нему на плечо грузно, с лёту, приземлился вернувшийся Орев.

– Человек… идти! Большой человек!

– Свин? Где он?

– Большой… большой! Остер-регись!

– Поверь, я буду осторожен, насколько сие возможно. Где же он?

– Нет… нет! – каркнул Орев, захлопав крыльями, чтоб удержать равновесие на ветру.

– Тебе со мной идти вовсе не обязательно, только объясни: где ты его видел?

– Позади! Птичка – показать!

Что было сил заработав крыльями, Орев спорхнул вниз и устремился вперёд, встречь ветру, на высоте хозяйских коленей. Тем временем Выжлец с осликами в поводу скрылся в глубине полуразрушенной виллы, и неяркий свет фонаря угас.

– Идти птичка! – крикнул Орев из темноты.

– Иду, иду!

– Шёлк… Хор-роший! Остер-регись!

На сей раз рёв ветра заглушил хриплое карканье почти целиком, а вытянутый вперёд посох не нащупывал ничего, пока вокруг идущего сквозь темноту не сомкнулась, обхватив туловище от плеч до бёдер, ладонь громадной, исполинской величины.

– Тебе нужен свет?

Смешавшийся с раскатами грома вдали, голос божка словно бы принадлежал надвигающейся грозе.

Человек, к которому обращался божок, лишь сдавленно охнул.

– Ради тебя, служитель божий, я сожгу хоть весь этот дом, только пожелай.

– Сожмёшь ладонь крепче, и мне конец, – просипел он, обнаружив, что не в силах собраться с мыслями, да и язык едва-едва слушается.

– Я не стану сжимать ладонь крепче. Не соизволишь ли ты, служитель божий, сесть на неё? Только не упади.

– Да, – выдохнул он. – Я… да.

Нечто, подпёршее ступни, подтолкнуло его кверху так, что он невольно, не в силах удержать ноги прямыми, согнул колени. Ухватившая его ладонь разжалась, скользнула вверх и исчезла. Ощупав жёсткую неровную поверхность, на которую был усажен, он обнаружил в полукубите слева и справа её края, а затем отыскал ощупью и исполинские (каждый толщиной в его голову) пальцы, согнутые за спиной.

– Орев? – прошептал он, хотя намеревался крикнуть во весь голос. Пришлось, набрав в грудь воздуха, попробовать снова. – Орев!

– Птичка… тут!

«Тут» явно находилось где-то в значительном отдалении.

– Орев, будь добр, вернись ко мне.

Казалось, очередной порыв буйного студёного ветра вот-вот сдует его с опасно, предательски покачивающегося сиденья.

– Бить птичка?

– Нет! – откашлявшись, отвечал он. – Ты же знаешь, я тебя не обижу!

– Человек… Большой. Бить птичка?

Во тьме снова зарокотал, загремел низкий бас:

– Если ты упадёшь…

Сверкнувшая у самого горизонта молния на долю секунды выхватила из темноты лицо, огромное, словно лицо Эхидны в Священном Окне многие годы тому назад, и крохотные глаза, и ноздри вроде пары звериных нор, и пещероподобное жерло рта.

– …Поймать тебя я не смогу.

– Будь добр…

Осёкшись, он перевёл дух. Одолеть ощущение, будто ветер сдувает, уносит прочь каждое его слово, оказалось непросто.

– Ты спрашивал, не нужен ли мне свет… так вот, у меня есть фонарь. Могу я зажечь его?

– Как пожелаешь, служитель божий.

Хриплый шёпот божка мог показаться грохотом лавины где-то в далёких горах.

Фонарь он, увидев, как Выжлец зажигает свой, сунул в карман, и теперь, возясь с фонарём и огненным поршнем, едва не обронил то и другое.

– Он очень мал, служитель божий.

На сей раз в ужасающем рокоте слышались едва уловимые нотки весёлого изумления.

– Ничего-ничего, я тоже, – охваченный нарастающим облегчением, ответил он.

Дрожащий фитиль свечи обдало фонтанчиком белых искр. Казалось, в его горстях вспыхнул целый рой падающих звёзд – звёзд, словно на дне могилы, к которой Шёлк с Гиацинт везли мёртвое тело Дриадели в том самом, со сверхъестественной ясностью запомнившемся ему сне.

«Здесь мы копаем для умерших норы в земле, дабы приблизить их к Иносущему, – подумалось ему, – а на Синем делаем то же самое, поскольку так делалось здесь, однако же таким образом отдаляем их от него».

Фитилёк свечи занялся жёлтым пламенем. Закрыв фонарь, он замер, заворожённый подушечкой большого пальца божка, плавно скруглённым лицом безликого человечка в островерхом колпачке, на поверку оказавшемся когтем.

– Ты меня видишь, – заметил исполин с едва уловимым удовольствием в голосе.

– Да. А ты мог видеть меня и прежде.

Громадное лицо неторопливо качнулось вниз и столь же медленно, словно большущая лодка на гребне спокойной, могучей волны, поднялось кверху.

– Совсем как Орев. Орев способен видеть даже когда мне кажется, будто света вокруг нет вовсе.

Ответа не последовало. Услышал ли его божок? Как знать, как знать…

– Глаза Орева, – расхрабрившись, продолжил он, – куда как больше моих, хотя сам Орев намного меньше. Твои же глаза кажутся мне совсем крохотными, но лишь потому, что малы в сравнении с прочими чертами лица. Должно быть, каждый не уступает величиной голове Орева…

Струи дождя ударили оземь, как плети.

– Ты говоришь слишком быстро, служитель божий, – пророкотал божок.

«А ещё тебе наверняка кажется, что мы слишком быстры в движениях, – подумал он. – Что мечемся вокруг, точно белки либо кролики».

– Не грозит ли тебе опасность, служитель божий? Я стану тебе защитником.

– Нет, вовсе нет.

Стоило поднять фонарь выше, рукав намокшей рубашки прилип к предплечью, но ничего. Ничего. В сточной клоаке на Зелёном было гораздо, гораздо хуже…

– Не в нужде ли ты, служитель божий? Я стану тебе кормильцем.

– Весьма великодушно с твоей стороны! – отозвался он, изо всех сил стараясь перекричать шум дождя.

– Птичка… тут! – объявил Орев, грузно приземлившись к нему на макушку, отчего он в ужасе вздрогнул всем телом.

– Сыр-рость! Сыр-рость!

Захлопав крыльями, Орев встряхнулся, и его хозяина помимо ливня обдало множеством мелких брызг.

– Хочешь, забирайся сюда, под пальцы.

– Птичка… Хор-роший! Шёлк… Хор-роший!

– Однако, – внезапно устыдившись, заговорил он, – ты укрыл меня от дождя и даже не отказал в укрытии Ореву… а сам? Сам из-за меня… из-за нас мокнешь под этим ливнем?

В басе исполина снова послышались нотки весёлого изумления, хотя на сей раз это вполне могло оказаться лишь плодом воображения:

– Ливень мне нипочём, служитель божий.

Ненадолго умолкнув, божок склонил исполинскую, освещённую с затылка голову, смерил его оценивающим взглядом.

– Так не в нужде ли ты?

– Нет, – коротко (язык до сих пор слушался плоховато) отвечал он.

– Остальные пусть остаются здесь, – пророкотал божок. Жаркое, влажное, зловонное, его дыхание пронизывало буйные токи ветра насквозь; озарённая вспышкой молнии кожа лица казалась бесцветной в сравнении с резкими, чёрными, точно тушь, тенями. – Ушло достаточно. Вели остальным остаться. С этим я и пришёл к тебе. Пусть остаются здесь. Так говорит Шёлк.

Ну что ж, попробовать мы попробовали, и все наши эксперименты завершились крахом. Полным провалом: против истины, как говорится, не попрёшь. Все мои замыслы – хотя, начистоту так начистоту, все мои хитрые махинации – пропали даром. Нужно придумывать нечто новое.

В Бланко мы с Фавой обнаружили следующее: соединив сознания, мы обретаем способность пускай не телом, но духом переноситься в дальние дали и увлекать за собой всех, кто ни окажется рядом. Так нам удалось побывать на Зелёном, а позже меня, Джали, дюко, Шкуру и ещё нескольких наших спутников занесло в огромный город, возможно величайший из городов Круговорота Красного Солнца. По-моему, удалось это нам оттого, что некогда там жил дюко… однако позволь поразмыслить как следует.

Описать я намерен всё – всё, вплоть до мельчайших подробностей. Возможно, пока пишу, либо назавтра, когда возьмусь перечитывать написанное, что-нибудь да прояснится само собой.

Итак, препроводить меня через улицу, к Сейфер, Беруп после долгих уговоров согласился. По его словам, это нешуточное нарушение закона: прознай о нашей затее блюстители правопорядка, они с Анваген могут лишиться и лодок, и даже дома. Посему за порог мы отважились выйти лишь спустя долгое время после затени, дождавшись, пока улица не опустеет. Перед этим меня укутали в шкиперский плащ плотной саржи, до половины прикрыв лицо капюшоном. Тёмно-серый, он навевает воспоминания о ризах авгура, раздобытых для меня Оливин. Сколь же странен наш круговорот: стоит одеться по-новому, и ты уже не ты, а некто совершенно другой! Вот и пленник по имени Бивень исчез, как только Беруп укутал его не по мерке широким, просторным плащом, обернувшись неким безымянным шкипером, владельцем некой безымянной лодки. Пока я плавал по морю со Взморник и Малышом, подобного плаща у меня не имелось. Сейчас же мне не на чем выйти в море, однако для плавания я снаряжён очень даже неплохо, ну а лодкой, вне всяких сомнений, в скором времени обзаведусь.

Точно таким же образом рубины и алые с пурпуром шелка превратили меня в Раджана Гаонского… Кто мы? Мы – лишь бумага, а одежды – чернила да тушь.

Двинулись мы, стало быть, через улицу, а Орева загодя послали вперёд, дабы его общество не выдало меня с головой, а ещё чтоб Сейфер, предупреждённая им, погасила лампы и вовремя, в минуту нашего появления, отворила дверь.

Предупреждённая Оревом, Сейфер сделала всё как нужно, и мы поспешили в дом.

– Слуг я быть прочь отослать, мессир Бивень. Так ты сказать, так я и сделать.

– Идти птичка!

Шумно захлопав крыльями, Орев метнулся к лестнице и устремился наверх. Мы со всех ног помчались следом – вернее сказать, помчались мы с Сейфер, а Беруп, отдуваясь, кряхтя, потащился за нами. Пролёт, ещё пролёт, и – вот она, запертая на замок и на засов дверь крохотной спальни, не оставлявшей моих мыслей ни на минуту с тех самых пор, как я взглянул на её окно из комнаты Вадсиг. Темнота за дверью немногим уступала мраку, царившему на вилле Крови, и я едва не споткнулся об указанное Сейфер кресло.

– Теперь ты свечка желать, мессир Бивень? Ставни закрыты есть. Никто не увидеть.

Тут мне пришло в голову, что меня вряд ли кто-либо разглядел бы и опознал, будь ставни даже распахнуты настежь, а ещё вспомнился рассказ Шёлка о том, как Мукор полагала, будто её дух не может покинуть комнаты, если окно заперто. Поразмыслив обо всём этом, я твёрдо решил отворить ставни на окне Джали, а после так и сделал, однако пользы это, увы, не принесло никакой.

Беруп добрался до нас одновременно с Сейфер, вернувшейся со свечой. Позволь я, он наклонился бы над Джали, однако я, в надежде, что сей жест не допускает никаких возражений, отогнал его взмахом руки, и Беруп, громко сопя, рухнул в кресло. И лишь после этого, после того как Беруп сел, я понял, отчего Сейфер, столь долго державшая под надзором Джали, до сих пор не смогла распознать в ней ингуму: простыня укрывала лежащую почти до самого темени парика.

– Твар-рь… Хор-рошая? – осведомился Орев, стоило мне приподнять простыню.

Я, велев ему помолчать, вернул простыню на место и повернулся к Сейфер:

– Позволь узнать, зачем ты укрыла её с головой?

– Так безмолвна она есть, мессир. Так холодна. Будто мёртвая твоя бедная дочка есть. Видеть её такая я не хотеть.

– Не мёртвая она есть? – пропыхтел Беруп.

– Нет. Она в коме… в летаргическом сне, и я собираюсь её разбудить.

Не сомневаясь в своей способности достичь цели, я объявил об этом со всей возможной уверенностью. Что, если Джали, погребённую заживо в Гаоне, похоронят заживо снова, здесь, в Дорпе? Кто её тогда выручит?

– Мой дом призраки покидать быть, если она быть проснуться, мессир?

Ответив, что твёрдо в этом уверен, я велел обоим оставить нас. Сейфер вышла за дверь беспрекословно, Беруп – с неохотой, и… Что тут ещё рассказать?

Говоря откровенно, рассказывать больше не о чем.

С Джали я просидел до утра и всё это время, всю ночь, старательно вспоминал Зелёный. Развалины города, болота и джунгли, кольцом окружавшие деревню рисовые поля, заброшенная башня на уступе громадной скалы, ничейная посадочная шлюпка, в которой я принял смерть, всплывали из глубин памяти не один, не два раза – раз двадцать, если не тридцать, а я в меру сил исследовал каждый их уголок, каждый листик, каждую расщелину. Как-то двумя этажами ниже, где Беруп беседовал с Сейфер, попивая обожаемый в здешних краях белый бренди, на пол со звоном посыпались с полок тарелки, и Сейфер испуганно взвизгнула. Случилось это вскоре после полуночи, а я… меня судьба не удостоила даже столь невеликого оживления. Отворив ставни, я спустя полчаса запер их снова, так как за это время в комнате сделалось нестерпимо холодно. Передвинул с места на место свечу. Расшуровал угли, добавил в очаг дров. Сдвинув простыню, поцеловал Джали в щёку, сжал в ладонях её руку (со всей очевидностью, руку ингумы), извлечённую из-под простыней. Ладошка Джали оказалась просто-таки ледяной – холоднее, по-моему, не бывают даже руки покойниц. Со временем я отогрел её, однако Джали даже не шевельнулась.

Ещё я снова и снова молился, призывая на помощь Иносущего и всех прочих богов до единого, перечёл все молитвы по чёткам, вспомнил о десяти тысячах всевозможных вещей, от материнских ласк в ту пору, когда был мальчишкой, и вплоть до того, как выглядел, каким тоном разговаривал Свин, вернувшись к нам с Выжлецем, расположившимся у огня в селларии виллы Крови. Слушал Орева, разговаривал с ним, большей частью внушая: не болтай, дескать, не болтай, ни слова о том, чем мы заняты! Наконец, не в силах более выносить его трескотню, я снова отворил ставни и отправил его на поиски Малыша, о чём сейчас сожалею всем сердцем, так как он до сих пор не вернулся.

С рассветом за мною явился изрядно набравшийся Беруп, сообщивший, что моё отсутствие на месте, в его доме, становится слишком рискованным, а стало быть, нам пора… и вот я снова здесь, сижу под замком, так ничего и не добившись. Впрочем, что я ещё мог предпринять? Разве что, надрезав руку, смочить кровью губы Джали, так ведь не додумался вовремя!

* * *

Ну, вот и новости! Возможно, даже хорошие. Надеюсь, всё это к добру. С утра внизу вдруг началась ужасающе шумная свара. Припав ухом к замочной скважине, я вскоре узнал голос Стряпухи, а посему (благо догадаться, на кого та орёт, труда не составляло) забарабанил кулаком в дверь и как можно громче позвал к себе Вадсиг. Прибежала она, запыхавшись, раскрасневшись не хуже Анваген, и вдобавок с лиловым синяком на щеке.

– Мне нужно всего-навсего поговорить с тобой, – объяснил я. – Дадим Стряпухину нраву время остыть. Видишь ли, я рассудил, что тебя нужно выручать, в чём бы ты перед нею ни провинилась.

– Из дом я быть выйти, мессир. Её спросить – нет, – тоном особы, бросающей вызов военной мощи целых городов, сообщила Вадсиг. – «Всё утро», она говорить есть. Врать она есть. Не больше час, так есть, мессир. Даже меньше!

– Охотно верю.

– Платить мне она нет, мессир. Прислуга, как я, она есть!

– Очевидно, она привыкла помыкать тобой с тех пор, когда ты, Вадсиг, была младше. Дай ей понять, покажи и манерой держаться, и манерой речи, что взрослеешь. Растёшь.

Вадсиг энергично кивнула.

– Вся жизнь прислуга она есть. Я так не быть. Это она видеть есть. Наш собственный дом у нас быть. Дети у меня быть, а может, и прислуга, как она есть, быть!

– Целься выше, Вадсиг. Целься выше, в противном случае ничего не добьёшься.

– Спасибо тебе, мессир. Очень добр ты есть.

Оправив передник, Вадсиг повернулась к дверям.

– Твой сын в порядок есть, мессир. Рад – нет, но в порядок. Любить тебя есть он, передать так просить.

С этим она удалилась, а я сумел закрыть рот лишь после того, как с той стороны стих скрежет ключа в замке. Шкура? И Вадсиг? Сколь же богат чудесами круговорот, где нам посчастливилось жить!

Расхаживал по комнате из угла в угол – три шага, разворот, три шага, разворот, – беспокоясь об Ореве. Когда-нибудь прочитав это, ты, дорогая моя Крапива, наверняка скажешь, что мне следовало бы беспокоиться о нашем сыне, однако с чего бы тут беспокоиться? Шкура с Вадсиг либо поженятся, либо нет. Сего вопроса ни мне, ни тебе за них не решить, решение должны принять они сами. Не поженятся – каждый будет порой о том сожалеть, и никакие наши слова, никакие поступки ничего не изменят. Поженятся – каждый будет порой сожалеть и об этом, и мы им опять-таки не сумеем помочь ничем. А если так, о чём тут думать, о чём беспокоиться? Я лично просто желаю им обоим всяческого благополучия, и ты, полагаю, будучи здесь, со мной, рассудила бы в точности так же.

Что же до Орева, за него мне вправду тревожно, но что я могу поделать? Стоило нам добраться до этого круговорота, он оставил меня без малого на год, а сейчас не пробыл в отлучке и одного дня. Молюсь о его здравии и благополучии, и это, увы, всё, что в моих силах. Надеюсь, Иносущий – тот, кому Шёлк некогда прочил Орева в жертву – улыбнётся ему с благосклонностью.

Ну а причины моей неудачи минувшей ночью с бедняжкой Джали, конечно же, вполне очевидны. Дух её, как и Орев, в отлучке. Я полагал, что он, может статься, витает неподалёку от тела, и мне как-нибудь удастся помочь ему с возвращением, но… Увы, здесь его нет: по всей вероятности, он до сих пор на Зелёном. Возвращаясь с Зелёного, а Джали оставляя там, я считал, что она может вернуться обратно сама, подобно мне, когда бы ни пожелала. Выходит, она либо решила не возвращаться, либо вернуться самостоятельно не способна. Если дело в первой причине – что ж, хорошо. Прекрасно. Распоряжаться ею я не вправе. Хочет, пускай остаётся как есть.

Но если ей не по силам вернуться (признаться, именно это я полагаю наиболее вероятным), мой долг – вернуть её обратно, а отправиться за ней иначе как вместе с кем-либо вроде самой Джали или несчастной моей подруги, ныне покойной Фавы, я не могу. Не могу.

Кто у меня под рукой здесь, в доме? Вадсиг, Анваген, Беруп и, пожалуй, Сейфер. Прикидывал, прикидывал, не подойдёт ли хоть один – нет, всё напрасно. Вадсиг довольно худа, однако ингума, по собственной воле, подобно Вадсиг, ведущая жизнь прислуги, спящая в мезонине, подметающая полы, моющая посуду, – это же просто смешно. Вдобавок проработала она у Анваген, по собственным словам, уже два года. За это время её бы сто раз успели разоблачить, а если и нет, Орев, видевший её множество раз, опознал бы в ней ингуму немедля.

Берупа с Анваген отпадают сразу: оба слишком уж, чересчур корпулентны. Что же до Сейфер… по-моему, нет. Тоже нет. Орев видел её и не сказал ни слова. Вдобавок ингума не стала бы ни прикрывать Джали лицо, ни допускать к ней био. Таким образом, отпадают все четверо.

Больше рассчитывать не на кого. И что же мне делать?

Спать.

На сей раз не видел во сне ничего. Совсем ничего. Ни Фавы с Морой, ни кого-либо другого, однако удивляться тут нечему – ведь сама Мора сейчас наверняка не спит.

За окном сумерки. Ещё один недолгий зимний день подходит к концу. Вскоре все в доме уснут, а я пойду побродить по улицам, поискать кого-либо наподобие Фавы или Джали: возможно (да-да, возможно), эта особа согласится, отправившись со мной на Зелёный, привести домой мою несчастную дочь. Что я ещё могу предпринять? Вот именно, ничего. Хвала Иносущему, Беруп не заметил, что я оставил при себе его серый шкиперский плащ.