Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

М. Э.: Как часто вы общаетесь с поклонниками научной фантастики, фэндомом, издателями фэнзинов? Бывали ли на каких-либо конвентах? Помнится, Д. Г. Комптон обрадовался, узнав о существовании таковых, доказывавшем, что на свете есть люди, действительно читающие его книги, но также высказывал некоторые опасения, поскольку подобная деятельность способствует продолжению существования НФ как жанра, тогда как жанровые перегородки нужно сносить, а не возводить новые. Вы с этим согласны?

Дж. В.: Я был на Сент-Луисконе, на двух Марконах, на прошлогоднем Пеконе и на Мидуэстконе в этом году, а через несколько дней надеюсь попасть на ШамБанаКон. Такое чувство, будто я что-то пропустил, но больше сейчас ничего в голову не приходит. Надеюсь ещё съездить на Торкон, в Цинциннати меня приняли в местный фэн-клуб, называвшийся, кажется, «Cincinnati Fantasy Group». Получаю «Locus», «Yandro», «SOTWJ», «Geg», «SF Commentary», «Richard E. Geis», «Mota», «BC», «Starling» и множество прочих великолепных журналов, только названий сейчас, увы, не припомню.

Разумеется, согласиться с приведённой вами цитатой из Комптона я не могу. Вытащить НФ из гетто – дело хорошее, но зачем же при этом лишать её индивидуальности? Космические путешествия и инопланетные разумы также способствуют продолжению существования НФ как жанра, а для «слома перегородок» нужно всего-то навсего как можно больше хороших, очень хороших книг.

М. Э.: Опишите, пожалуйста, ваш творческий метод. Как вы пишете?

Дж. В.: Стало быть, вас интересует (точнее, «по-моему, вас интересует») мой режим дня. Подозреваю, всё это покажется таким скучным, что описание придётся вырезать от начала до конца. В рабочие дни я поднимаюсь где-нибудь между шестью тридцатью и семью утра, бреюсь, если успею занять ванную комнату, опередив детей, спускаюсь в подвал и пишу, пока Розмари не позовёт наверх, к завтраку, а после, если останется время, опять ухожу в подвал до восьми. Кроме писания, мне ещё нужно перечитать копии писем, написанных накануне, и решить, отправлять их адресатам как есть или пересмотреть что-либо.

В восемь я поднимаюсь наверх, одеваюсь, еду на почту, отправляю письма и забираю всё, что прислано мне. В восемь тридцать я у себя за столом, на работе. В пять снова дома (разумеется, всё это предполагает, что я не в разъездах), спускаюсь вниз и стараюсь разобраться с почтой до ужина, а ужинаем мы между пятью тридцатью и шестью. После ужина, если требуется, еду за покупками, или опять пишу письма, или чиню что-нибудь в доме, по мелочи. С семи до восьми раза три в неделю смотрю телевизор, а после восьми (либо после семи, если день нынче не телевизионный) сажусь писать до девяти. С девяти до десяти читаю. В десять (если только не читаю чего-либо действительно очень хорошего) смотрю теленовости и первые полчаса-час «Tonight Show», а после ложусь спать. В субботу и воскресенье пишу примерно часа по четыре.

На страницу готового текста у меня уходит около часа: полчаса на черновик и ещё полчаса на две-три редакции. Пишу я, как уже говорил, в подвале, однако стараюсь не орать на детей, когда они спускаются вниз, захотев поговорить со мной. По крайней мере, в первый раз за день. Опыт показывает, что, садясь за рассказ, мне лучше всего с самого начала знать, чем он кончится. Порой я, когда доходит до дела, концовку меняю, но, если начать без неё, работа движется из рук вон плохо. Для начала непременно нужны персонажи и финал.

Нет, собственных мнений я в уста персонажей не вкладываю, поскольку одно из них таково: каждый персонаж всё время должен быть верен самому (или самой) себе, а если нет, несоответствие зудит, будто нарыв, пока не поправишь. Разумеется, я время от времени могу соглашаться с чем-либо, сказанным персонажем, однако это чистой воды случайность, и я о подобных вещах чаще всего попросту не задумываюсь.

Многое ли из написанного я продаю? Трудно сказать: я ведь предлагаю издателям произведения подолгу – один рассказ (о названии даже не спрашивайте, не отвечу) продал только с тридцать восьмой попытки. Три из написанных мною романов больше не предлагаю никому, а значит, немалая часть моих трудов остаётся неопубликованной. Один из них откровенно плох, другой – очень даже ничего, а третий, по-моему, вполне хорош, однако значительно устарел в смысле содержания. Из последних произведений продаётся, наверное, процентов восемьдесят. Да, заниматься только литературным трудом мне хотелось бы очень. Увижу, что могу жить и содержать семью исключительно на гонорары, уйду на вольные хлеба сразу же.

Вы меня полагаете суетливым, а Дэймон Найт с Вирджинией Кидд говорят, будто я медлителен, и это наводит на мысль, возможно, способную заинтересовать тех из читателей «Vector», кому моё интервью до сих пор не наскучило. В 1969-м я принял участие в групповой психотерапевтической программе, и под конец, в качестве последнего упражнения, каждому из участников велели составить сжатое описание всех остальных. Полученные мной я сохранил на память (есть у меня стопка папок, называемая дневником – письма, заметки и так далее, вплоть до марта 1960-го, занимающая целиком две полки внушительного книжного стеллажа) и не заглядывал в них с тех пор, как получил, а тут подумал: если скопировать их для вас, может выйти весьма интересно. Насколько я знаю, этаких салонных анализов личности писателя никто ещё не публиковал, но тут стоит добавить: никто из участников не знал, что я пишу. Описания (к несчастью) без подписей, но изменения почерка я как-нибудь отмечу. Конечно, вам придётся целиком положиться на мою честность, но я обещаю не утаивать ничего.

Ключ к психологии Джина – остроумие. Юмор глубокий, умный, язвительный, полный двусмысленностей, в любой момент приобретающий остроту бритвы.

(1) Он эгоцентричен до такой степени, что отвергает чужие идеи и совершенно закрыт для обсуждения противоположных мнений.

Получив руководящий пост, занимает позицию: «строимся в ряд, и сомневаться во мне – не сметь». (Это зачёркнуто, однако вполне разборчиво: продольная черта прочесть написанное не мешает.)

Руководитель он жёсткий, руководя дискуссией, склонен к авторитарности. Конфликты старается гасить как можно резче.

(3) Джин вкладывается в работу ровно настолько, сколько требуется, чтоб её выполнить. Наступает на больные мозоли, одиночка – (здесь неразборчиво) – маска «хорошего парня».

Рэй: Нетерпелив, замкнут, склонен поучать, неуступчив, хладнокровен, не ищет…

Перед лицом конфликта один раз излагает свою позицию, а после самоустраняется, как правило, в духе: «Вот так, ребята, оно есть, а если кто этого до сих пор не понимает, я больше ничем помочь не могу». Если понимания не достигнуто, готов пойти на компромисс. Основной его вклад в работу группы – неоценимые, весьма содержательные мысли наподобие аналогий (так!), иллюстрирующих примеров и психоанализа. Альтернативных мнений он не ищет и выслушивает их, так сказать, без фильтров в ушах. (По-моему, писавший имел в виду не «и», а «или», но написал «и», а может, позабыл после «и» вставить «не»).

На протяжении всех собраний берёт на себя неформальное руководство и в качестве руководителя контролирует дискуссию превосходно. На шутки он щедр, бьёт прямо в точку и таким образом убеждает в своей правоте. Самоустраняясь от совещания, проявляет недовольство, дуется.

Д. К. (нет, не Дэймон Найт): Склонен к доминированию, реакция на конфликты – оборона, сопротивление, контраргументы. Чтоб объяснить свою мысль, не преминет наступить на мозоль. Шутки его остры и направлены на убеждение оппонентов в собственной правоте. Весьма целеустремлён, однако обладает сильным желанием нравиться, и этот конфликт основных личностных черт заставляет его самоустраняться от работы, если он полагает, что она не идёт к завершению. Хороший руководитель, поскольку его интеллект внушает уважение. Меняет позицию, не самоустраняясь от групповой работы, только в свете крайне убедительных аргументов, опровергающих его мнение. Стремится решать командные задачи традиционными методами наподобие расписания работы и т. д., и поэтому вынужден идти на компромиссы, к которым обычно не склонен.

В. (?): Корень его умения разрешать конфликтные ситуации – в глубоком анализе и критическом складе ума.

Его юмор чистосердечен, остр в том самом стиле, который замечательно подходит для данного случая. Великолепная трудоспособность сочетается с глубокой приверженностью делу, причём последняя и есть причина узколобости, зашоренности при оценке точек зрения, расходящихся с собственной. Стараясь достичь качественного результата в назначенный срок, не щадит ни себя, ни других.

О.: «Мудрец». Очень склонен к соперничеству, стремится к конфликтам, поскольку знает, что способен повлиять на мнение других. Юмор колкий, направлен на одержание верха. Напористый руководитель, превосходный оратор, однако предпочитает прятаться под маской «хорошего парня». Его вклады в достижения группы, пусть их и немало, зависят от того, насколько они согласуются с его собственными воззрениями.

Уэйн: Конфликты встречает лицом к лицу, но обычно разрешает их, вещая с позиции превосходства. Глубочайше привержен целям, которые полагает стоящими, но полностью самоустраняется от работы, когда положение ухудшается. (Следующая фраза зачёркнута, однако разборчива.) Человек он крайне безапелляционный, отчего по многим вопросам занимает и твёрдо отстаивает позицию, почти не оставляющую пространства для компромиссов. Ситуации рассматривает во всех подробностях, порождая весьма глубокие, стоящие идеи наподобие использования в решении задач метода «Общей картины». Способности к руководству великолепны, но по характеру он, скорее, одиночка, чем член команды. Шутит к месту, подчёркивая собственные мысли, причём демонстрирует глубокое понимание человеческого поведения.

М. Э.: И, наконец, не могли бы вы рассказать нам что-либо о своих творческих планах на будущее или о текущей работе?

Дж. В.: О рассказах, проданных Роджеру Элвуду, упоминать не стану: о них я уже говорил. Том Диш приобрёл у меня повестушку на десять тысяч слов, «Час доверия». К несчастью, издание его книги, «Восхода кровавой луны», отложено [По-моему, сейчас она уже издана. – М. Дж. Э.], и я давненько не имел от него вестей.

«Смерть доктора Острова» купил Терри Карр: насколько я понимаю, она откроет третий выпуск антологии «Universe». Сама повесть – «Остров доктора Смерти и другие рассказы» наоборот… можно сказать, наизнанку. Уверен, вы понимаете: ваше отражение в зеркале ни в одной мелочи не похоже на вас, и, мало этого, во всём мире, весьма вероятно, нет никого, походящего на вас ещё меньше. Это вы сами, только наоборот. Кейт Вильгельм говорит, что у каждой истории имеется определённый размер и форма (а могла бы добавить и про цвет, либо цвета), а я в данном случае попробовал создать зеркальную историю с новой сущностью. Слов в ней – около девятнадцати тысяч.

В двенадцатой «Orbit» напечатают «Курс прежний – запад», рассказ о двух авиаторах, бившихся с турками во времена Первой мировой и угодивших в будущее.

В «Как я проиграл Вторую мировую войну и помог отразить немецкое вторжение» рассказывается о неудачных потугах Адольфа Гитлера вывести на британский рынок «Фольксваген». Шесть тысяч слов, не сегодня завтра появится в «Analog».

В «Духах тигров» повествуется о затруднениях инопланетян, чьи размышления по поводу взаимозависимости вымершего животного под названием «человек» и других обитателей планеты вовлекают одного из них в небольшое приключение. Крайне поверхностная трактовка весьма интересующей меня темы, а именно – тотемизма. Включено в планы небольшого журнала под названием «Edge Supplement».

Надеюсь также в этом году опубликовать так называемый «молодёжный» (терпеть не могу этого выражения) роман «Дьявол в лесу».

Ещё у меня есть два романа, завершённых от силы наполовину и пребывающих в сём состоянии уже который год – «Фрида из пламени» и «В грейхеймской тюрьме». Когда-нибудь… когда-нибудь.

Кроме того, есть у меня сто пятьдесят страниц «Покоя», крупной вещи, над которой я пытаюсь работать. О чём она, сам до сих пор не знаю.

Перед тем, как взяться за ответы, закончил вторую редакцию «Форлесен», весьма автобиографической повести, а как только закончу с ответами, начну «Июньскую тьму», первый из четырёх рассказов, написанных по просьбе Роджера Элвуда для «Континуума». Вот, собственно, и всё.

За восемь лет, отделяющих интервью с Эдвардсом от публикации переписки с Джоан Гордон в «Science Fiction Review» (лето 1981 г.), Вулф сделался весьма уважаемым писателем-фантастом. На всем протяжении 1970-х его рассказы и повести неизменно номинировались на премии «Хьюго» и «Небьюла», а в 1973-м «Небьюлы», как лучшая повесть, была удостоена «Смерть доктора Острова». Интервью Гордон следует за публикацией первого сборника Вулфа, «“Остров доктора Смерти и другие рассказы” и другие рассказы» (1981 г.) и романа «Тень палача» (1980 г.), четвёртого после «Операции “Арес”» (1968 г.), «Покоя» (1975 г.; в 1977-м удостоенного премии Чикагского литературного фонда) и «Дьявола в лесу» (1976 г.). Немаловажно, что именно «Тень палача» привлекла к Вулфу внимание широкой читательской аудитории. Представленный читателю как фэнтези и в США, и в Соединённом Королевстве, первый том «Книги Нового Солнца» разделил растущий коммерческий успех и популярность произведений этого жанра – в частности, книг Стивена Дональдсона и Терри Брукса. Однако роман Вулфа гораздо амбициознее и литературнее любого другого из произведений того же времени, что признано в рамках жанра и засвидетельствовано присуждением ему Мемориальной Премии Говарда и Всемирной премии фэнтези (1981 г.), а также премии Британской Ассоциации Научной Фантастики (1982 г.). В нижеследующем интервью Джоан Гордон пытается обрисовать импульсы и качества, придающие произведениям Вулфа особое своеобразие.

Особый, уникальный характер творчества Джина Вулфа великолепно демонстрирует одна из его повестей, «Семь американских ночей», опубликованная в сборнике «“Остров доктора Смерти и другие рассказы” и другие рассказы». Повесть эта – смесь восточных арабесок с низменным реализмом, грёз с явью, размышлений с развитием персонажа, двусмысленности с однозначностью. Подобное не под силу более никому. Если я скажу, что сюжет строится на путешествии персонажа в Америку будущего, во времена её упадка, вы можете вспомнить всю прочитанную постакпокалиптическую фантастику, но ничего подобного в ней не найдёте. Здесь Америка – вовсе не выжженная пустыня, населённая одиночками, суровыми индивидуалистами, осваивающими новую землю. Здесь она – ветшающий, полный порабощённых душ город, осаждаемый призраками собственной былой мощи. Метафорический и настоящий, миры «Семи американских ночей» в равной степени живы и для нас, и для её главного героя.

Вот мне и захотелось выяснить, в чём секрет – каким образом Джину Вулфу удаётся писать все эти истории, сияющие, не тускнея, ещё долгое время после прочтения? Да, на этот вопрос он так и не ответил, однако в нашем весьма продолжительном эпистолярном интервью дал ответы на многие другие. Начатое по почте, в 1979-м, наше с Джином интервью-переписка завершилось лишь в 1981-м. Темами послужили Джин Вулф, его литературное творчество, литература вообще и жизнь вообще. Так следующее далее и организовано.

Дж. Г.: Расскажите о своём детстве.

Дж. В.: Вполне обычное, нормальное детство для тех краёв и времён. Рос я в Хьюстоне, тогда ещё – городе южном. Мать моя, благослови её Боже, была из тех самых «красавиц с юга», женщиной энергичной, очень мягкой снаружи, но необычайно твёрдой внутри. Знаком вам этот тип? Не без таланта к живописи (раньше она рисовала кистью в японском стиле, и я жалею, что не сохранил хоть нескольких её работ), в бридж играла на уровне мастеров… Кем она меня хотела бы видеть, я так и не узнал, однако уверен: совсем не тем, кем я ни становился впоследствии. Словом, большая часть моего детства прошла точно по Теннесси Уильямсу, если вы понимаете, о чём речь.

Дж. Г.: Служили ли вы в армии?

Дж. В.: Провёл в боях около четырёх месяцев, во время Корейской войны, получил «Боевой знак пехотинца». Представляете: окопная война, совсем как в Первую мировую! Снарядами нас заваливали что ни день, а вот с воздуха ни разу не бомбили и не штурмовали. Пожалуй, главное, чему меня научила армейская служба, – там я раз и навсегда усвоил, что жёстко регламентированные системы и действуют, и не действуют, как задумано их создателями. Всё это – нечто сродни двоемыслию, нечто сродни гипнозу. Жёсткая регламентация даёт великолепные результаты, если к оным стремятся все вовлечённые, то есть лучше всего работает там, где менее всего нужна – к примеру, в десантных частях или в войсках специального назначения. Бои наглядно показали мне, что люди, ведущие себя отважно, когда особой опасности нет, чаще всего теряют всю храбрость, как только запахнет жареным. До армии я этого не знал.

Дж. Г.: Каковы ваши убеждения, религиозные и политические?

Дж. В.: В смысле религиозном я – католик, причём не на словах, а воцерковлённый, верящий в хлеб и вино как плоть и кровь Христовы, однако это говорит о моих религиозных убеждениях куда меньше, чем вы считаете… верую в Бога, в божественность Христа, в бессмертие личности. Нет, этим я вовсе не хочу сказать, будто полагаю, что не умру, или что мои (для примера) родители не мертвы: недаром же главный герой «Книги Нового Солнца» носит при себе меч с надписью «Terminus Est» («Се Есть Черта Разделяющая»). Собственные религиозные воззрения я, подобно любому думающему человеку, вырабатываю, развиваю по сию пору.

Политически же я вольнодумец. Человек независимых взглядов. По одним вопросам согласен с крайними левыми, по другим – с крайними правыми, по третьим – с центристами. Не доверяю концентрации власти – хоть политической, хоть экономической. Ещё я убеждённый сторонник защитников окружающей среды. По-моему, мы – создания высшие в куда большей степени, чем полагаем, а животные куда ближе к нам, чем мы думаем. (Пожалуй, нас тут следовало бы назвать высшими животными).

Дж. Г.: Вы были единственным ребёнком в семье?

Дж. В.: Да, единственным. Что и чудесно, и в то же время ужасно – ужасно, поскольку в итоге оказываешься последним из рода, единственным, помнящим обычаи и вероучение ушедшей в небытие, затонувшей родины. Помню, как мы всей семьёй собирались в гостиной – мать, отец, я и мой пёс, Бутс. Того дивана, и кресел, и огромного библиотечного стола, и радио, и торшеров давным-давно нет, дом продан – от прошлого остался только я. Потребуется – даже не смогу доказать, что всё это не пригрезилось мне во сне.

Дж. Г.: По-моему, насчёт единственного ребёнка вернее не скажешь. Хранимые в руках всего трёх человек, ритуалы Дома подвержены частым изменениям, и я противлюсь этому, как могу, подменяя собственные ритуалы выдуманными, закреплёнными в памяти старыми.

Дж. В.: Рано или поздно вы спросите, как я начал писать, и посему скажу об этом прямо сейчас: писать я начал, когда мы с невестой жили в двухкомнатной меблированной квартире, надеясь сколотить денег на первоначальный взнос за кое-какую мебель, чтоб, наконец, съехать оттуда. Прошло два с лишним десятка лет, а с деньгами у нас до сих пор туговато.

Дж. Г.: Есть ли у вас некий определённый режим, распорядок литературной работы?

Дж. В.: Нет, распорядка литературной работы у меня нет – не могу я себе такого позволить. Пишу, когда есть силы, время и возможность. Напишу рассказ от начала до конца и опять начинаю с начала, а закончу – опять всё с начала… всё, что ни напишу, редактирую минимум трижды. Чаще всего требуется четыре редакции с лишним. Пересматриваю текст, пока не начну сомневаться, вправду ли изменения идут ему на пользу… и вот тут останавливаюсь, отсылаю написанное издателям. За следующую редакцию стараюсь не браться по меньшей мере неделю, и пользуюсь этой неделей, чтоб поработать над чем-то другим.

Каждый из черновиков, включая первый, печатаю на машинке, а затем расставляю пометки карандашом либо ручкой, что подвернётся под руку. Пытался работать под музыку с магнитофонной плёнки (классическую, другой не люблю) – совершенно никакой разницы: если работаю как следует, музыки просто не слышу. Вот кофе – да, помогает. И чай со льдом, и горячий чай, и снятое молоко. Правда, с кофе надо бы поумереннее, и с аспирином тоже. Закончив работать, иду перед сном прогуляться мили так на три, если позволяет погода, обычно где-то между девятью и одиннадцатью.

Дж. Г.: Джин, а что в писательской жизни досадней всего?

Дж. В.: Не хотел я об этом, но раз уж вы настаиваете… Сильнее всего досаждают мне люди, спрашивающие, под каким именем я пишу, как будто слышали обо всех писателях в мире, кроме меня. Недолгие расспросы обычно показывают, что эти люди в жизни не слышали ни о Соле Беллоу, ни об Эрике Йонг, ни о Нормане Мейлере.

Ещё – те, кто считает, будто у любого писателя имеются тысячи тысяч экземпляров всего, что он ни написал, присылаемые издателями задаром. (Как-то раз я попросил «Doubleday» прислать мне два экземпляра антологии вместо одного, поскольку в книгу вошло два моих рассказа. Не тут-то было, и, мало этого, просьбу мою они сочли смехотворной). И те, кто всерьёз спрашивает, сколько я плачу издателям за «печать» моих книг и рассказов. И те, кто полагает, что я, раз уж пишу научную фантастику, должен любить все низкопробные фантастические фильмы о монстрах, снятые от начала времён по сей день. Плюс «Космос 1999», «Затерянных в космосе», «Звёздный путь» (правду сказать, не всегда такой уж ужасный) и детские мультики по субботам с утра (хотя «Приключения Рокки и Буллвинкля», признаться, моя слабость). Это ещё не все, но хватит пока о досадном.

Дж. Г.: Какими писателями вы восхищаетесь? У кого чему-либо научились? С кем у вас, на ваш взгляд, есть что-то общее?

Дж. В.: Перечень авторов, которыми я восхищаюсь, у которых чему-либо научился, и с кем у меня, по-моему, есть нечто общее, окажется бесконечным. Дэймон Найт, Кейт Вильгельм, Джоанна Расс, Урсула Ле Гуин, Р. А. Лафферти, Сол Беллоу с Джоном Апдайком и ещё многие из ныне живущих. А также По, Пруст, Диккенс, Честертон, Флобер, Оруэлл, Тёрбер, Марк Твен, Мелвилл, Ирвинг, Ван Гулик, Кафка, Борхес, Достоевский, Булгаков…

Дж. Г.: Какие новые горизонты открывают ваши произведения? В чём вы стали первым?

Дж. В.: Даже не знаю, что на это ответить. Сказать: стараюсь, дескать, исследовать такие-то и такие-то новые горизонты, и не показаться при этом полным ослом, по-моему, невозможно. Допустим, я стараюсь высказать собственные взгляды на мироустройство по мере того, как развиваю их, но то же самое могут сказать о себе все серьёзные писатели – именно это и превращает их в серьёзных писателей. Стараюсь привнести хороший (по моим собственным меркам) литературный стиль и цельных персонажей в жанр, отнюдь не перегруженный ни тем, ни другим, но это вряд ли достойно именоваться «новыми горизонтами».

Дж. Г.: Вы присылали мне собственную библиографию, отметив в списке рассказы, ставшие «ключевыми». Что может означать «ключевой» в отношении рассказа?

Дж. В.: Ключевыми для себя я считаю произведения, в которых, по собственным ощущениям, впервые сделал что-либо действительно хорошо – справился со сказочным материалом в «Тхаге», высказал определённые религиозные воззрения в «Уэствинде», сыграл на использовании первого и третьего лица в «Острове доктора Смерти и других историях», плавно перешёл от реализма к фэнтези в «Чудесах электрослепоты», не говоря уж о примитивнейших изобретениях, изобретениях без изобретателей, которых ныне никто не замечает, в «Песни преследования»! И если «Песнь преследования» рассказывает о неизобретённых изобретениях каменного века, то «Солома» (разумеется, лишь отчасти) – рассказ о неизобретённых изобретениях Средневековья.

Кстати заметить, «Песнь преследования» – история о волке как тотеме. Вначале главному герою помогает хоть как-то сориентироваться племя волков, а затем он живёт в мире, где роли лося, льва, оленя, норки и так далее приняли на себя некие существа, наполовину подобные людям. Ещё, конечно же, можно вспомнить, что волк – символ зимы, а птицы символизируют собою весну.

Дж. Г.: Используете ли вы в произведениях собственную жизнь?

Дж. В.: Вир (рассказчик в «Покое») – человек, во многом похожий на меня самого. Нет, я вовсе не хочу сказать, что со мною случилось всё то же самое, однако душой мы схожи. Такки (герой «Острова доктора Смерти и других рассказов») – такой же ребёнок, каким был я, одинокий, наивный, замкнутый, а Николас (мальчик из «Смерти доктора Острова») – мальчишка, каким я мог бы и в некоторых отношениях очень хотел бы стать.

Дж. Г.: Мне кажется особенно восхитительным замысел «Женщины, которая любила кентавра Фола», идея технологии, возвращающей к жизни (и разрушающей) мифы.

Дж. В.: Идея технологии, «возвращающей к жизни» мифическую фауну, не просто восхитительна. Она реальна. Способность создавать кентавров и им подобных получит широкое распространение ещё при нашей с вами жизни. Когда я говорю об этом кому-либо, мне отвечают: о, нет, ну парочка самых влиятельных из учёных – ещё туда-сюда, но чтоб каждый… А вы поучиться сплайсингу генов со студентами третьего курса не желаете? Нет, я вовсе вас не разыгрываю. Колумбийский предлагает уже на будущий год.

Дж. Г.: Но захотят ли люди возвращать к жизни мифическую фауну? Не станут ли творить всякий китч на потребу толпе? Неужели вам не случалось, заглянув в лавку с любительскими поделками, видеть, как там плодят «искусство» в виде фигурок из перьев и ёршиков для трубок?

Дж. В.: Разумеется, некоторые начнут создавать монстров собственного изобретения. Но ведь создать нечто в рамках «классических» куда как сложнее и интереснее! Следует полагать, мы увидим не только драконов, но и динозавров, и вообще… Удивительно, как нелегко выдумать нечто в самом деле оригинальное! Вот я поразмыслил минутку, попробовал, и сразу, навскидку, придумал кентигра, да ещё женщину с кошачьей головой… но женщина с кошачьей головой – это древнеегипетская Баст, а мой кентигр очень похож на сфинкса!

Дж. Г.: Следующий вопрос хотелось бы задать в манере моих студентов, спрашивающих, скажем, о Борхесе. Зачем вы пишете так, что семь потов сойдёт, пока разберёшься, что к чему? Для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых («Приёмный отец» – ярчайший тому пример: история явно заканчивается подразумеваемым многоточием), эпизоды, где происходит не-пойми-что?

Дж. В.: Зачем я пишу так, что в произведениях нелегко разобраться? Не знаю… лично мне так не кажется. Конечно, я стараюсь писать как можно прозрачнее, не превращая истории в совсем иную историю, но… вы всерьёз утверждаете, что рассказы Борхеса трудны для понимания? Некоторые из них весьма заурядны (как та же «История Росендо Хуареса»), некоторые – блестящие подражания (например, «Сообщение Броуди»), некоторые – оригинальные шедевры (например, «Тлён, Укбар, Орбис Терциус»), однако все они прозрачны, точно стекло.

Вот вы спрашиваете, для чего все эти двусмысленности, неожиданные развязки либо отсутствие таковых, и приводите в пример «Приёмного отца». Без двусмысленностей не обойтись ни одной истории, стремящейся симулировать жизнь, поскольку жизнь ими полным-полна. Сегодня мы с женой ездили в музыкальный магазин, и я слышал, как она рассказывала продавцу, что, кажется, видела в другом магазине некоего выдающегося музыканта (я в музыке мало что смыслю и имени не запомнил), игравшего на пианино. Продавец ответил, что по соседству живёт музыкант, очень похожий с виду на того, о ком ей подумалось, и предположил, что на самом деле она видела нашего, местного, музыканта. Жена моя близорука, но очки носит редко, отчего и склонна обознаваться не реже любого другого – всего пару минут назад, в книжном, приняла за одного из знакомых человека совсем незнакомого. Я же не слишком прислушивался к словам продавца, хотя разговаривали они в какой-то паре футов от меня, да и, признаться, глуховат я слегка. Кого она видела? Музыканта, о котором упомянула, или же местного музыканта, упомянутого продавцом? А может, вовсе кого-то третьего, хорошего музыканта-любителя? А может быть, я превратно понял их разговор, поскольку не слышал его целиком? А не выдумываю ли я всё это, громоздя фантазии на фантазии, только затем, чтоб объяснить свою мысль? Несомненно одно: правды вам не узнать никогда.

Так или иначе, что вам неясно в концовке «Приёмного отца»? У Митча появился отец, в котором он явно нуждается, у Паркера – причина жить дальше. Ясное дело, истории того и другого на сём не заканчиваются, однако история, которую рассказываю я, история о том, как они отыскали друг друга, завершена, отчего я и прекратил барабанить по клавишам.

Дж. Г.: Какие нюансы вашего творчества превращают вас скорее в «писателя для писателей», чем в «писателя для фэнов»?

Дж. В.: Лично я себя таковым не считаю, однако сложность любого произведения действительно лучше всего поймут и оценят собратья автора по ремеслу, будь то литература или любая другая разновидность искусства. На взгляд ребёнка, жонглер, жонглирующий красными, синими, золотыми и зелёными шариками, нисколько (по-моему) не хуже того, что жонглирует кинжалом, топором, факелом и бутылкой шампанского. Однако второй жонглёр – «жонглёр для жонглёров», тот, у кого не грех поучиться даже лучшим из них.

Дж. Г.: По-моему, в «Тени палача» двусмысленности, ассоциирующиеся у меня с вашим творчеством, заметно сдержаннее. Такое ощущение, будто вы больше не беспокоились, хватит ли для них места, поскольку, проделав изрядный путь, размяли ноги как следует, но, разумеется, в конце поозорничали от всей души. Архитектурную потребность остановиться у ворот я оценила в полной мере, однако вы нарочно, целенаправленно разожгли во мне любопытство, заставив невольно задуматься, что же находится за стеной и внутри стены. Не говоря уж о том, что меня здорово зацепили и персонажи, и мир, и атмосфера романа вообще. К примеру, Трискелю с Бальдандерсом сказать почти нечего, однако оба они живые в той же степени, что и сам Севериан.

Кстати, по-моему, до цвета сажи капюшон палача на обложке не дотягивает (согласна, достичь этого нелегко), зато балкон, на котором палач стоит, в точности таков, как нужно – прямо из Гауди.

Дж. В.: Блох на суперобложке выловить можно с полдюжины. Худший огрех – там палач будто бы носит рубашку… однако для суперобложки самое главное – отразить дух текста, и эта, по-моему, отражает его вполне.