Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Все вокруг озарилось мерцающим лазоревым светом. Коготь вернулся, вернулся ко мне – но не тем, что погиб под огнем артиллерии асциан, и даже не тем, что я отдал хилиарху преторианцев Тифона, а Когтем Миротворца, самоцветом, найденным мною в ташке, когда мы с Доркас шли темной дорогой вдоль Стены Несса. Сказать бы об этом хоть кому-нибудь… да только рот оказался накрепко запечатан, и нужных слов сыскать тоже не удалось. Наверное, я унесся слишком далеко от себя самого, от Севериана из крови и плоти, рожденного Катериной в тюремной камере, в темницах под Башней Матачинов. Перенесший все, Коготь сиял, слегка покачиваясь на фоне темной бездны.

Нет, покачивался вовсе не Коготь, покачивался я сам – мягко, словно в колыбели, а солнце нежно ласкало мне спину.

Должно быть, солнечный свет и привел меня в чувство, как поднял бы со смертного одра: ведь Новое Солнце должно вот-вот взойти, а Новое Солнце – я сам. Подняв голову, я открыл глаза и выплюнул изо рта струю хрустально-прозрачной жидкости, ничуть не похожей ни на одну из вод Урд. Казалось, это вовсе не вода, но что-то вроде более плотного воздуха, придающего сил, подобно ветрам Йесода.

Видя вокруг сущий рай, я рассмеялся от радости, а рассмеявшись, понял, что прежде не смеялся ни разу в жизни, что все радости, какие я когда-либо знал, были лишь безнадежно бледным, туманным, расплывчатым предчувствием этой. Больше жизни желал я подарить Урд Новое Солнце – и вот оно, Новое Солнце Урд, пляшет повсюду вокруг десятками тысяч крохотных искристых бесенят, венчает каждую волну чистым золотом… Даже на Йесоде не видывал я такого солнца! Затмевавшее великолепием любую из звезд, оно сияло, словно око Предвечного – так, что, осмелившись обратить к нему взор, огнепоклонник ослепнет вмиг.

Отвернувшись от его великолепия, я, подобно ундине, испустил вопль, исполненный торжества пополам с безысходностью. Повсюду вокруг покачивались на волнах обломки крушения Урд – вырванные с корнем деревья, смытая с крыш дранка, обломки балок, вспучившиеся трупы людей и животных… Должно быть, именно эта картина открылась матросам, обратившимся против меня на Йесоде, и, увидев ее воочию, я разом утратил всю ненависть к ним, обнажившим источенные рабочие ножи, дабы предотвратить явление Нового Солнца, а еще вновь удивился тому, что Гунни приняла мою сторону. (И вдобавок уже не впервые задался вопросом, не ее ли выбор оказался решающим: ведь, поддержав товарищей, Гунни непременно схватилась бы не с эйдолонами, а со мною самим – такова уж была ее натура, а моя гибель обрекла бы на гибель и Урд.)

Откуда-то издали, перекрывая ропот многоязыких волн, донесся – хотя, возможно, мне это только почудилось – ответный крик. Я устремился на голос, но вскоре остановился: сапоги и плащ изрядно мешали плыть. Безжалостно сброшенные, превосходные, почти новенькие сапоги камнем пошли на дно. Следом за ними отправился плащ младшего офицера, о чем мне после еще пришлось пожалеть. Плывущий, бегущий, идущий дальней дорогой, я особенно остро чувствую собственное тело, и на сей раз оно оказалось сильным и крепким: нанесенная отравленным клинком убийцы рана исцелилась, подобно той, что нанес мне Агил ядовитым листом аверна.

Однако этим – здоровьем да силой – все и ограничивалось. Нечеловеческое могущество, сообщаемое телу моей звездой, исчезло как не бывало, хотя именно оно, все всяких сомнений, исцелило меня, пока оставалось при мне. Старания отыскать ту, прежнюю часть собственного существа завершились ничем – все равно, что попытки пошевелить утраченной ногой.

Издали снова донесся крик. Отозвавшись, я, раздосадованный заминкой (насколько я мог судить, каждая встреченная грудью волна уносила меня назад примерно настолько же, сколько я успевал проплыть), вдохнул поглубже и поплыл под водой.

Нырнув, я почти сразу открыл глаза: казалось, едкой соли в воде нет ни грана, а мальчишкой я много раз плавал с открытыми глазами в огромном резервуаре у подножья Колокольной Башни и даже в мутном, илистом Гьёлле, на мелководье. Здесь же вода была чистой, словно воздух, хоть и иссиня-зеленой на глубине. Сквозь синеву смутно, подобно дереву над головой, отраженному в глади тихого омута, виднелось дно, а у самого дна – нечто белое, двигавшееся так медленно, что и не поймешь, плывет ли или дрейфует, увлекаемое течением. Чистота и тепло воды внушали тревогу: мало-помалу мне сделалось страшно, как бы невзначай не забыть, что на самом-то деле это не воздух, не заблудиться, как заблудился когда-то в темной, густой паутине корней бледно-лазоревых ненюфаров.

Охваченный страхом, я устремился наверх с такой скоростью, что взвился над водой едва не по пояс, на добрых два кубита, и разглядел в некотором отдалении кое-как связанный плот с двумя женщинами, съежившимися в комок, а человек, стоявший меж них во весь рост, прикрывая глаза ладонью, пристально вглядывался в толчею волн.

Еще дюжина гребков, и я добрался до встречных. Плот их оказался сооружен из всего, что подвернулось под руку – лишь бы держалось на плаву, связанного воедино, как и чем придется. Основой и сердцем его послужил большой обеденный стол, какой мог бы накрыть для интимного ужина в личных покоях средней руки экзультант, и его восемь крепких, основательных ножек попарно качались над волнами, словно карикатурные мачты.

Вскарабкавшись (несколько неловко, благодаря оказанной от чистого сердца помощи) на заднюю стенку одежного шкафа, я обнаружил, что троицу спасшихся составляют плешивый толстячок и две довольно молодых особы женского пола: одна невысокая, одаренная от природы улыбчивым, округлым лицом жизнерадостной куклы, другая же рослая, смуглая, узколицая.

– Вот, видите? – сказал им толстячок. – Не одни мы на свете. Было нас трое, теперь четверо, и еще больше станет, попомните мое слово.

– И воды ни капли, – буркнула смуглая женщина.

– Не бойся, раздобудем и воду. Ну, а пока – делить ничто на четверых не намного хуже, чем на троих, если, конечно, делишь по-честному!

– По-моему, здесь, вокруг, вся вода пресная. Черпай и пей, – заметил я.

Толстячок покачал головой.

– Боюсь, это море, сьер. Из-за Дневной Звезды, сьер, приливы сделались высоки и поглотили окрестные земли. Конечно, древний Океан – он, говорят, куда соленее, но это все оттого, что здесь с морской водой смешалась вода из Гьёлля, сьер.

– Не встречались ли мы с тобой прежде? По-моему, твое лицо мне знакомо.

Толстячок, не отпуская одной из ножек стола, поклонился с изяществом, достойным любого легата.

– Одилон, сьер, – отрекомендовался он. – Старший ключник, ибо милостью Автарха, чьи улыбки вселяют надежду в сердца ее скромных слуг, мне вверено управление хозяйством – ни много ни мало – Апотропного Гипогея во всей его полноте, сьер. Несомненно, там ты, сьер, меня и видел во время одного из посещений Обители Абсолюта, хотя я, увы, не имел счастья служить тебе лично, сьер, так как чести сей, сьер, не забыл бы до последнего дня собственной жизни.

– Который, быть может, уже и настал, – добавила смуглолицая.

Я призадумался. Притворяться экзультантом, которым меня, очевидно, счел Одилон, отчаянно не хотелось, но и объявлять себя Автархом Северианом казалось как-то неловко, пусть даже мне поверят.

– А я – Пега, – пришла мне на выручку девица с кукольным личиком. – Служила в субретках у армигетты Пелагии.

Одилон сдвинул брови.

– Что за манеры, Пега, кто же так представляется? Ты числилась ее анциллой. Однако, сьер, – добавил он, обратившись ко мне, – служанка она исправная, тут ее упрекнуть не в чем. Разве что ветрена малость…

Девица с кукольным личиком пристыженно опустила взгляд, однако я заподозрил в сем чистой воды притворство.

– Да, я укладывала госпоже куафюры и заботилась о ее вещах, но на деле она держала меня при себе только затем, чтоб я пересказывала ей все свежие остроты да сплетни, а еще дрессировала Пикопикаро. Так говорила она сама, а меня всегда называла своей субреткой.

По щеке ее, блеснув на солнце, скатилась крупная слеза, но о чем она плакала – о погибшей ли госпоже, или о гибели ученой птицы, – я бы судить не взялся.

– А эта… э-э… дама нам с Пегой представиться не соблаговолила. Назвала только имя, а имя ее…

– Таис.

– Полагаю, этого более чем достаточно, – ответил я, успевший за время их разговора вспомнить, что ношу почетные звания старшего офицера полудюжины легионов и эпитагм, любым из коих могу представиться, нисколько не погрешив против истины. – Ну, а я – Севериан, гиппарх Черных Тарентинцев.

Ротик Пеги принял форму небольшой буквы О.

– Ах, должно быть, я видела тебя на параде! – воскликнула она и обратилась к смуглолицей женщине, назвавшейся Таис: – Представляешь: роскошные лаковые доспехи из кюрболи, белые плюмажи на шлемах, а дестрие, как у них, ты в жизни не видывала!

– Полагаю, парадом ты любовалась, сопровождая госпожу? – проворчал Одилон.

Пега что-то ответила, но ее слова я пропустил мимо ушей. Взгляд мой привлек труп, приплясывавший среди волн в чейне от нас, и мне вдруг подумалось: как же нелепо болтаться здесь, на плоту из мебели погибшего, лицедействуя перед лакеями, когда Валерия гниет под водой! Как она посмеялась бы надо мной!

Дождавшись паузы в разговоре, я спросил Одилона, не унаследовал ли он должность ключника от отца, служившего некогда на том же месте.

Одилон засиял от удовольствия.

– Точно так, сьер, отец мой тоже служил ключником в Апотропном Гипогее и до самой смерти не удостоился ни единого порицания! А ведь то были великие времена, времена Отца Инире, когда наш Апотропный Гипогей, не сочти за нескромность, сьер, знали во всем Содружестве! Позволь, однако ж, узнать: отчего ты об этом спрашиваешь?

– Просто догадка. Ведь наследование должности, если не ошибаюсь, дело вполне обычное?

– Так и есть, сьер. Обычно сыну дают возможность проявить рвение, и, показав себя достойным, он наследует должность. Возможно, ты не поверишь мне, сьер, но мой отец однажды встречался с твоим тезкой – еще до того, как тот стал Автархом. Тебе ведь известны его жизнь и деяния, сьер?

– Не так хорошо, как хотелось бы.

– Великолепно сказано, сьер! Нет, в самом деле, с каким изяществом сказано!

Закивав, толстячок-ключник с улыбкой оглянулся на наших спутниц, дабы убедиться, что и они оценили исключительное изящество моего ответа.

Пега подняла взгляд к небу.

– Кажется, дождь собирается. Возможно, от жажды мы все-таки не умрем.

– Еще один шторм. От жажды не умрем, так утонем, – буркнула Таис.

Действительно, на востоке сгущались тучи. Сказав спутникам, что надеюсь на лучшее, я принялся было изучать собственные чувства, но тут же вспомнил: собирать грозы сила моей звезды более не помогает.

Однако Одилона не отвлекло от заготовленной истории даже грядущее ненастье.

– Однажды, сьер, поздней ночью, отец, совершая последний обход, наткнулся на человека в сажных одеяниях – иными словами, в одеяниях казнедея, однако без традиционного меча для свершения казней. Как и следовало ожидать, первым делом ему подумалось, что человек этот нарядился для маскарада: ведь костюмированных балов в той или иной части Обители Абсолюта каждый вечер устраивалось около полудюжины. Но, как ему было известно, у нас, в Апотропном Гипогее, никаких маскарадов не затевалось, ибо ни Отец Инире, ни тогдашний Автарх не питали особой склонности к этаким развлечениям.

Я улыбнулся, вспомнив Лазурный Дом. Смуглолицая женщина бросила на меня многозначительный взгляд и демонстративно прикрыла ладонью губы, однако я прерывать рассказ Одилона отнюдь не желал: теперь, по завершении блужданий Коридорами Времени, все, что касалось прошлого либо будущего, казалось мне величайшей драгоценностью на свете.

– Второй мыслью, пришедшей ему в голову – хотя лучше бы, сьер, она оказалась первой, в чем отец не раз признавался нам с матушкой по вечерам, сидя с нами у очага – стало следующее: очевидно, казнедей прислан сюда с неким злодейским поручением, полагая, что сможет остаться никем не замеченным. Подумав об этом, отец тут же понял, сколь важно выяснить, кто отдал ему приказ – Отец Инире или кто-то еще. Посему отец смело, будто вел за собою когорту гастатов, подошел к нему и без обиняков спросил, по какому он здесь делу.

– Да-да, а он, явившийся по какому-то злодейскому поручению, несомненно, сразу бы в этом сознался, – проворчала Таис.

– Дражайшая моя госпожа, – откликнулся Одилон, – не знаю, кто ты такова, поскольку ты нам о сем сообщить не желаешь даже после того, как наш высокий гость соблаговолил известить нас о высоте собственного положения. Однако тебе, очевидно, ничего не известно ни о тонкой политике, ни об интригах, плетущихся ежедневно – и еженощно! – в мириадах покоев нашей Обители Абсолюта. Отец же мой был прекрасно осведомлен, что ни один исполнитель, коему доверено не подлежащее огласке поручение, не скажет о нем ни слова, сколь неожиданно его о том ни спроси. Отец ставил на то, что измену, буде таковая действительно замышляется, выдаст некий непроизвольный жест либо перемена в лице.

– Но разве тот Севериан не прятал лица под маской? – вмешался я. – Ты ведь сказал, что он был одет, как палач.

– Не прятал, сьер, в чем я совершенно уверен, так как отец не раз описывал его внешность, в том числе и лицо – весьма устрашающее, с жутким шрамом поперек щеки.

– Да, знаю! – вклинилась в разговор и Пега. – Я его видела – и портрет, и бюст. Их Автарх, после того, как снова вышла замуж, в Гипогей Альтеркации велела снести. Вид у него – страх просто! Такой полоснет кинжалом по горлу и бровью не поведет.

Казалось, кинжалом по горлу полоснули меня самого.

– Справедливей не скажешь! – согласился с ней Одилон. – Отец говорил примерно то же, хотя столь лаконично на моей памяти не выражался ни разу.

Пега окинула меня пристальным взглядом.

– А детей у него точно не было?

Одилон снисходительно улыбнулся.

– Полагаю, уж об этом-то услышал бы каждый.

– О законном ребенке – да. Но он же мог покрыть любую из женщин в Обители Абсолюта, просто бровь приподняв. Хоть всех экзультанток до одной!

Одилон велел ей придержать язык, а мне сказал:

– Надеюсь, ты простишь Пегу, сьер. В конце концов, это, скорей, комплимент…

– То, что выгляжу я сущим головорезом? Ладно, мне к подобным «комплиментам» не привыкать, – попросту ответил я, после чего продолжал в том же духе, стараясь повернуть разговор в сторону второго замужества Валерии и в то же время скрыть охватившую меня печаль: – Однако помянутый головорез мне, скорее, доводился бы дедом. Сейчас Севериану Великому не меньше восьмидесяти, если он, разумеется, жив. Кого мне о нем расспрашивать, Пега? Мать или отца? Вдобавок, если уж он распоряжался этаким множеством прекрасных шатлен, хотя в юности был палачом, в нем наверняка имелось нечто особенное, пусть даже Автарх выбрала себе нового мужа… не так ли?

– По-моему, сьер, – сказал Одилон, дабы не затягивать паузы, последовавшей за моей не слишком пространной речью, – гильдия палачей… упразднена.

– По-твоему? Ну, разумеется. В подобное предпочитают верить многие.

Восточная часть неба покрылась черными тучами сплошь, а наш импровизированный плот ощутимо прибавил ходу.

– Я вовсе не хотела обидеть тебя, гиппарх, – прошептала Пега. – Я просто…

Что бы она ни собиралась сказать, слова ее заглушил грохот накатившей волны.

– Нет, ты права, – возразил я. – Судя по всему, что я о нем знаю, человеком он был суровым, да и жестокости не чурался – по крайней мере, репутацией обладал соответствующей, хотя сам бы, наверное, подобного за собой не признал. Вполне возможно, Валерия вышла за него ради близости к трону, хотя, по-моему, она порой говорила иначе. Ну что ж, хотя бы со вторым мужем обрела счастье…

Одилон, не сдержавшись, прыснул.

– Метко сказано, сьер! В самую точку. А ты, Пега, будь осторожней, скрещивая шпагу с солдатом!

Тут Таис, держась за ножку стола, поднялась и указала вдаль:

– Смотрите!

Среди волн мелькал парус, порой взмывавший так высоко, что нам становился виден даже бурый борт лодки, а порой и парус почти исчезал из виду, кружась, ныряя вниз с гребня очередной волны. Кричали мы, пока все до единого не осипли, прыгали, махали руками, и, наконец, я усадил Пегу на плечо, хотя рисковал не на шутку: плот под ногами раскачивался, плясал, будто хаудах на спине балухитерия, присланного за мною Водалом.

Гафельный парус заполоскал, потеряв ветер.

– Тонут! – застонала Пега.

– Нет, – успокоил я ее, – галс меняют, приводятся к ветру.

Маленький кливер, в свою очередь, заполоскал, захлопал и снова наполнился ветром. Не могу сказать, сколько вдохов, сколько ударов сердца миновало, прежде чем мы увидели среди волн острый утлегарь, вонзившийся в небо, словно флагшток на зеленой вершине холма. Нечасто течение времени казалось мне таким медленным: по-моему, их счет вполне мог идти на тысячи.

Еще немного, и лодка подошла к нам на полет пущенной из длинного лука стрелы, волоча за кормой канат. Не слишком надеясь, что остальные последуют моему примеру, но рассудив, что куда лучше сумею помочь им, добравшись до лодки, а на плоту от меня толку не так уж много, я нырнул в воду.

Казалось, я с головой погрузился в некий иной мир, еще более чуждый, чем луг у Ручья Мадрегот. Бурные волны, затянутое тучами небо – все это исчезло, как не бывало. Мощь течения я по-прежнему чувствовал, однако ни за что не смог бы сказать, каким образом воспринимаю ее: да, внизу, уносясь вдаль, скользили затонувшие пастбища моей затонувшей страны, деревья с мольбой тянули в мою сторону ветви, но сама вода казалась совершенно неподвижной. Я будто бы наблюдал за неспешным вращением Урд, паря в межсолнечной пустоте.

Спустя какое-то время внизу показался сельский домик с уцелевшими стенами и каменной дымоходной трубой. Распахнутая настежь, дверь словно манила к себе. Охваченный внезапным ужасом, я судорожно, безоглядно, как и в тот день, когда тонул в Гьёлле, рванулся наверх, к свету.

Голова моя с плеском поднялась над поверхностью, из ноздрей хлынула вода. На миг мне показалось, будто и лодка, и плот безнадежно далеко, но очередная волна подняла лодку, так что я сумел разглядеть ее вымокший парус. Очевидно, под водой я пробыл довольно долго, пусть даже сам этого не заметил. По возможности держа голову над волнами, а если не удавалось, крепко жмуря глаза, я как можно скорей поплыл к лодке.

На корме, держась за румпель, стоял Одилон. Увидев меня, он замахал рукой, закричал нечто ободряющее, однако слов я не разобрал. Еще миг-другой, и над планширом показалось округлое личико Пеги, а затем еще одно – незнакомое, морщинистое, смуглое от загара.

Новая волна подняла меня, будто кошка котенка, и, перевалив гребень, соскользнув с нее головой вперед, я нащупал во впадине меж волнами спущенный с лодки канат. Одилон, бросив румпель (надежно, как я обнаружил, поднявшись на борт, закрепленный в нужном положении шкертиком), ухватился за канат и вместе с другими потянул его на себя. Борт небольшой лодки возвышался над водой всего-то на пару кубитов, и влезть на корму, опершись ногой о перо руля, оказалось проще простого.

Познакомившаяся со мной меньше стражи тому назад, Пега обняла меня и прижала к себе, будто набитого ватой игрушечного зверька.

Одилон склонился передо мной, словно мы представлялись друг другу в Амарантовом Гипогее.

– Признаться, сьер, я всерьез опасался, что ты погиб в этих бурных волнах! – вновь поклонившись, заговорил он. – Осмелюсь сообщить, сьер, я безгранично рад и в той же мере поражен, сьер, увидев тебя вновь, сьер!

Пега выразилась куда как прямолинейнее:

– Севериан, мы все подумали, ты утонул!

Я спросил Одилона, где вторая из женщин, но тут же заметил ее, выплескивающую за борт, обратно в волны, ведро воды. Особа весьма здравомыслящая, она приняла на себя обязанности черпальщицы, причем, в силу недюжинного практического ума, вычерпывала воду с подветренной стороны.

– Она тоже здесь, сьер. Мы все, все уже здесь, сьер. Я добрался до этого судна первым, – похвастался Одилон, с простительной гордостью выпятив грудь. – А ты исчез с глаз, сьер, исчез без следа, и никто тебя не видел с тех самых пор, как мы, если можно так выразиться, вверили жребий свой волнам, сьер. Но мы безгранично рады, нет, просто счастливы… – Тут Одилон осекся, однако, немедля опомнившись, собрался с мыслями снова. – Нет, разумеется, сьер, юному офицеру твоего телосложения и несомненной доблести никак не могла угрожать хоть сколь-нибудь серьезная опасность там, где удалось уцелеть даже столь скромным персонам, как мы, сьер… хоть и едва, сьер. С превеликим трудом, сьер. Однако юные дамы беспокоились о тебе, сьер, за что ты, смею надеяться и верить, непременно простишь их.

– Не за что их прощать, – отвечал я. – Я весьма благодарен всем вам за помощь.

Старый моряк, хозяин лодки, с каким-то сложным, многозначительным жестом (руки он прятал под долгополым плащом, отчего смысл жеста так и остался для меня загадкой) сплюнул по ветру.

– Ну, а спаситель наш, – сияя улыбкой, продолжал Одилон, – зовется…

– Неважно, – рыкнул на него моряк. – Топай туда, подбери грот. И кливер, видишь, тоже полощет. Живей, живей, не то, пока треплемся, опрокинет нас к дьяволу!

Со времен моего плавания на «Самру» минуло десять с лишним лет, однако управляться с косыми парусами я там выучился и науки, конечно же, не забыл. Гафельный парус я подобрал куда быстрее, чем Одилон с Пегой постигли секреты его немудреного такелажа, а после, хоть и не без сторонней помощи, справился с кливер-леером.

Остаток дня мы провели в страхе перед штормом, летели вперед на крыльях опережавших его свежих ветров, всякий раз уходя и всякий раз сомневаясь, уйдем ли. К вечеру шторм несколько унялся, и мы легли в дрейф. Хозяин лодки роздал каждому по кружке воды, круглой галете и лоскутку копченого в дыму мяса. Я и до этого понимал, что изрядно проголодался, но только сейчас понял, насколько, а все прочие проголодались не меньше.

– Нужно глядеть в оба глаза, не попадется ли что-нибудь съестное, – мрачно наказал он Одилону и женщинам. – Бывает, когда чей корабль разобьет, на плаву остаются ящики сухарей или бочонки с водой, а судов, надо думать, нынче пошла ко дну уйма…

Сделав паузу, старый моряк сощурился, обвел взглядом свое суденышко и бескрайние волны, все еще освещенные лучами заходящего нового солнца Урд.

– Есть тут поблизости острова, – продолжал он, – то есть до этого были, однако мы запросто можем их не найти, а до Ксантских Земель нам не хватит ни воды, ни провизии.

– В жизни я не раз замечал, – заговорил Одилон, – что ход событий, достигнув некоего низшего предела, поворачивает на подъем. Гибель Обители Абсолюта, смерть нашей любимой владычицы – если, конечно, она милостью Вседержителя не сумела спастись…

– Сумела, – сказал я ему. – Сумела, поверь.

Одилон, вскинувшись, воззрился на меня с надеждой, однако мне удалось лишь негромко добавить:

– Я чувствую…

– Надеюсь, ты прав, сьер. Подобные настроения достойны всяческой похвалы. Однако, как я уже говорил, обстоятельства в тот момент обернулись для всех нас так, что хуже уж некуда.

С этими словами он обвел всех нас взглядом, и даже Таис со старым моряком согласно кивнули в ответ.

– Тем не менее все мы остались живы. Мне подвернулся под руку стол, прекрасно держащийся на воде. Благодаря ему я сумел протянуть руку помощи этим несчастным дамам, втроем мы отыскали еще толику мебели и соорудили плот, на коем к нам вскоре присоединился наш высокочтимый гость, и, наконец, ты, капитан, спас нас, за что мы безмерно тебе благодарны. На мой взгляд, это тенденция! Уверен, обстоятельства еще какое-то время будут нам благоприятствовать.

Пега коснулась его плеча.

– Должно быть, ты, Одилон, потерял жену и родных. Молчишь об этом, конечно, и твое мужество просто восхитительно, но ведь мы понимаем, каково тебе…

Толстячок-ключник покачал головой.

– Нет, в браке я не состоял никогда и теперь рад сему, хотя прежде нередко об этом жалел. Служить старшим ключником целого гипогея – а особенно, как во времена моей юности, Апотропного Гипогея при Отце Инире – о-о, подобная служба требует неустанных забот… хорошо, если хоть стражу на сон сможешь выкроить. Еще до прискорбной кончины отца знался я с некоей юной особой, доверенной, осмелюсь так выразиться, сервитриссой одной шатлены, с коей я надеялся… однако шатлена ее удалилась в свои поместья. Одно время мы с этой юной особой вели переписку…

Сделав паузу, Одилон горько вздохнул.

– Не сомневаюсь, она нашла себе кого-то другого, ведь женщина другого всегда найдет, буде того пожелает. Смею надеяться и верить, он оказался ее достоин.

Я бы и подал голос, дабы разрядить напряжение, но, разрываемый надвое весельем и состраданием, ничего безобидного придумать не смог. Напыщенные речи Одилона казались изрядно смешными, однако я понимал, что эта манера вырабатывалась, развивалась на протяжении многих лет, в правление многих автархов, уберегая людей, к которым еще недавно принадлежал Одилон, от увольнения с должностей и казни… а также отчетливо сознавал, что одним из этих автархов был сам.

Пега негромко, понизив голос до шепота, заговорила с ним, но я, слыша ее голос в плеске волн о борт лодки, не смог (а может, и не пожелал) разобрать ни слова.

Тем временем старый моряк полез под настил полуюта, укрывавший последнюю пару элей кормы.

– Одеял всего четыре. Больше не припасено, – объявил он.

– Тогда, – перебив Пегу, откликнулся Одилон, – я и так обойдусь. Одежда моя уже высохла, а значит, устроюсь с удобством.

Старый моряк швырнул по одеялу обеим женщинам, третье – мне, а последнее приберег для себя.

Свое одеяло я положил на колени Одилону.

– Я пока спать не стану: мне еще нужно поразмыслить кое о чем. Отчего бы тебе им не воспользоваться, пока мне одеяла не нужно? Начну засыпать – постараюсь забрать его, не потревожив тебя.

– Я…

Однако Таис тут же, поперхнувшись, умолкла: локоть Пеги (явно не желавшей, чтоб я это заметил) вонзился под ребро смуглолицей с такой силой, что ей не сразу удалось перевести дух.

Одилон между тем колебался: лица ключника я в меркнущем свете вечерней зари разглядеть не мог, однако и без того понимал, как он устал.

– Ты весьма добр ко мне, сьер, – наконец сказал он. – Благодарю тебя, сьер.

Давным-давно покончивший с галетой и копченым мясом, я, пока он не успел передумать, отправился на нос и устремил взгляд вдаль, к горизонту. Темные волны еще поблескивали в последних отсветах солнца – в моих последних лучах. В этот момент я понял, что чувствовал Предвечный, глядя на собственное творение. Как горько было ему сознавать, что все это канет в прошлое! Должно быть, таков уж связующий даже его логически неизбежный закон: ничто на свете не может быть вечным в грядущем, не уходя корнями в вечность прошлого, подобно ему самому. Тут-то, в размышлениях о его радостях и печалях, мне и сделалось ясно, насколько я, хоть и куда более мелок, подобен ему: пожалуй, то же самое могла бы подумать травинка о могучем кедре или одна из бессчетных капель дождя – об Океане.

С приходом ночи взошедшие звезды, до сих пор будто перепуганные детишки, прятавшиеся от взора Нового Солнца, засияли особенно, небывало ярко. Долгое время я вглядывался в их россыпи, однако искал среди них не свою звезду – ведь ее мне, известное дело, более не увидеть, но Край Мироздания. Правда, его я тоже не отыскал ни той ночью, ни любой другой: уж очень искусно прячется он где-то там, затерявшись в мириадах созвездий.

Из-за плеча моего, точно призрак, выглянул, пал на воду зеленоватый луч, и я, вспомнив разноцветные многогранные фонари на корме «Самру», решил, будто наш капитан поднял похожий фонарь, обернулся, но вместо фонаря обнаружил за спиной яркий лик Луны: кромка восточного горизонта пала с него, точно вуаль. Ни один человек, кроме самого первого, не видал ее такой ослепительной, как я в ту ночь! Неужто это тот самый блеклый, убогий диск, что лишь прошлой ночью предстал передо мной в небе рядом с моим кенотафом? Сомнений не оставалось: старый мир, мир прежней Урд погиб безвозвратно, как и предрек доктор Талос, а наша лодка несет нас в новые, неизведанные доселе воды – воды Урд Нового Солнца, отныне зовущейся Ушас.