Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Я своим делом и занимаюсь, – возразил Шелк. – То, с чем я пришел, касается его непосредственно, и, полагаю, помочь твоей беде вовсе не трудно. Помнишь, ты говорил об избавлении от тела этой несчастной девушки, Дриадели? Предлагаю похоронить ее.

Кровь недоуменно пожал плечами.

– Об этом не беспокойся, придумаем что-нибудь. Никто ее не найдет… да никто и не хватится.

– Речь о том, что ее следует похоронить, как хоронят всех умерших, – терпеливо объяснил Шелк. – Начиная, разумеется, с поминального жертвоприношения в моем мантейоне. Завтра сциллица, и я мог бы объединить панихиду с обычным еженедельным жертвоприношением. По соседству с нами живет один человек, владелец приличной повозки. Прибегать к его услугам нам уже приходилось. Если никто из этих девушек не пожелает омыть и обрядить усопшую подругу, могу обеспечить и ту, кто возьмет это на себя.

Кровь, понимающе осклабившись, от души хлопнул Шелка по плечу.

– А если кто из лягв, лохмать их, нос туда сунет – так мы ж ничего не нарушаем! У нас все честь по чести: авгур, похороны, а он, понимаешь, явился в душу к скорбящим лезть! Ну, патера!.. Ну, голова!.. Когда сможешь за ней человека с повозкой прислать?

– Очевидно, как только вернусь к себе в мантейон – то есть сразу после того, как очищу сей дом от демонов.

Кровь покачал головой:

– Нет, не годится: отсюда ее нужно убрать, и как можно скорее. А та сибилла, с которой я говорил вчера, не сможет с ним договориться?

– Сможет, – кивнул Шелк.

– Отлично! – Кровь повернулся к миловидному юноше, сидевшему рядом. – Мускус, давай-ка живой ногой в мантейон на Солнечной. Спросишь там майтеру Мрамор…

– Майтера Мрамор, скорее всего, в киновии, – перебил его Шелк. – Парадный вход – с Серебристой, а можно пройти через сад и постучать в заднюю дверь.

– Передай ей насчет завтрашних похорон, и пусть проводит тебя к тому человеку с повозкой. Как его звать, патера?

– Голец.

– Наймешь Гольца с повозкой, а если он занят, подыщи еще кого-нибудь. Что стряслось с Дриаделью, тебе неизвестно. Доктор смотрел ее, она мертва, а патера берется позаботиться о погребении – вот все, что ты знаешь. Да, и с той женщиной про омовение тела договорись тоже. Из этих шлюх такие вещи вряд ли кому по зубам.

– Ее зовут Молинией, – подсказал Шелк.

– Стало быть, нанимай и ее. И вместе с ней возвращайся в повозке: покажешь этому олуху, Гольцу, куда ехать. Если женщине для работы что-нибудь требуется, позаботься, чтоб прихватила. Давай, ноги в руки!..

Мускус, склонив голову, поспешил к двери.

– Ну а пока суд да дело, ты, патера, вернись к экзорцизму. Начать успел уже?

– Нет. Только пришел, как переполох начался. Для начала мне нужно как можно больше узнать обо всем, что здесь происходило. Обо всех проявлениях… м-да.

Сделав паузу, Шелк вновь потер щеку.

– Да, пришел я совсем недавно, это чистая правда, однако одну ошибку совершить по приходе успел. Сказал Орхидее, что не интересуюсь проделками досаждающих заведению демонов – или демона, ибо, судя по ее словам, он вроде бы всего один – ни в коей мере, а почему? Лишь потому, что так нас учили говорить в схоле, но в данном случае сие, по-моему, неверно. Мне нужно поговорить с Орхидеей снова.

– Это и я тебе могу рассказать, – проворчал плешивый здоровяк. – Обычно он зеркала бьет.

– Вот как? – Насторожившись, Шелк подался вперед. – В жизни не догадался бы. Что он вытворяет еще?

– Бывает, наряды девочкам рвет. Бывает…

Неуверенно замолчав, здоровяк оглянулся на Кровь.

– Бывает, они, – продолжил тот, – то есть девицы, с гостями не так обходительны, как хотелось бы. Пару раз чушь начинали нести, а гостям, ясное дело, такое не понравилось. Может, все из-за нервов, но досталось девчонкам крепко.

– А нам такие происшествия ни к чему, – поддержал его здоровяк. – Конечно, я обоим этим олухам трепку хорошую задал, но заведению это совсем не на пользу.

– И кто же, по-твоему, во всем виноват?

– Демоны. Так все говорят, – отвечал здоровяк и вновь оглянулся на Кровь. – Верно ж, хефе?

– Спроси Орхидею, – пожав плечами, посоветовал Кровь Шелку. – Она точно знает, что да как. Мне все известно только с ее слов, а если после экзорцизма тут всем станет легче…

Шелк поднялся.

– Тогда побеседую с Орхидеей, если удастся. Понимаю, каково ей, но, возможно, сумею хоть немного ее утешить… это ведь тоже, как-никак, мое дело. А после мне хотелось бы поговорить с Синелью. Синель… та самая – рослая, с огненно-красными волосами, верно?

– Верно, – кивнул Кровь. – Правда, она уж, наверное, ушла, но к ужину вернется. А комнаты Орхидеи наверху, как раз над большой передней.

В комнаты Орхидеи Шелка, отворив дверь на стук, впустила Синель. Сама Орхидея все в том же ярко-розовом пеньюаре сидела в просторной селларии, на широком диване, обитом зеленым бархатом. Жесткое, мясистое, ее лицо вновь сделалось сдержанным, невозмутимым, как в тесном кабинетике этажом ниже, во время первого разговора.

– Присаживайся, патера, – пригласила Синель, махнув рукой в сторону кресла, а сама, устроившись рядом с Орхидеей, обняла ее пухлые плечи. – Он говорит, Кровь послал его поговорить с нами, но, если хочешь, я велю ему прийти позже.

– Со мной все в порядке, – отрезала Орхидея.

В это Шелк, глядя на нее, мог поверить вполне: пожалуй, Синель нуждалась в утешении куда больше. Мало этого, голос Орхидеи звучал гораздо жестче, суровее прежнего.

– Что тебе нужно, патера? Рассказы о ее переселении в Майнфрейм и так далее давай отложим до лучших времен. Если тебе еще нужно осмотреть заведение, Синель все покажет.

На стене слева от дивана поблескивало стекло. Встревоженный, Шелк замер, не сводя с него глаз, однако парящего в воздухе лица в стекле пока что не появилось.

– Мне хотелось бы поговорить с тобой пару минут с глазу на глаз, вот и все. А тебе, Синель, я собирался сказать, что за время нашего разговора тебе представится возможность одеться – ведь многие из вас до сих пор не одеты, но ты, вижу, уже успела привести себя в порядок.

– Ступай за дверь, Синель, – велела Орхидея. – Заботу обо мне я оценила и не забуду.

Рослая девушка, поднявшись с дивана, оправила юбку.

– Перед тем как все это случилось, я собиралась отправиться за новым платьем.

– С тобой мне тоже нужно будет поговорить, – сообщил ей Шелк, – и займет это всего пару минут. Можешь, если угодно, подождать меня. В противном случае я буду весьма признателен, если вечером ты заглянешь ко мне в мантейон.

– Я подожду у себя.

– Да, так будет лучше, – кивнув, согласился Шелк. – Прошу простить меня за то, что не встаю: накануне ночью я повредил лодыжку.

Провожая Синель взглядом, он не сказал больше ни слова. Наконец дверь за ней затворилась.

– Симпатичная, а? – заметила Орхидея. – Правда, если б не вымахала такой рослой, могла б зашибать куда больше… но, может, тебе такие и нравятся? Или все дело в бедрах?

– Мои вкусы сейчас неважны.

– Прекрасные бедра, и талия для этакого роста очень даже ничего, а грудки-то, грудки! Самые большие в нашем заведении. Может, таки передумаешь?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Странно, что ты не упомянула доброту ее нрава. Должно быть, в ней немало хорошего, иначе она не пришла бы к тебе с утешениями.

Орхидея поднялась на ноги.

– Не желаешь ли выпить, патера? Вот здесь, в этом шкафчике, есть и вино, и все, что угодно.

– Благодарю, но нет.

– А я себе налью малость.

Отворив шкафчик, Орхидея наполнила небольшой кубок соломенно-желтым бренди.

– По-моему, она изрядно расстроена, – рискнул предположить Шелк. – Должно быть, они с Дриаделью крепко дружили.

– На самом деле, патера, Синель, вот тебе слово-лилия, – все равно что мешок для ржави, причем бездонный, а такие вечно в расстройстве, пока не нюхнут.

Шелк щелкнул пальцами:

– Вот! Вот от кого я слышал ее имя!

Вернувшись на место, Орхидея повертела кубок в руке, понюхала бренди и водрузила посудину на подлокотник дивана. Кубок угрожающе покачнулся, но не упал.

– То есть тебе о ней кто-то рассказывал?

– Один знакомый случайно упомянул в разговоре, не более… впрочем, не важно, – махнув рукой, сказал он. – Ты налитое пить собираешься?

Едва закрыв рот, он осознал, что тот же вопрос накануне был задан ему самому.

Орхидея покачала головой:

– Я не пью, пока последний гость не уйдет восвояси. Таковы мои правила, и я собираюсь держаться их даже сегодня. Просто приятно, когда оно под рукой. Так ты, патера, о Синели пришел говорить?

– Нет. Скажи, Орхидея, подслушать нас здесь не могут? Не за себя, за тебя беспокоюсь.

Хозяйка заведения вновь отрицательно покачала головой.

– Слыхал я, будто в подобных домах нередко встречаются подслушивающие устройства.

– Только не в нашем. А были бы, уж здесь-то они мне ни к чему.

Шелк указал на стекло.

– К примеру, его смотрителю незачем показываться на глаза, чтоб подслушать, о чем говорят в комнате, если я правильно понял одного из них. Смотритель этого стекла подчиняется тебе одной?

Орхидея, взяв в руки кубок, вновь покрутила его, да так, что соломенно-желтый напиток, образуя воронку, поднялся к самым краям посудины.

– Это стекло ни дня не работало с тех самых пор, как дом стал моим, патера… о чем я жутко, жутко жалею.

– Понятно…

Прохромав через комнату к самому стеклу, Шелк звучно хлопнул в ладоши. Под потолком послушно вспыхнули светочи, однако смотритель на зов не откликнулся.

– Такое же стекло есть и у нас, в спальне… то есть в бывшей спальне покойного патеры Щуки. Как мне не пришло в голову продать его? Ведь мог бы додуматься, что стекло, пусть даже неработающее, хоть чего-то да стоит!

– Так что у тебя ко мне, патера?

Шелк отошел назад, к креслу, и сел.

– Вообще-то я подыскивал более тактичный способ начать этот разговор, но до сих пор не нашел ничего подходящего. Дриадель была твоей дочерью, так?

Орхидея покачала головой.

– Неужели ты отвергнешь ее даже мертвой?

Чего ожидать – слез, истерики или вообще ничего, – Шелк не знал и полагал, будто готов к любому из мыслимых вариантов, однако… Казалось, лицо Орхидеи распалось на части, утратило всякую целостность, словно ни губы, ни вспухшие, украшенные кровоподтеками щеки, ни жесткие зеленые глаза более не подчиняются общей, единой воле. Как ни хотелось ему, чтоб Орхидея прикрыла эту жуткую маску ладонями, ей ничего подобного в голову не пришло, и тогда он поспешил отвернуться сам.

По другую сторону от дивана имелось окно. Подойдя к нему, Шелк раздвинул плотные занавеси и распахнул раму. Окно выходило на Ламповую, и хотя Шелк счел бы день знойным, ворвавшийся в селларию Орхидеи ветерок казался прохладным, свежим.

– Откуда ты знаешь? – спросила Орхидея.

Шелк, сильно прихрамывая, вернулся в кресло.

– Вот что не так в этом доме: окон распахнутых здесь не хватает, хотя это еще не все!

Чувствуя необходимость высморкаться, он вынул из кармана носовой платок, но вовремя заметил на нем кровь Дриадели и поспешил убрать платок с глаз долой.

– Откуда ты знаешь, патера?

– А из остальных разве никто не знает? Не знает и даже не догадывается?

Лицо Орхидеи, до сих пор не успевшей взять себя в руки, подрагивало, кривилось в причудливых, едва ли не судорожных гримасах.

– Кто-нибудь, видимо, что-то подозревал, – по-рыбьи глотнув воздуха, ответила Орхидея. – Сама она, думаю, никому не рассказывала, а я обращалась с ней не лучше, чем с прочими… если какая-то разница и была, даже хуже. Растила ее такой же, как сама. Орала на нее постоянно…

– Как это вышло, спрашивать не стану: меня сие не касается.

– Спасибо, патера, – совершенно искренне поблагодарила его Орхидея. – Ее у меня еще маленькой отец забрал. Сама я в то время оставить ее у себя не могла, а он сказал… он сказал…

– Мне вовсе незачем об этом знать, – повторил Шелк.

Казалось, Орхидея его не слышит.

– А после я на улице ее нашла, понимаешь? Тринадцать ей тогда было, только она сказала, что до пятнадцати доросла, и я поверила. Сразу-то не узнала…

Тут Орхидея рассмеялась, однако смех ее оказался куда хуже, страшнее слез.

– Оставь. Тебе действительно ни к чему так себя мучить.

– А я и не мучаю. Мне ведь хотелось рассказать обо всем этом кому-нибудь еще с тех пор, как Сфинга была котенком, а ты уже сам узнал, стало быть, и вреда никакого. Кроме того, ее… ее…

– Больше нет среди нас, – подсказал Шелк.

Орхидея решительно покачала головой:

– Больше нет в живых. Мертва она, патера, мертва… единственная, пережившая младенчество, а других у меня уже не будет. Ты знаешь, патера, как устроены дома вроде нашего?

– Нет, хотя, видимо, должен бы.

– У нас порядок почти как в пансионе. Есть заведения – что твоя Аламбрера: там девочек и наружу почти не выпускают, и денег им не оставляют вообще. Когда-то я сама в таком прожила без малого два года.

– Рад, что тебе удалось бежать.

Орхидея вновь покачала головой.

– Какой там «бежать»… Захворала – сами вышибли за порог, и это, наверное, самая большая удача во всей моей жизни. Но речь, патера, вот о чем: у меня здесь не так. Мы сдаем девочкам комнаты, и любая может съехать, когда пожелает. Единственное, чего им нельзя, – гостей в дом приводить забесплатно… понимаешь?

– Э-э… нет. Не очень, – признался Шелк.

– К примеру, если встретят его на улице и приведут сюда, ему придется платить заведению. Как и тем, которые приходят сюда, к девочкам, сами. Сегодня гостей ожидается десятков пять, а то и полная сотня. Мы с них получим положенное и покажем всех девочек, кто не занят, внизу, в большом зале.

– Допустим, к вам приду я, – неторопливо проговорил Шелк. – Не в облачении, как сейчас, в обычной одежде. И пожелаю провести время с определенной девушкой.

– С Синелью?

Шелк покачал головой:

– Нет, с одной из других.

– Как насчет Мака? Миниатюрная, довольно смуглая…

– Ладно, – согласился Шелк. – Допустим, мне понравилась Мак, но ей не хочется принимать меня у себя?

– Никто ее неволить не станет, – с достоинством оскорбленной добродетели заверила его Орхидея, – и тебе придется выбрать кого-то еще. Только если она начнет чересчур часто капризничать, я ее вышибу вон.

– Понятно.

– Только она не станет капризничать, патера. Тебе-то она не откажет. Сама на тебя набросится, да и любая другая из девочек тоже, – добавила Орхидея.

При виде ее улыбки на фоне кровоподтеков Шелку ужасно захотелось прирезать Кровь. Выкинуть из головы мысли об азоте Гиацинт под рубашкой оказалось нелегким, крайне нелегким делом.

Заметив, как он изменился в лице, но неверно поняв причину, Орхидея вмиг посерьезнела.

– Да, я ведь не досказала насчет Дриадели, патера. Ничего, если продолжу?

– Разумеется, – подтвердил Шелк, – если сама того хочешь.

– Так вот, подобрала я ее, стало быть, с улицы. Есть у меня обычай время от времени гулять по окрестностям, подыскивать кого-нибудь, если… если комната свободная появилась. Назвалась она Елью – ведь настоящие имена из них поди вытяни, сказала, что полных лет ей пятнадцать, и мне даже в голову ничего не пришло. Ни сном ни духом…

– Понимаю, – пробормотал Шелк.

– Вдобавок ей циферблат здорово кто-то начистил… понимаешь, о чем я? Ну, я и сказала: послушай, у меня живет уйма девиц, и их пальцем никто не трогает. Идем со мной, покормим тебя горяченьким, денег не надо, а там подумаешь. А она сказала, что комнату снять у нее денег тем более нет. Они все так говорят. А я сказала: не страшно, первый месяц поверю в долг. Как всем им говорю. Прожила она у меня почти год и вдруг как-то улизнула из большого зала. В чем дело, спрашиваю, а она отвечает: нынче папаша ее к нам заявился. Он, говорит, ее, маленькую, известные штучки проделывать с ним заставлял, потому она от него и сбежала… понимаешь, о чем я, патера?

Шелк, молча кивнув, почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

– Назвала она мне его имя, я вышла в зал, пригляделась… смотрю: точно, он самый. Так я и поняла, кто она, и, слово за слово, объяснила ей все как есть.

С этим Орхидея вновь улыбнулась, и Шелку показалось крайне странным, что прежнее выражение ее лица также зовется улыбкой.

– Объяснила и теперь не жалею. Совсем не жалею. Предупредила: потачек, дескать, не жди, и вправду ни в чем ей не потакала… ну, разве что изредка, по мелочам, однако… однако сделала вот что…

Засим последовала долгая пауза, но Шелк, отведя взгляд в сторону, терпеливо ждал продолжения.

– С тех пор завела я обычай для всех заказывать торты ко дню рождения, чтоб и ее день рождения таким образом отмечать. И начала ее Дриаделью звать вместо Ели, а остальные в скором времени подхватили, привыкли. Вот, в общем, и все, – закончила Орхидея, промокнув глаза подолом розового пеньюара. – Так кто же тебе рассказал?..

– В первую очередь твое собственное лицо.

– Красива она была, спору нет… все о ней так говорили, – со вздохом кивнув, откликнулась Орхидея.

– Но я бы с первого взгляда так не сказал: в тот миг в ее лице имелось нечто чужое, неуместное. Однако меня тут же осенило, что ее лицо – копия твоего, только моложе, хотя это могло оказаться случайностью либо игрой воображения. Но тут я услышал ее имя – Дриадель, и мне пришло в голову, что так вполне могла назвать дочь женщина, зовущаяся Орхидеей, особенно ранее потерявшая дочь. Я ведь не ошибаюсь? Впрочем, если не хочешь, не отвечай.

В ответ Орхидея кивнула.

– Все дело в том, что у дриаделл, цветов сродни орхидеям, есть и другое название. Селяне зовут их бессмертниками, и, вспомнив об этом, я заметил – хоть и вслух, но большей частью про себя, – что ее имя не оправдалось, а ты со мной согласилась. Ну а затем, когда Кровь заподозрил Дриадель в краже погубившего ее кинжала, ты ударилась в слезы, и я окончательно убедился во всем… хотя, честно признаться, уже нисколько не сомневался в собственной правоте.

– Спасибо, патера, – медленно кивнув, поблагодарила его Орхидея. – У тебя все? Мне бы сейчас одной немного побыть…

Шелк поднялся на ноги.

– Да, вполне понимаю. Я бы и вовсе не беспокоил тебя, если б не надобность сообщить, что Кровь согласился похоронить твою дочь согласно обрядам, предписанным Капитулом. Тело ее омоют и обрядят – уберут покойную, как принято выражаться среди людей, занимающихся сим ремеслом, отвезут ко мне в мантейон, на Солнечную, а завтра утром мы отслужим по ней панихиду.

Орхидея воззрилась на него, точно не веря собственным ушам.

– И Кровь все это оплатит?

– Нет.

Сказать откровенно, над вопросом расходов Шелк пока не задумывался, хотя прекрасно, лучше кого бы то ни было, знал, что некоторых связанных с погребальными обрядами трат не избежать. Голова его пошла кругом… но тут он вспомнил о двух карточках, полученных накануне от Крови и в любом случае отложенных до сциллицы, на еженедельное жертвоприношение.

– А впрочем, да, – поправился он. – Недавно Кровь поднес мне – вернее сказать, моему мантейону – довольно щедрый дар. Им-то мы и воспользуемся.

Орхидея грузно, с трудом поднялась с дивана.

– Нет уж, патера. Дар Крови, будь добр, сбереги для другого случая. Я сама за все заплачу. Сколько?

Шелк мысленно призвал себя самого к абсолютной честности.

– Должен сказать, мы часто хороним бедняков, а у них порой нет денег вовсе. Однако великодушные боги от веку об этом заботятся и…

– Я не из бедняков! – раскрасневшись от возмущения, перебила его Орхидея. – Конечно, случалось мне оставаться с пустым кошельком, а кому не случалось? Но сейчас у меня дела – хоть куда, а речь о моей собственной мелюзге! Другую-то девочку пришлось… а-а, лохмать твою, мясника! Во что обойдутся приличные похороны?

Вот она, замечательная возможность! Прекрасная возможность не только уберечь мантейон от расходов на погребение Дриадели, но и оплатить прежние погребения, так и оставшиеся неоплаченными! В угоду моменту Шелк предпочел сбросить за борт излишнюю скрупулезность.

– Двадцать карточек… если это вправду не слишком обременительно.

– Идем в спальню, патера. Счетные книги у меня там. Сюда.

Распахнув дверь, Орхидея скрылась в соседней комнате, прежде чем Шелк успел возразить хоть словом. За дверным проемом виднелась смятая постель, загроможденный всякой всячиной туалетный столик и шезлонг, наполовину заваленный платьями.

– Входи, входи! – На сей раз в смехе Орхидеи чувствовалось искреннее веселье. – Бьюсь об заклад, ты еще никогда не бывал в женской спальне!

– Отчего же, раз или два бывал…

Не без колебаний переступив порог, Шелк дважды окинул взглядом кровать, дабы удостовериться, что в ней никто не лежит при смерти. Возможно, Орхидея считала спальню местом для отдыха, для утоления похоти, а может статься, даже для любви, однако Шелк слишком, слишком легко мог представить себе, как спустя лет этак десять либо двадцать придет сюда снова: ведь с течением времени любая кровать превращается в смертное ложе.

– Ну разве что в мамочкиной! В мамочкиной, верно я угадала?

Плюхнувшись на табурет у туалетного столика, Орхидея сдвинула в сторону дюжину разноцветных пузырьков и склянок и водрузила на почетное место, перед собой, письменный прибор из золоченой бронзы.

– О да, к маме я заходил много раз.

– И рылся в ее вещах, когда матери не случалось дома? Уж я-то знаю, что у вас, шалунов, на уме!

Из колец письменного прибора золоченой бронзы торчало по меньшей мере два десятка излохмаченных, сплошь в кляксах, павлиньих перьев. Выбрав одно, Орхидея сощурилась, с досадой сморщила нос.

– Если хочешь, могу очинить, – предложил Шелк, извлекая из кармана пенал.

– Вот как? Спасибо! – Развернувшись на табурете, Орхидея вручила ему павлинье перо. – А ее исподнее ты никогда примерять не пробовал?

Шелк, в удивлении подняв голову, отвлекся от очинки пера.

– Нет. Подобного мне даже в голову не приходило. Один только раз открыл ящик комода, заглянул внутрь, и так мне сделалось стыдно, что я на следующий же день обо всем ей рассказал. Под стружку у тебя есть что-нибудь?

– О стружке не беспокойся. Хорошая у тебя мама, наверное… Жива она?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Очин оставить пошире?

Не дождавшись ответа, он окинул взглядом неопрятное, перепачканное перо и решил так и сделать. Правда, с широким очином чернил расходуется куда больше, но хозяйка вряд ли станет протестовать, а чем шире очин, тем дольше он держится.

– Моя умерла, когда я была совсем крохой. Наверное, тоже любила меня, только я ее почти не помню. А скажи-ка, патера, когда человек умирает, может он после вернуться назад, повидать тех, кто не был ему безразличен, если захочет?

– Смотря что ты понимаешь под «повидать».

Узкое лезвие перочинного ножика на длинной ручке отделило от очина еще одну белесую стружку. Привыкший к гусиным либо вороньим перьям, Шелк слегка растерялся: павлинье оказалось гораздо больше, толще и тех и других.

– Поговорить с ними, погостить у них малость или просто показаться им на глаза.

– Нет, – ответил Шелк.

– Вот как? Нет, и все тут? А почему?

Вернув Орхидее перо, Шелк с треском захлопнул пенал.

– Иеракс запрещает. Иначе живые жили бы по указке умерших, снова и снова повторяя все их ошибки.

– Раньше я часто гадала, отчего мать не приходит меня навестить, – вздохнув, призналась Орхидея. – И, понимаешь, не вспоминала об этом вот уже сколько лет, а сейчас подумала о Дриадели: вдруг Иеракс отпустит ее повидаться со мною разок-другой? Знаешь, патера, сядь-ка ты вон туда, на кровать, а то верчусь как на иголках…

Расправив канареечно-желтую простыню, Шелк неохотно сел.

– Так-так… двадцать карточек, говоришь? Бьюсь об заклад, дешевле просто никак.

– Да, похороны выйдут скромными, – признался Шелк, – но уж никак не постыдными.

– Ладно, а как насчет пятидесяти? Что для нее можно сделать на пятьдесят?

– О боги! – Шелк призадумался. – Даже не знаю. Лучшая жертва богам, куда лучший гроб, цветы… парадные погребальные дроги с драпри. Возможно, также…

– Пускай будет сотня, – объявила Орхидея. – На сердце станет легче. Сотня карточек, и чтоб все самое лучшее.

С этим она решительно обмакнула перо в чернила.

Не ожидавший подобного, Шелк закрыл разинутый рот и спрятал пенал в карман.

– И еще можешь сказать всем, что я – ее мать. Скажи обязательно, слышишь? Как называется эта штуковина, на которую в мантейонах забираются речи держать?

– Амбион, – подсказал Шелк.

– Да, точно. Здесь я никому об этом не говорила, так как знала – мы обе знали заранее, что девочки начнут болтать про нее, да и про меня, за спиной. Вот ты им завтра и скажешь. С амбиона. И на камне ее вели то же самое написать.

– Хорошо, – кивнул Шелк.

Орхидея принялась размашисто выписывать чек; павлинье перо замелькало, закачалось над столиком.

– Завтра, так? А во сколько?

– Начнем, пожалуй, в одиннадцать.

Лицо Орхидеи окаменело.

– Непременно приду, патера. Все придем, до единой.

Затворяя за собой дверь в комнаты Орхидеи, Шелк в который уж раз изумленно покачал головой. У двери, в коридоре, его дожидалась Синель. Уж не подслушивала ли? Если да, многое ли сумела услышать? Обо всем этом оставалось только гадать.

– Ты хотел поговорить, – сказала она.

– Да, но не здесь же.

– Я ждала у себя, а тебя нет как нет. Пойду, думаю, погляжу, что стряслось.

– Разумеется…

Вспомнив, что до сих пор держит полученный от Орхидеи чек на сотню карточек в руке, Шелк аккуратно сложил его пополам и сунул в карман риз.

– Разумеется, я же сказал, что приду через минуту-другую, не так ли? Боюсь, мы с Орхидеей беседовали куда дольше. Что ж, могу лишь принести извинения.

– Ты все еще хочешь поговорить у меня?

Шелк, в нерешительности замешкавшись, поразмыслил и, наконец, кивнул:

– Да. Нам нужно побеседовать с глазу на глаз, а еще я хотел бы взглянуть, где твоя комната.