Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Дж. Дж.: В «Урдском цикле» (назовём его так) очевидно крупную роль играет память, а ещё вы на протяжении всей книги то и дело вводите в игру таинства – по крайней мере, таинство крещения. Во множестве случаев прошедшие воду переживают своего рода смерть и воскресение. И случаев причащения, если не ошибаюсь, также изображено немало.

Дж. В.: Да, но причащений дьявольских, людей, поедающих трупы, с тем чтобы причаститься памяти умерших. И, разумеется, католик, принимающий причастие, причащается плоти Христовой в мистическом смысле. Исполняет то самое, о чём просил Христос, поглощая, вбирая в себя частицу Христа, дабы сделаться чуть более христоподобным, а мы, собравшиеся на мессу, соглашаемся на это, говорим, что хотим больше походить на Христа. Раздающий причастие – священник, или тот, кто ассистирует священнику – говорит: «Тело Христово», протягивает тебе гостию, а ты отвечаешь: «Аминь», – то есть признаёшь, что это вправду тело Христово, после чего принимаешь и поедаешь его.

Дж. Дж.: Ну а кульминацией этой инверсии, очевидно, становится эпизод, где Севериан в действительности поедает мозг предыдущего Автарха. Что это, на ваш взгляд? Ещё одна форма дьявольского причастия или жестокая необходимость? Согласно роману, без этого, кажется, не обойтись.

Дж. В.: Всем этим я хотел сказать вот что: чтоб стать хорошим правителем, нужно ознакомиться с прежними традициями правления – правления данной страной и данным народом, и, разумеется, с личностями тех, кто управлял страной в прошлом. То есть ничего дьявольского здесь нет. Дьявольское – скорее уж Водал с гробокопателями…

Дж. Дж.: Те, для кого всё это лишь способ пощекотать нервы.

Дж. В.: Да, их побуждения тривиальны. Зло – неизменно искажение либо преувеличение чего-либо доброго. Увы, сейчас люди этого не понимают.

Дж. Дж.: Изображены ли в романе другие таинства католической веры? Являются ли различные любовные связи Севериана ложными формами брака или в каком-то смысле символизируют брак?

Дж. В.: Скорее, все они воплощают собой поиски любви – сложнейшую, на мой взгляд, жизненную задачу. На самом деле мы и приходим в жизнь с тем, чтобы найти любовь. И, как вы писали прежде, я вовсе не считаю Севериана образом Христа: Севериан у меня – образ христианина. Человека, рождённого и выросшего в крайне порочной среде, однако старающегося постепенно, шаг за шажком, меняться к лучшему. По-моему, инстинктивное стремление стать лучше заложено в каждом из нас. Некоторые старательно избавляются от него. Зачастую мы губим эту частицу себя, губя в себе детей. Поскольку с ребёнком в каждом из нас она связана – крепче некуда.

Дж. Дж.: То есть идеальная любовь для него – Валерия?

Дж. В.: Нет.

Дж. Дж.: В каком же, на ваш взгляд, месте романа это проявляется?

Дж. В.: Я думаю, что истинный идеал любви для всякого человека есть Бог. Бог, а не другое человеческое существо. Будь здесь моя жена, обиделась бы на это ужасно [смех]. Но нет, я вовсе не хочу сказать, что любить человек может одного только Бога. По-моему, Бог есть окончательный, высший предмет любви.

Дж. Дж.: Совершенно верно. Однако в пределах горизонтов человеческой жизни Севериан не завершил поисков даже к концу романа?

Дж. В.: Само собой.

Дж. Дж.: «Человек человеку волк». Эту сентенцию вы прямо цитируете в «Воине арете» и вообще обыгрываете образ волка очень и очень часто, что наводит на мысли о жанре ужасов. Ужасам были посвящены оба круглых стола, в которых вы принимали участие на этом конвенте. Сам вы в этом жанре не работаете, пишете не просто затем, чтоб потрясти, напугать, однако в романах нередко – причём намеренно – ведёте читателя к шокирующим либо пугающим эпизодам, смею надеяться, дабы внушить читателю реакцию отторжения описанного, будто бы говоря: это скверно, а значит, должно тебя потрясти.

Итак, о волках: к каким мыслям вы надеялись подтолкнуть читателя рассказом «Герой как вервольф», о чём заставить задуматься?

Дж. В.: Я старался заставить читателя задуматься об истинной природе любви между мужчиной и женщиной. Прежде всего, девушка из «Героя как вервольфа» слабоумна и неспособна говорить. А во-вторых, в конце ей приходится серьёзно изувечить любимого, чтобы освободить его. На мой взгляд, я старался сказать, во-первых, что не стоит считать, будто настоящая любовь невозможна, если любимый не похож на тебя во всём. А во-вторых, что всем нам, если уж быть до конца честными, делая людям добро, приходится причинять им боль. С кровью отрывать от них что-либо, делая им добро.

Дж. Дж.: У юноши из «Героя», как и у Севериана, повреждена нога. Не навеяно ли это Библией, не означает ли персонажа, вместо удара в голову ужаленного в пяту, как говорится в третьей главе Бытия?

Дж. В.: С уверенностью сказать не могу. Если у меня так и вышло, то неосознанно. Сознательно я, по-моему, ни к чему подобному не стремился, но чтение Библии вполне могло отразиться здесь само по себе.

Дж. Дж.: В Писании эта тема встречается неоднократно: вот и для Иакова в тридцать второй главе Бытия дело кончилось хромотой. Будто, как вы отмечали в различных произведениях, а особенно в романах о Севериане, Господу необходимо колотить, ранить нас, заставляя расти.

Дж. В.: А здесь дело всё в том же самом. Если Господь есть Возлюбленный превыше всякого человека, без этого ему не обойтись. Я думаю, не нуждаться в работе, не попадать ни в какие беды, и чтоб все вокруг считали меня просто чудом и так далее и тому подобное, было бы здорово, но в долгосрочной перспективе таким образом лучше, значительнее не стать. А встречаясь с людьми, действительно прошедшими через что-то серьёзное, через истинные страдания – ну, скажем, просидевшими многие годы в «Ханойском Хилтоне», или ещё что-нибудь этакое, – сразу же понимаешь: да, они извлекли из пережитого нечто такое, чего нет у меня.

Нет, я вовсе не утверждаю, что не стану избегать страданий и так далее, как все мы. Труслив я в той же мере, что и любой средний человек, а может, ещё трусливее.

Дж. Дж.: Я лично не считаю, что страдания следует встречать с распростёртыми объятиями. С другой стороны, нам следует понимать их назначение, когда они приходят…

Дж. В.: Мы и стараемся.

Дж. Дж.: …Будь то тёмная ночь души или что-либо иное.

Дж. В.: И всякий раз мы склонны посетовать: «За что? Отчего так, а не как-либо иначе?» Это и есть проблема страданий, о которой написал эссе К. С. Льюис. Я до сих пор нет-нет да встречаю людей, говорящих о боли и страданиях, как будто раньше с ними не сталкивался никто. Вообще-то боль нужна для того, чтоб удержать человека от деструктивных поступков. Однако они говорят: «Но ведь у Господа наверняка есть и другие способы наставлять нас на путь истинный». Да, другие способы, разумеется, есть, но вы ж и на них начнёте жаловаться, как жалуетесь на боль! Убранство положения изменится, но само положение – нет.

Дж. Дж.: Что ж, если верить в благие намерения Господа, боль, какой она ни окажись, действительно лучшее из лекарств. Продолжая развивать ту же мысль: выходит, палач Севериан – сам тень палача, а палач тот – Господь? Выходит, Севериан – тень Палача Наивысшего?

Дж. В.: Нет, на мой взгляд, идея в следующем: палач, встав между казнимым и Господом, накрыв жертву тенью, исполняет роль деспота, если не воплощает собой самого Сатану. Ну а Севериан стремится избавиться от собственного ремесла. От стези палача.

Дж. Дж.: То есть невзирая на все аналогии между испытаниями, которым должен подвергать нас Бог, и ремеслом палача, вы так не считаете. Скорее, думаете обратное.

Дж. В.: Ну как руку Господа я палача, если вы об этом, не рассматривал, и обратного вовсе не думаю. На мой взгляд, Сатана делает то, чего хочет от него Господь, однако сам того не желает. По-моему, в том же положении находится и палач: он тоже часто делает то, чего от него хочет Господь, но не стремится порадовать этим Господа.

Дж. Дж.: Верно. Он – ассириец, насланный Господом на израильтян.

Дж. В.: Да.

Дж. Дж.: В переписке я спрашивал ещё кое о чём, заранее зная, что вопрос вам придётся не по душе. Писал, что во многих из ваших книг имеется немало женских образов, куда менее симпатичных, чем герои-мужчины. Вы, как я и ожидал, с этим категорически не согласились.

Дж. В.: Да, применительно к некоторым персонажам.

Дж. Дж.: Начнём с Энн Шиндлер. В «Каслвью» меня поразил тот эпизод, где одна женщина молилась, перебирая чётки, а Энн Шиндлер начала «молиться», твердя про себя кулинарный рецепт. Тут же пришло на ум библейское «их бог – чрево». Просто… идолопоклонство какое-то!

Дж. В.: Однако я вовсе не изображал Энн дурной, скверной личностью. Я показывал, насколько бедна её культура. Что в голову ей не пришло ничего другого, кроме рецепта, да и смысл в это вкладывал скорее юмористический, чем осуждающий, а саму Энн считал в основном женщиной доброй, хорошей… Отчего это задевает меня за живое: один из обозревателей обозвал Энн безжалостной сатирой на домохозяек средних лет, или ещё чем-то вроде, а я отнюдь не имел в виду ничего подобного!

Дж. Дж.: Однако она ведь не приняла фамилии мужа, и потому лично я бы её обычной домохозяйкой из зажиточной семьи не назвал.

Дж. В.: Нет, разумеется, она до некоторой степени «раскрепощена», но кроме того храбра, умна, любознательна и вполне искренне любит мужа и дочь. В этом она вовсе не притворяется. Она действительно любит Уилла – возможно, не настолько, как хотелось бы Уиллу, однако же любит. А дочь, Мерседес, любит горячо, от всего сердца.

Дж. Дж.: Теперь мне хотелось бы перейти к Лоре из «Двери найдутся». Прочитав роман всего раз, да ещё полистав накануне, я до сих пор сомневаюсь, кто же она такова.

[Оса возвращается! Дж. В. пригибается, втягивает голову в плечи.]

Дж. В.: Моя жена за ос и против пауков, а вот я – за пауков, против ос!

Дж. Дж.: Вот она, здесь, у меня на пальто.

Дж. В.: Надеюсь, она там и останется! [Смех.]

Лора – моё представление о том, как может выглядеть языческая богиня, живущая в наши дни, в христианском мире. Одно из моих расхождений с общепринятыми католическими взглядами… я верю, что языческие божества существовали в действительности. Только достойными почитания на языческий манер их не считаю. По-моему, многие авторы-библеисты, говоря о них, подразумевают примерно вот что: «Да, их могущество подлинно, но почитать их, как надлежит почитать одного только Господа, грех». По-моему, это совершенно верно. Однако какой оказалась бы Афродита, доживи она до наших дней? Вот Лора и есть попытка изобразить её в современном мире.

Дж. Дж.: А нет ли во всём этом попытки оправдать Лору со стороны церкви?

Дж. В.: Со стороны автора – да, но не со стороны церкви.

Дж. Дж.: Спрашиваю, так как одной из дверей меж двух миров служит итальянский ресторанчик.

Дж. В.: Да. Вы писали, что Мама явно желает видеть Лору женой Грина, и она в самом деле желает их брака. Поскольку считает Грина замечательным парнем, а он таков и есть. Несколько глуповат, но парень он вправду славный. И Лора – по-своему вправду славная девушка. Отчего Маме Капини и хочется их свести. В силу этакого материнского стремления замужней женщины множить число семейных пар, детишек и так далее.

В «Двери найдутся» я хотел достичь кое-чего, достигаемого крайне редко. Да, такое бывало и до меня, однако предпринималось лишь в единичных случаях. Мне захотелось изобразить главного героя, не блещущего особым умом. Таков и есть Грин. Достоинств у него нет практически никаких. Нет, я вовсе не имею в виду, что у него множество недостатков, однако он не выделяется из общей массы ничем хорошим. В смысле интеллекта весьма ограничен, не слишком-то храбр, не слишком-то энергичен, не слишком-то предприимчив, и так во всём, что ни вспомни. Человек из тех, кто готов проработать всю жизнь на одной и той же должности без перспектив и даже не попробует продвинуться куда-либо дальше… но вот он встречает Лору, и мигом меняется. Да, Лора ищет любовников, но Грин ищет любви и находит, либо думает, будто нашёл её. Неважно, любит она его или нет – он любит её безмерно. Любит и без труда может смириться с мыслью, что она-то его не любит, не питает к нему каких-то особых чувств. Ему это безразлично: он любит её, и всё тут.

Дж. Дж.: При первом прочтении романа мне показалось, что Тина и куклы вроде неё существуют затем, чтоб обучать мужчин иного мира страстному языческому поклонению Лоре как богине, а это – идея явно антихристианская. Столь же проблематичной в этом смысле казалась и привязанность Грина к Лоре, не говоря уж о головокружительной погоне за ней.

Дж. В.: Здесь – мир христианский. Тот мир – мир совершенно не христианский. Тот мир – нечто вроде языческого мира на несколько новый лад. Таким я и постарался изобразить его. Меня постоянно винят, утверждая, что я не продумал, каким должен стать мир, где мужчины умирают после соития, но, по-моему, с этой задачей я справился.

Дж. Дж.: Да, вы ведь поднимаете этот вопрос в самом тексте.

Дж. В.: Насколько такой мир будет отличаться от нашего? По-моему, не слишком. Не настолько, как многим хотелось бы думать. Многие из мужчин предпочтут воздержаться от соитий либо вовсе, либо, по крайней мере, до приближения конца жизни. Прибавим сюда отличия, обусловленные ориентацией общества в сторону женщин. Женская точка зрения приобретёт куда больше веса, чем у нас. Да, в нашем обществе она тоже весит очень и очень немало, но там будет иметь вес ещё больший.

Дж. Дж.: Вы полагаете, женские взгляды значительно отличаются от мужских?

Дж. В.: Безусловно. Мы слишком различны биологически, чтобы смотреть на жизнь с одинаковой точки зрения. Разумеется, идеи, будто одна сторона хороша, а другая плоха, которых мы держимся на протяжении всей писаной истории, нужно выкинуть из головы, и как можно скорее. Подавляющее большинство мужчин держится мнения, будто женщины по природе своей есть зло, а подавляющее большинство женщин, когда осмеливаются, говорят, а зачастую, не осмеливаясь высказаться вслух, думают, что мужчины – все поголовно звери, скоты и так далее. И самое ужасное, что многие из обвинений, предъявляемых нами друг другу, – чистая правда. Но при этом мы продолжаем во всю глотку обвинять других, не стараясь сделаться лучше. А ведь сделать нас лучше способны только мы сами. Я могу стать, или, по крайней мере, постараться стать лучше, вы также можете стать лучше, однако помочь в этом друг другу ни вы, ни я не способны.

Дж. Дж.: В финале Грин отправляется в погоню за Лорой в Манеа близ Овервуда, и, таким образом, концовка романа остаётся открытой. Не собираетесь ли вы вернуться к нему?

Дж. В.: Не исключено. Но в то время, когда писал его, возвращаться к нему не собирался.

Дж. Дж.: Не совершает ли Грин ошибки, устремляясь в погоню за Лорой?

Дж. В: Ошибки? О нет, нет! Я так вовсе не думаю. По-моему, отправляясь вслед за любимой, уж какой ни на есть, он принимает величайшее из верных решений в собственной жизни.

Дж. Дж.: Пусть даже в конце всё это, весьма вероятно, обернётся пустышкой? Поскольку она-то не любит никого, не так ли? Ей ведь нужны лишь любовники.

Дж. В.: Но ведь ещё неизвестно, чем всё это кончится и многое ли будет для него значить? Он отыскал предмет любви. В чём беда кучи народу этого мира? По-моему, их ничто, ничто не волнует всерьёз. И с Грином, конечно, та же беда. Но стоило ему найти нечто, всерьёз его взволновавшее, он поступил единственно верным образом. Не совершил ошибки, сказав: «Нет, дело уж больно хлопотное, ну его, обойдусь»! Есть у меня друг по имени Пол, самую чуточку младше: мне шестьдесят один, а Полу, должно быть, около пятидесяти. Так вот, сейчас он учится на миссионера, а по завершении учёбы собирается миссионерствовать где-то… скорее всего, где-то в Южной Америке. По-моему, он абсолютно прав. Я Пола знаю: он наконец-то нашёл то, в чём нуждался всю жизнь, и решение принял верное. Конечно, на особый комфорт тут рассчитывать не приходится; возможно, ему предстоит немало страданий, да и вообще бросить всё и начать учёбу, дабы его церковь, Церковь Слова Христова, рукоположила его и благословила на миссионерскую деятельность, в его возрасте чертовски трудно, однако он твёрдо намерен идти до конца. И, на мой взгляд, абсолютно прав в этом решении.

Дж. Дж.: А вот Норт из этой книги напомнил мне Гордона Лидди.

Дж. В.: Что вовсе не удивительно: таким он сделан целенаправленно. Изначально я собирался списать его с Оливера Норта. Звали его в то время иначе. Но позже я осознал, что [Оливер] Норт – человек совсем не такой, каким представлялся мне, а вот Лидди вправду таков, как нужно. Я прочёл его «Волю», книгу потрясающе великолепную, и позволил себе воспользоваться до некоторой степени окарикатуренным образом Лидди.

Таких не слишком-то много, однако люди наподобие [моего] Норта на свете есть. Норт, сам того не сознавая, одержим желанием умереть, с которым не может справиться. Он ищет гибели, и поэтому доводит любое противостояние до уровня борьбы не на жизнь, а на смерть. То есть из тех, кто готов застрелить полицейского, остановившего его, чтоб всего-навсего выписать штраф за превышение скорости. Я ничего не имею против Лидди, вовсе не собираюсь стрелять в него или чем-то ему вредить. Просто думаю, что в «Воле» он изобразил себя личностью изумительной, завораживающей, несколько склонной к саморазрушению.

Дж. Дж.: Ещё один мой вопрос, совершенно вам не понравившийся, относился к роману «Покой». Позвольте изложить собственную позицию, а затем покажите, где и в чём я неправ, и нам, возможно, удастся обсудить, отчего же так вышло. В очередной раз перечитывая «Покой», а перечитывал я его неоднократно, я обнаружил в нём историю, историю о четырёх женихах Оливии. Оливия – оливковая ветвь мира… по-моему, очень напоминает волшебные сказки о нескольких братьях, преследующих некую цель.

Дж. В.: Собственно, в сказках из книги так оно и происходит.

Дж. Дж.: Рука её достаётся Джулиусу Смарту. Тому самому, кто перекупает аптеку. Аптека снабжает людей лекарствами. То есть сеет добро. Благодать. Человек, заправлявший ею прежде, торговал лекарствами крайне вредными, а Смарту это пришлось не по нраву. Смарт положил этому конец. Оливия ему неверна, однако неверность он ей простил. По всему судя, фигура он символическая, центральный персонаж книги. Владеет компанией, где работает Вир, но когда приходит с инспекцией, Вир со товарищи притворяются, будто работают хорошо, на совесть, не желают, чтоб в них видели тех, кто они есть на деле. И всё это указывает на его символичность, превращает Смарта в фигуру, являющую собою образ Христа… однако эти идеи вы опровергаете. Остаётся только гадать почему.

Дж. В.: Работая над книгой, я уж точно ни о чём подобном не подозревал. И это, наверное, лучший из имеющихся у меня ответов.

Дж. Дж.: Но ведь в книге он получился символичным? Центральной фигурой?

Дж. В.: Делать Смарта фигурой символической я не собирался и не считаю его таковой. Задумывался он как обычный американец из среднего класса. Если что-то и символизирующий, так всего-навсего рабочие массы, нижний слой среднего класса Америки.

Дж. Дж.: О’кей, ещё я хотел спросить о «Покое» вот что. Вопрос возник во время вчерашней дискуссии, когда один из участников круглого стола сказал, что пробовал написать традиционный роман, но книга сложилась в голове лишь после того, как он, наконец, дополнил замысел элементом фэнтези. «Покой» очень часто воспринимают не как историю о призраках, не как роман с какими-либо элементами сверхъестественного, но попросту как этакий внутренний монолог, размышления старика. Отчего же он не таков? Иными словами, отчего вы просто не написали «Покой» от лица некоего старика, размышляющего о собственной жизни? Что за дополнительное измерение, какие новые возможности внушили вам желание превратить роман в воспоминания усопшего?

Дж. В.: Прежде всего мне хотелось придать воспоминаниям сверхъестественную силу, которой не может оказаться у размышляющего над собственной жизнью старика. Хотелось воссоздать комнаты, знакомые ему ещё в ранней юности, а сделать этого не мог бы никто – тут нужен некий сверхъестественный рычаг, выверт ума или ещё что-нибудь в том же роде. Хотелось создать некоторую взаимосвязь, взаимодействие запомнившегося с реалиями настоящего времени, а при помощи обыкновенных воспоминаний этого не достичь.

Дж. Дж.: О’кей… и всё равно этот роман очень и очень прустовский.

Дж. В.: Согласен, прустовский. Я вообще страстный поклонник Пруста. Прочёл «В поисках утраченного времени», наверное, два с половиной раза, а больше не перечитываю, поскольку, взявшись за него, прекращаю читать всё прочее. К несчастью, в моём положении необходимо прочесть очень многое, как ради собственного удовольствия, так и во исполнение долга перед окружающими, хотя бы ради выбора рекламных цитат, не говоря уж об изучении материалов, необходимых для текущей работы, вроде документалистики, научно-популярных книг и тому подобного.

Дж. Дж.: Как мне известно, на этой конференции вам ещё предстоит решать, какой из романов будет удостоен премии, а для этого требовалось прочесть их все.

Дж. В.: Ну, все пришлось, по крайней мере, начать… однако Всемирная премия фэнтези присуждается не только за лучший роман, но и за лучшее нехудожественное произведение, и за лучший сборник рассказов, а также за лучший рассказ.

Дж. Дж.: Да уж… читать – не перечитать!

Дж. В.: Вот именно. И единственный способ с этим управиться – начинать каждое из произведений и читать до тех пор, пока не поймёшь: «Нет, за присуждение премии вот этому я голосовать не стану». И браться за следующее. А если не можешь остановиться, нужно переосмыслить решение насчёт «не голосовать»: ведь если произведение никуда не годится, отчего мне не по силам отложить его в сторону? Однако до конца я из начатого дочитал всего две-три книги. Лучшая из них, кстати – весьма христианский, весьма католический роман под названием «Моджо и банка из-под маринованных огурцов», ставший моим фаворитом в борьбе за Всемирную премию фэнтези, причём мне не удалось убедить ни одного из прочих членов жюри, что тут и раздумывать не о чем… наверное, оттого, что он чересчур христианский.

Дж. Дж.: Кто же его написал?

Дж. В.: Некто по имени Дуглас Белл, живущий в Техасе, где-то неподалёку от Далласа. Я с ним не знаком и не знаю о нём ничего, кроме имени и фамилии, да ещё видел фотопортрет на обложке книги. А роман – о молодом, не слишком добропорядочном техасце, работающем у дядюшки, в придорожном кафе. И вот однажды приходит к ним девушка с банкой из-под маринованных огурцов, а в банке, внутри… сердце святого! А девушку преследуют прихвостни кокаинового барона, поскольку она замешана в неудавшейся сделке. Юноша и есть Моджо, а девушку, если не ошибаюсь, зовут Хуанитой. Моджо приходит Хуаните на помощь, оба бегут от тех, кто старается с ними покончить, но у них в руках чудотворная реликвия религиозного свойства… Замечательная вещица! Сам бы что-то подобное с радостью написал.

Дж. Дж.: А многое ли вы читали из Тимоти Пауэрса или из Джеймса Блейлока?

Дж. В.: Из Блейлока точно почти ничего не читал. Из Пауэрса – немногим больше.

Дж. Дж.: Пребывая в Чистилище, герой «Покоя», Вир, трудится, стремясь к покою?

Дж. В.: Да, вероятней всего.

Дж. Дж.: А думали ли вы об этом, когда писали роман?

Дж. В.: Нет, когда писал, представлял всё иначе. Считал его, скорее, духом, пытающимся разобраться в собственной жизни. Пожалуй, это можно выразить ещё одним способом. Господь свидетель: о Рае мы знаем не так уж много, ещё меньше знаем об Аде, а о Чистилище вряд ли знаем хоть что-то вообще. Каково оно? И, если верить в духов – а я в них, должен заметить, верю, – что с ними там происходит? В давние-давние времена один из современников Шекспира писал, что Ад не ограничен единым местом, что он, скорее, состояние: «Пределов нет ему; где мы, там ад». Это из «Доктора Фауста» Кристофера Марло. И, я считаю, Марло здесь абсолютно прав. Прежние старания отыскать Рай за облаками, а Преисподнюю во чревах вулканов и так далее, по-моему, не только очевидно наивны, но и фундаментально неверны, поскольку подразумевают, будто то и другое – страны, наподобие Северной Америки, или Ирландии, или ещё каких бы то ни было стран мира, а по-моему, Рай и Ад вовсе не таковы. По-моему, и первое и второе – именно состояния.

Дж. Дж.: В книге Откровения имеется образ огненного озера перед престолом Господним. По-моему, подразумевающий, что в итоге все окажутся в одном и том же месте, только некоторым это понравится, а некоторым – нет.

Дж. В.: Что ж, на мой взгляд, дело вполне возможное. Думаю, это вопрос взаимоотношений души с Господом после смерти. Если взаимоотношения в основе своей добры, душа в Раю. Иисус не раз повторял: Царство Небесное здесь. Не где-то в далёком будущем, а здесь и сейчас. То есть здесь и сейчас для тех, кто в добрых взаимоотношениях с Господом.

Дж. Дж.: Теперь позвольте перейти к вопросам о «Воине тумана» и «Воине арете». То и другое – романы исторические или фэнтези?

Дж. В.: Я бы сказал: историческое фэнтези. Попытка изобразить…

Дж. Дж.: Иначе выражаясь: с кем мы имеем дело? С падшими ангелами или, возможно, некими силами, на самом деле действовавшими в нашем мире до наступления Царства Божия?

Дж. В.: Мои личные верования таковы: я считаю, языческие боги существовали в действительности. Однако изобразить стремился языческий мир, как написали бы о нём сами язычники. Читая современных историков, мы сталкиваемся с крайне рационалистической точкой зрения, гласящей, что все эти люди, возводя храмы в честь Ареса, Аполлона или прочих божеств – выбирайте на вкус, почитая их, принося им жертвы, абсолютно напрасно тратили время и силы, поскольку за всеми этими образами ничего нет. Вообще ничего. Однако, правда сие или нет, людям, всё это делавшим, так отнюдь не казалось. Уверенные, что их божества – не просто образы, люди слагали всевозможные легенды и тому подобное, повествовавшие о явлениях богов, и даже в Деяниях есть место, где Павла с ещё одним из апостолов принимают за Зевса с Меркурием… точнее, за Зевса с Гермесом! Ну вот, докатился: мешаю латинское с греческим, а ведь всеми силами старался этого избегать! Их принимают за Зевса с Гермесом в человеческом облике, поскольку люди тех времён знали: увидеть в человеческом облике Зевса с Гермесом вполне возможно. И я отнюдь не уверен, что они ошибались. В ошибочности их взглядов пока что не убеждён. Конечно, нам весьма лестно считать себя гораздо умнее людей Античности или людей библейских времён и так далее, но я лично обольщаться на сей счёт не спешу.

Дж. Дж.: И я с вами совершенно согласен. Увы, в наше время так думают немногие. Нашим обществом правит рационализм… а по-моему, то, чему большинство из нас обучали насчёт Древнего мира, зачастую – откровенный вздор. В отличие, скажем, от одной из важнейших вещей, от утверждений Отцов Церкви, что в античном мире были широко известны иудейские священные писания. Полагаю, это действительно так: во-первых, в секрете их никто не держал, а во-вторых, люди наподобие Аристотеля с интересом читали всё, до чего только могли дотянуться.

Дж. В.: Люди наподобие Аристотеля прочитывали любые книги, какие удавалось найти, поскольку книги в те времена представляли собой нешуточную редкость. Когда я мальчишкой читал фэнтези, научную фантастику и тому подобное, доставать литературу этого сорта было довольно трудно, вот мы и читали всё, что удавалось найти.

Дж. Дж.: Да, соглашусь, даже в моей юности положение оставалось примерно таким же.

Что ж, кое-какая символическая подоплёка в «Воине арете» определённо имеется. В образе Латро, или же Люция – если не ошибаюсь, Люцием, что означает «волк», его и звали в действительности – уж точно. Нечто волчье есть в том, что он родом из Рима, и, таким образом, в какой-то степени является потомком Ромула, а главным аграрным и военным божеством Рима в те времена был Арес, то есть Марс. Похоже, Латро от случая к случаю воплощает собою Ареса. Далее, согласно мифам, Афродита, став женой Гефеста, продолжает отношения с Аресом – по крайней мере однажды ночью приходит к нему. Случается всё это…

Дж. В.: По-моему, она была женой Ареса.

Дж. Дж.: Замуж она вышла за Гефеста, по-римски – Вулкана, а с Аресом изменяет ему. Вулкан ловит обоих сетью, и Арес также не остаётся без наказания.

Дж. В.: О’кей, но, по-моему, у других поэтов она всё же вышла замуж за Ареса.

Дж. Дж.: Возможно. Другие версии…

Дж. В.: Ладно, неважно.

Дж. Дж.: Так вот, есть ли здесь картина более крупная? Спрошу конкретнее: к примеру, покидая Грецию, Люций оставляет Ио и Полоса на попечении Пиндара. «Полос» означает небольшую лошадь. «Ио» – по крайней мере, у вас – радость. Выходит, он оставляет радость и миф на попечение поэзии? Нет ли в этом подспудного, символического измерения?

Дж. В.: Да, есть. Случается, думаешь: «Ух ты, вот это здорово, так и сделаю». И делаешь. Но эту книгу написать таким образом целиком не вышло. Эта книга не задумывалась как аллегория. На самом деле я писал её, стремясь показать, с какими трудностями сталкивается подлинно добрый человек, лишённый памяти. Поскольку в этом, на мой взгляд, заключена одна из серьёзнейших проблем нашего общества. Да, общество у нас поистине замечательное – то есть состоит из людей, в общем и целом, вполне достойных. Однако наше общество лишено памяти, поскольку не знает истории.

Дж. Дж.: Совершенно верно.

Дж. В.: Оттого-то наша Америка и бродит по мировой арене вслепую, примерно как Латро. Да, Латро силён, ловок, старается применять силу, дабы творить добро, но ничего не помнит.

Дж. Дж.: Интересная точка зрения… такого мне даже в голову не приходило. Один из профессоров моей жены некоторое время преподавал в мусульманской стране и рассказывал, как однажды, проснувшись, увидел за окном детишек, подбрасывавших в воздух котят и с лёту, ударом бейсбольной биты, расшибавших их об стену, а матери просто сидели поблизости да спокойно смотрели на всё это. «Я, – сказал, – не христианин, я атеист, но всё-таки христианин в том смысле, что не смог этого стерпеть. Само общество влияет на нас, делает нас другими»…

Дж. В.: Да-да, именно! Мы вообще очень, очень недооцениваем роль Иисуса в собственной жизни. Сами, конечно, так не считаем: дескать, вон у нас церквей сколько, как же мы можем недооценивать Иисуса? Однако же недооцениваем, пока не начнём задумываться, как обстояли бы дела, если б Его не существовало. А как только вправду задумаешься, попробуешь представить себе жизнь без Него, в скором времени понимаешь: на Иисусе держится гораздо большее, чем принято считать. В этом смысле все эти люди, все, съехавшиеся на [Всемирный] конвент [фэнтези], христиане, хотя большинство скажет, что вовсе нет, а некоторые, ничуть не кривя душой, ответят, что они евреи, исповедующие иудаизм в том или ином его изводе, и так далее и тому подобное. Так вот, при всём при этом Христос повлиял на них много сильнее, чем они думают. Нам с Ним вообще очень повезло. Невероятно повезло.