Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

После того как Он-Загонять-Овцы с сыном помогли нам спихнуть шлюп на воду, перетаскали на борт по мелководью принесенное ими мясо и вымылись в море, глава семейства отвел меня в сторону.

– Нравиться – нет, – сообщил он мне, указав подбородком в сторону Крайта.

Пришлось признаться, что мне Крайт тоже не слишком-то по сердцу.

– Ты бить, Бивень?

Я отрицательно покачал головой.

– Много бить, – посоветовал он и внезапно сменил предмет разговора: – Ты говорить Сосед?

Я кивнул.

– Что сказать?

Я призадумался. Хранить нашу беседу в секрете ни тот, другой Бивень, ни кто-либо из прочих Соседей отнюдь не просил и никаких клятв с меня не потребовал.

– Мы обменялись кровью. Я, – тут я коснулся своей груди, – за тебя и за всех прочих людей – всех мужчин, всех женщин и всех детей тоже. Сосед – за всех Соседей.

Он-Загонять-Овцы смерил меня пристальным взглядом.

– Ну а если уж я говорил за тебя, значит, могу рассказать о чем. Мы согласились, что туда, где есть люди, могут приходить и Соседи, – начал я, указав широким взмахом руки к горизонту, чем ясно (надеюсь) дал понять, что речь идет обо всем круговороте. – Что они могут навещать нас как гости, с миром и дружбой.

– Много хорошо! – в восторге закивал он.

– Вот и я так считаю, – ответил я. – Да, вправду.

Как только мы подняли паруса, они с сыном замахали нам с берега на прощание, и, отойдя так далеко в море, что уже не мог отличить на вид одного от другого, я все еще слышал их крики:

– Ты убить крушибык, Бивень!

* * *

Словами, которые ты, любезная моему сердцу Крапива, только что прочла, последними словами, написанными накануне вечером, я думал завершить эту часть своей повести, однако мне нужно рассказать еще кое-что, и здесь оно, пожалуй, придется как нельзя более к месту.

Оставляя Он-Загонять-Овцы с сыном на берегу, я полагал, что больше мы их никогда не увидим. Однако жизнь распорядилась иначе. Дабы отдать им должное, мне следует рассказать тебе здесь, сейчас, поскольку вчера я сим пренебрег, что, вернувшись к туше крушибыка, я был изрядно поражен его рогами, всеми четырьмя – хищно изогнутыми, с черными острыми кончиками, сплошь в затейливых бороздах, длиннее клинков меча. В восхищении осмотрев их, я спросил Он-Загонять-Овцы, что он намерен с ними делать, и он добросовестно перечислил все множество возможных применений для рога – все то, что мне следовало бы уяснить себе давным-давно: ведь имя сего предмета, как-никак, вполне мог бы носить кто-либо из моих родных.

При легком ветре (большего судьба нас не удостоила даже в изрядном отдалении от суши) для управления шлюпом с лихвой хватало Крайта, Малыша и меня, и посему Взморник решила, пользуясь случаем, закоптить как можно больше добытого мяса. К этой затее она подготовилась загодя, нарубив перед отплытием солидный запас зеленых побегов, обрезав их и соединив меж собою одной рукой не менее ловко, чем Она-Брать-Ягоды двумя, вот только наши запасы дров вскоре иссякли. Ничего не попишешь, пришлось нам с Крайтом, не успели мы обогнуть оконечность большой песчаной косы, нареченной мною Землей Огней, вновь отправляться на берег за топливом.

(По-моему, именно тогда, в который уж раз с горем пополам рубя ветви ножом Жилы, я твердо решил при первой же возможности обзавестись топором, хотя бы небольшим, а если раздобыть топор не удастся, по меньшей мере ножом побольше да потяжелее.)

К тому времени, как мы собрали весь сухой хворост, который сумели отыскать, не удаляясь чересчур далеко от берега, и погрузили добычу в шлюп, по пояс в воде таская охапки сучьев над головой, Короткое Солнце ускользнуло за пики далеких гор, и даже Крайт (почти все время лодырничавший), пожаловался на усталость. Что до меня и Взморник, мы вовсе валились с ног.

Хорошей стоянки вдоль ровного, открытого всем ветрам отрезка берега не нашлось, и места под «сухую» швартовку тоже, однако я решил остаться на месте до утра. Поскольку погода стояла хорошая, ничем особенным на тот момент не угрожавшая, ночевка на якоре представлялась куда менее опасной, чем ночное плавание у незнакомого берега. Отведя Крайта в сторону, я предупредил его о подозрениях Он-Загонять-Овцы с сыном, хотя об этом он, по-моему, прекрасно знал сам, и посоветовал, если он намерен охотиться, отправиться куда-нибудь еще. В ответ Крайт напомнил, что объяснению его новой отлучки охотой Взморник не поверит: мяса у нас и так куда больше, чем нужно. Да, да, Крапива, как ты относишься к ингуми и почему, я отнюдь не забыл. Заглянув через мое плечо в то время, как я пишу эти строки, ты наверняка объявила бы в самых сильных выражениях, что с такими тварями шутки шутить нельзя никому и ни под каким видом. Конечно, в то время уз, связавших нас с Крайтом на борту посадочной шлюпки, еще не существовало, но все-таки я был благодарен ему за спасение и посему предложил сказать Взморник, что он пошел охотиться за юбками. Над шуткой Крайт посмеялся, и мы разошлись, а весь этот разговор оставил меня под впечатлением, что ночь он собирается провести с нами, на шлюпе.

Я взял на себя первую вахту, а Взморник – вторую. Крайту досталась третья, а отстояв ее, ему, конечно же, следовало вновь разбудить меня к четвертой, последней из ночных вахт.

Пожалуй, сюда бы, исключительно для красоты, вполне подошел какой-нибудь рассказец о сновидениях насчет Прежнего народа, а может, пересказ доверительных перешептываний со Взморник. На самом же деле за ночь мне ничего не приснилось, и никаких доверительных разговоров мы со Взморник не вели. Я и на вахту-то ее поднял с изрядным трудом, а она, передав вахту Крайту, вернулась и улеглась рядом так тихо, что нисколько меня не потревожила.

Разбудил нас обоих Малыш, внезапно принявшийся, тревожно поскуливая, тыкаться мордой нам в лица. Ближе к утру над морем задул порывистый северо-западный ветер из тех, что весьма часты в тех краях, и шлюп, подгоняемый им, потащил за собою якорь, а якорь, намертво зацепившись за что-то на глубине, потянул лодку под воду. Не обруби я вовремя, в последние секунды, канат, черпнули бы мы воду бортом – и на дно.

Оконечность песчаной косы мы обогнули с рассветом и резво, задирая нос, шли вперед под зарифленным гротом, и тут нас отыскал Крайт. Подняв взгляд, я заметил его, озаренного восходящим солнцем, быстро мчащегося в нашу сторону по ветру на высоте, доступной немногим из птиц, но Взморник, похоже, увидеть его не успела.

Рассудив так, я тут же сообразил, в какой он попал переплет. Приземлись он на шлюпе, Взморник по меньшей мере поймет, что он не просто мальчишка, а, скорее всего, раскусит его маскировку наверняка. Сядь он на берегу и подай нам знак, привлекая внимание, чтоб его подобрали, мы можем его не заметить… либо, как он, вне всяких сомнений, и полагал, сделаем вид, будто не замечаем.

Задачу сию он решил, опустившись на берег далеко впереди нас и поплыв к шлюпу. Увидев его, я бросил ему веревку, втащил на борт, встряхнул как следует, разбранил на все корки, а затем ухватил за ворот, сдернул со спины рубашку (кстати заметить, одну из моих) и исхлестал негодника концом той же веревки так, что у самого заныло в плече. Когда ветер ослаб до умеренного и нам удалось поговорить без лишних ушей, он разразился упреками, напоминая, что вытащил меня из ямы, и утверждая (на мой взгляд, лживо), будто мы поклялись в вечной дружбе.

– Я и был тебе другом с тех самых пор, как ты меня вызволил, – парировал я, – а ты что творишь? По-твоему, с друзьями так поступают?

Да, со знакомой (куда ближе знакомой, чем следовало бы) дерзостью взглянуть мне в глаза он еще смог, но с ответом так и не нашелся.

– Ты едва-едва не утопил нашу лодку. Да, мы успели ее спасти, но если б Малыш не поднял тревогу, отправились бы на дно. Пожалуй, Взморник утонуть не сумеет при всем желании, но я еще как могу!

– Когда я уходил, погода стояла хорошая, – проворчал он, – а к концу своей вахты вернулся бы.

– Так я бы погиб до завершения твоей вахты! Еще немного, и мне бы конец, и шлюпу, и возвращению в Круговорот – всей затее вообще. Вонзи я в тебя сию минуту нож, никто б меня даже словом не упрекнул!

С этими словами я взялся за рукоять ножа, и Крайт подался назад. В глазах его забрезжили искорки страха.

– Ты и так уже всю спину мне исхлестал…

– И еще столько же добавил бы, – прорычал я, – и к тому же слово свое держу, хотя ты своего не держишь. Конец я тебе бросил? Бросил. А если б не наказал строго за то, что ты натворил, Взморник наверняка поняла бы: с тобой дело нечисто.

Крайт зашипел на меня. Надо заметить, шипение ингума звучит куда жутче, куда отвратительнее змеиного: змеи мне подобного страха не внушали в жизни.

– Кабы то же самое выкинул один из моих сыновей, ему досталось бы в точности так же, как и тебе, – твердо сказал я. – Ты ведь хотел сойти за обычного мальчишку?

О том, что по крайней мере один из моих сыновей сочился бы столь же ядовитой ненавистью, я умолчал, однако подумать – пусть и невольно – подумал.

Ну и задал же я ему после этого работы, хотя прежде ничего подобного не предпринимал! Отчерпай воду, убери парус, закрепи стоячий такелаж, вычисти парусную кладовую, сверни и сложи на место брошенную тебе веревку да снова берись за черпак… Глаз я с него не спускал ни на минуту и спуску ему не давал – орал на него во всю глотку, как только начнет отлынивать, а когда он запросил пощады, отправил его отскребать облупившуюся краску.

Вскоре после этого Взморник заметила Он-Загонять-Овцы с сыном, стоявших на берегу с поднятой кверху, на вытянутых руках, головой крушибыка. Мы уже миновали их, однако я взялся за румпель, пошел по ветру, и спустя некоторое время мы приблизились к ним на расстояние слышимости. Тут Он-Загонять-Овцы приложил сложенные горстью ладони ко рту:

– Ты взять! Ты убить крушибык, Бивень!

Взморник взглянула на меня, высоко приподняв прелестные брови.

– Они хотят отдать тебе эту голову…

Опущенная на песок затылком кверху, голова убитого зверя оказалась разве что самую малость ниже вставшего рядом хозяйского сына, а размах венчавших ее рогов (что выяснилось еще поутру, когда мы вернулись к туше) заметно превышал размах моих рук, как ни тяни их в стороны.

– Хочешь не хочешь, придется взять, – заметил Крайт, оторвавшись от работы.

Разумеется, он был прав. Мало этого, я вовсе не возражал против такого подарка. Ты, драгоценнейшая моя Крапива, наверняка меня не поймешь, хотя, возможно, некоторые из тех, кто прочтет эту повесть, поймут, да еще как. Привязанный сыном Он-Загонять-Овцы к поясу грубого кожаного одеяния, изготовленного для меня его отцом, хвост крушибыка показался мне мрачной насмешкой, а почему? Потому что заполучить голову мне захотелось уже тогда – да, уже в тот момент – хотя бы затем, чтоб впредь не сомневаться в собственном свершении, а хвост взамен головы выглядел чем-то вроде издевки над этим желанием, жестокой шутки какого-то божества, вознамерившегося покарать зарождающееся во мне самодовольство. Сейчас ты, понятное дело, спросишь, не хотелось ли мне получить и голову застреленного несколько недель назад барахтура. Да, захотелось, однако далеко не так сильно, а раз уж никто даже не заикнулся о сохранении голов в качестве трофеев, я промолчал тоже.

Стоило нам (с немалым, надо заметить, трудом) погрузить на борт голову крушибыка и вновь помахать на прощание отцу с сыном, Крайт не отказал себе в удовольствии высказать очевидное:

– Ну что ж, любуйся денек-другой, если мухи за нее не возьмутся… но после придется выкинуть ее за борт либо отправляться за борт самим.

Я пробормотал что-то насчет отпиливания рогов, если удастся выменять где-нибудь пилу.

– Мог бы еще там отстрелить, – проворчал Крайт, махнув скребком в сторону берега. – И уберечься от кучи хлопот.

– А скольких, по-твоему, хлопот, – возмутилась Взморник, – им стоило отрубить ее и оттащить на другую сторону косы, хотя они даже не знали наверняка, что мы пройдем здесь?

(Накануне вечером я расспрашивал Он-Загонять-Овцы о большой реке на севере, но упоминать об этом явно было не время.)

Взморник повернулась ко мне.

– Устроит ли тебя череп с рогами и безо всякой вони?

Обрадованный, я заверил ее, что вполне устроит.

– Тогда нужно – всего-то навсего! – взять ее на буксир и волочь за собой. Только с длиной веревки не перестарайся, чтоб в глубину чересчур не ушла. Давай покажу.

Так она и сделала, а я, удивив и их с Крайтом, и себя самого, поднял громадную голову и отнес на корму. Там мы уложили ее поперек планширя, завязали петлей веревку, свернутую и убранную Крайтом на место всего пару часов назад, затянули петлю на рогах и столкнули голову за борт. Скорость мы до сих пор развивали приличную, однако голова камнем пошла ко дну, и Взморник велела мне укоротить буксирный конец.

К вечеру нас сопровождало целое сонмище (назвать их косяком при всем желании не могу) самых странных, самых прекрасных рыбок, каких мне только доводилось видеть, каждая чуть длиннее моей ладони. Рыбы эти светятся сами собой, подобно многим из местных рыб, хотя светящейся рыбы на рынке в Старом Вироне я что-то не припоминаю. Голова у них алая, брюхо бело, как лед, а спина, спинной плавник и хвост – голубые. Все четыре грудных плавника (длиной в целый кубит, благодаря чему эти рыбки способны не только скользить по поверхности, но и летать, будто птицы либо насекомые) полупрозрачны и ночью неразличимы для глаз. Когда они после затени порхают вокруг шлюпа, наподобие роя разноцветных светлячков-великанов, нам действительно кажется, что мы плывем глубоко под волнами, а грот вместо ветров наполняют попутные течения. Взморник заверила меня, что дня за два-три эти рыбки объедят череп дочиста, до последнего волоконца мяса, и рыбки не подвели.

Ну а теперь доброй ночи, дорогая моя Крапива! Мои ночные мысли кружат над твоей кроватью, мерцающие, но незримые, приглядывают за тобой, берегут. Не сомневайся: люблю я тебя всем сердцем.

Сколько времени прошло с тех пор, как я написал все это, насчет головы крушибыка, точно не помню. Могу лишь гадать: столько-то дней, столько-то недель, однако… какая разница? Неделя войны – что год, а уж месяц – и вовсе целая жизнь.

Меня ранило. Вот почему я сейчас снова здесь и, мало этого, располагаю свободным временем на чтение сего хитросплетения полуправд (вернее сказать, откровенных самообманов). Вот почему у меня вновь есть время писать.

Рана пульсирует, ноет невыносимо. Лекарь оставил мне милый на вид горшочек с какой-то грязной клейкой гадостью из высушенного сока некоего растения, которую велел жевать. Когда жую, боль утихает, превращается в негромкий, невероятно далекий барабанный бой, однако думать решительно невозможно. Все вокруг плывет, пляшет вместе со Взморник в пенистых волнах моей мысли, окрашивается в небывалые, невообразимые цвета – и отсветы пламени свечи на лице слепца-Свина, прихлебывающего суп, и Малыш, бросившийся на морского дьявола, и Крапива, вопящая в муках, а после стонущая с облегчением, вслед за Копытом выпуская на свет Шкуру… Нет, если сейчас сунуть в рот щепоть из горшочка розового фарфора, стена этой комнаты покраснеет от стыда за меня, безнадежно погрязшего в жалости к самому себе.

Не верю… не верю, что написал все вышесказанное при свете дня. Может, как раз поэтому и не замечал, сколько в сей повести фальши…

С чего бы начать?

О странствиях в компании Взморник и Крайта сегодня ни слова. На сегодня вполне достаточно свежих, недавних событий. Начнем, пожалуй, с войны.

Нет, позволь прежде отрыгнуть накопившуюся желчь, а после этого я начну с реки. С Нади, с поселения под названием Хань выше нас по течению, с ханьского вторжения и первых боев.

Так. Желчь. Час назад, закончив читать, я ужаснулся собственному лицемерию, а особенно последним нескольким словам, написанным перед тем, как разразилась война. Неужто я вправду думал, будто смогу таким образом врать самому себе и заставить себя поверить собственному вранью? Тогда как все это время воображал себя Шелком, на каждом шагу раздумывая, что бы сказал, что сделал бы на моем месте Шелк? Прежде всего, Шелк сохранял бы беспощадную, неукоснительную честность перед самим собой, и, мало этого…

Нет, хватит. Рука так дрожит, что мне, разгневанному на самого себя, сейчас пришлось отложить перо. Захотелось подняться, отыскать азот, приставить его к собственной груди и нащупать большим пальцем демона. Да, захотелось, однако я чересчур слаб, чтобы подняться с кресла. Тут вошла Моти с бронзовым чайничком и мятным чаем, и я вполне мог бы убить ее – нет, не из неприязни к милой, нежной девочке, но попросту вместо себя. Я подал ей кинжал и велел ударить меня меж лопаток, поскольку мне самому не хватает мужества вогнать острие в тело. Склонил голову, смежил веки… А что, если б она послушалась?

Погиб бы.

Сейчас кинжал – длинный, прямой, прочный – лежит на ковре в каких-то двух кубитах от моего кресла. Обушок его толст, массивен, чтобы клинок не согнулся, случись мне пырнуть кого-нибудь в грудь.

«Кого-нибудь»… то есть кого-то другого.

Кого-то другого, но не себя самого. Нет, с жизнью я не покончу. Если уж мне не хватает мужества жить, сделаю вид, будто наделен им в должной мере, и все же продолжу жить дальше. На поле боя вполне получилось. Как же я был напуган после и как нелепо чувствую себя в эту минуту!

А руки-то, руки-то как тряслись… Хватало меня лишь на то, чтоб сдерживать дрожь в голосе, и то не наверное или же не всегда. Я играл роль героя. Иначе говоря, держался, действовал, как, по собственному разумению, держался и действовал бы, если б вправду обладал непоколебимой храбростью. И люди мне верили. Какими же дураками были мы, все до единого, проигрывая сражение за сражением!

Однако… О вы, боги Короткого Солнца, каково это! Каково это – видеть охваченных страхом людей, останавливающихся, перезаряжающих ружья и снова идущих в бой!

Увы, их, врагов, оказалось намного больше. Откуда мне знать? Все просто. Прислушайся к перестрелке. Три, а то и четыре выстрела с их стороны против каждого с нашей…

«Чура». Так называют здесь сию разновидность кинжала. Пытался я поразмыслить о ней… «чура». Звучит, словно имя одной из моих жен, и, несомненно, вполне может служить женским именем, именем женщины стройной, прямой, смуглощекой, с золотыми кольцами в ушах и в носу. Неизменно верная, Чура оставалась со мною рядом, когда мы мчались в атаку и когда атака захлебывалась, а если не пролила ни единой капельки крови, так это грех мой, не ее. Слава принцессе Чуре, слава!

В Пахароку я выменял на серебро пару больших ножей-секачей. Возможно, каждому следовало дать имя, но этим я так и не озаботился. Если Чура – принцесса, то эти стали мне прачкой и прислугой за все, однако случается в жизни, что крепкая девица простого звания, приложившая руку к какому-либо нужному делу, куда как лучше принцессы с навершием из коралла.

Странное, кстати, выражение – «приложить руку». Доводилось ли кому-либо некогда путешествовать в компании спутницы с одной рукой вместо двух? Мне – да. Спал ли он с ней, ласкал ли ее нежно, как я в нашем уютном уголке под крохотным фордеком? Знакома ли им неспособность вправду забыть о том, что однажды он взял ее силой?

Как я старался наказать себя и за это, и кое за что еще… но более не стараюсь. Довольно. Пускай меня карает Иносущий: считая, будто сами способны отмерить себе надлежащую кару, мы заблуждаемся, обманываем себя самих. Мне хотелось избавиться от чувства вины, а справедливо ли это? Виновен – стало быть, кайся, терзайся по мере содеянного. По заслугам.

Еще сильнее – гораздо сильнее – мне следовало бы устыдиться сношений с другими женщинами, в то время как я женат (до сих пор женат) на бедняжке Крапиве. С каким отвращением перечитывал я все это, насчет мыслей, витающих вокруг ее кровати!

С каким отвращением!

Всю нашу жизнь я был ей ложным возлюбленным, ложным другом… Мне бы молить ее о прощении, если представится случай. Если только представится случай… она ведь мне больше даже не снится.

Не довольно ли желчи? Нет, но остальное – потом, при подходящей оказии. Под настроение. Пока что давай перейдем к реке.

Вот так бы мне и назвать свою недопеченную книгу, да жаль, вовремя в голову не пришло. «Река»… такое название с равным успехом означало бы и великую реку Затени, ту самую реку, на берегах которой мы нашли Пахароку, и нашу куда как менее полноводную реку Нади. (Еще одну жену, искусительницу в вихрящихся юбках, быстроногую, с огнем в глазах, порой чувственную и порывистую, порой же волнующую томной леностью, по вечерам подобную золоту, полную крови и крокодилов.)

Как бы там ни было, во всем виноват я. Я и никто другой. Как обычно.

Я отрядил людей на работы, дабы укротить Малые Катаракты Нади. Во-первых, поскольку знал, что, сумев расширить торговлю с поселениями, расположенными ближе к морю, мы станем богаче, а во-вторых, поскольку у нас многие нуждались в работе, однако работа для них находилась только в сезон сбора урожая. Чтобы собрать на эту затею деньги, я обложил налогом купцов, приезжающих на наш рынок: столько-то с каждого человека и столько-то за каждую голову вьючного скота.

Еще я отрубил головы двум порученцам, собиравшим по моему поручению этот налог, но часть денег оставлявшим себе. Отрубил и, изрядно гордый собой, размышлял о «железной руке правосудия»… да, именно так, и этой самой «железной рукой» лишил жизни двух человек, подобно мне, проживших детские годы в Круговороте. Разумеется, казнил я их не собственными руками, нет, однако их умертвили по моему приказанию, а без оного оба жили бы себе дальше. Как еще это назвать? Приписать смерть обоих длинному, кривому клинку сабли моего палача, приведшему суровый приговор в исполнение? Интересно, как чувствует себя этот плечистый человек с каменным лицом, предавая смерти людей, не сделавших ему ничего дурного? Отсекая им руки? Надеюсь, не хуже, чем я. Надеюсь, куда как лучше. Не хотелось бы мне, чтоб он, ни в чем не повинный, чувствовал то же, что и я сам.

В отлучке я пробыл довольно долго. Интересно, ждут ли меня жены к себе нынче ночью? Что им сказать?

Работа пошла куда быстрее, чем я себе представлял. Наши люди копали, взрывами пороха из арсенала крушили скалы в щебенку, и вскоре пороги обогнула вторая Нади – помедленнее, подлиннее, поуже, мелковатая для любых судов, кроме маленьких лодок, однако об этом взяла на себя заботу сама река, с изрядной быстротой размывавшая и уносившая прочь красную глину. Разделенная надвое, Нади до сих пор быстра в обеих ипостасях, но быстрота течения новой отнюдь не мешает волам перетаскивать лодки в обход порогов. Набольший В Хане попросил нас пробить такой же канал в обход Катарактов, вверх по реке, чтоб лодки, добирающиеся до Гаона, могли дойти и до Ханя, но наши купцы, как и следовало ожидать, этому воспротивились.

Я тоже. Сопровождаемый Хари Мау, я сам выехал с землемерами осмотреть возможные маршруты, и всюду положение оказалось гораздо хуже: и склоны круче, и скал куда больше. Все согласились на том, что рытье канала займет долгое время, а в результате канал, возможно, окажется непригодным для лодок любой величины, поскольку тащить их придется вдоль многоступенчатой лестницы из крутых излучин. Так я и ответил Набольшему В Хане: во-первых, ему придется платить нашим работникам, а во-вторых, работы здесь не на год и не на два. Тогда он предложил прислать работников от себя, но предложение мы отвергли.

* * *

Как видишь, выше изображен все тот же, прежний узор. Означает ли он, что я намерен продолжать эту блажь? Несомненно. Знаю, Крапива всего этого не прочтет. Не прочтут этого и мои сыновья… вернее сказать, сыновья, оставленные мною на острове Ящерицы.

[Крапива прочла. Мы с Копытом тоже. – Шкура]

Не прочтут этого и мои сыновья, за исключением разве что Жилы. Ну и странное же это было дело – кстати, не забыть бы написать о сем поподробнее – идти в Пахароку, зная, что Жила опередил нас! Не мог ли он последовать за мною с Зеленого в Круговорот, а из Круговорота – обратно, сюда? Разумеется, нет… Однако жизнь порой складывается еще причудливее, а потому расставаться с надеждой я не спешу.

Приходил Бахар. Сообщил, что нас снова оттеснили назад, едва ли не к самому поселению. Работу пришлось прервать, но не настолько, чтоб вновь рисовать три круговорота. По крайней мере, я так думаю.

Человек он, этот Бахар, тощий, робкий. Каким образом такому досталось имя, означающее, что он толст? За разговором он то и дело ерошил пятерней всклокоченную бороду, закатывал глаза, всем видом показывая, что все пропало, что еще день-другой, и поселение падет, и нас, мужчин, перережут, точно козлов на бойне, а детей наших угонят в рабство, а над женами надругаются. По счастью, моя беззаботная трескотня его, кажется, несколько ободрила. Бедняга Бахар! Представь, каково живется человеку доброму, порядочному, однако постоянно ожидающему беды, а весь круговорот полагающему ворами и убийцами?

У меня есть жена из Ханя, если остальные еще не умертвили ее. Мы зовем ее Чота, и это имя (означающее «крошка») подходит ей как нельзя лучше.

Хотя, возможно, звать ее Крошкой чересчур жестоко.

Разговоры с Бахаром пробудили во мне нешуточный голод. При этакой худобе он кажется постоянно голодным. Сам я даже не помню, когда в последний раз так хотел есть.

* * *

Чанди явилась на звон колокольчика далеко не сразу. Наказывая ее леность, я распорядился, чтоб еду мне подала одна из других жен. А если б хоть немного подумал, сообразил бы, что Чанди боится просьбы убить меня – ведь Моти наверняка рассказала ей обо всем, мои жены вообще друг от дружки ничего не скрывают, а я, недотепа, об этом забыл. Однако нет худа без добра: по счастью, меня осенила неплохая идея. Наверное, дельные мысли время от времени приходят в голову каждому, даже мне. Правда, дома таковые куда чаще осеняли Крапиву и принадлежали ей все. Все, не считая выделки собственной бумаги.

(Однако идея делать бумагу действительно грандиозна.)

Еще она писала куда разборчивее, аккуратней, чем я, но терпеть не могла мыслить фразами и абзацами. Кабы нашу книгу писала только она, вся книга свелась бы к краткому обозрению происшедшего.

И эта тоже. Просто-таки слышу, как она сие подтверждает.

Итак, пищу – вино, рыбу, фрукты, овощи свежие и квашеные, пилав и тонкие лепешки, которые здесь подают к любой трапезе, круглые, плоские, желтоватые, словно ее лицо, – мне принесла Чота. Накрыв на стол, она осталась при мне прислуживать, и вскоре я понял, что она куда голоднее меня. Очевидно, остальные не давали ей есть либо затравили, зашпыняли так, что бедняжке сделалось не до еды.

Я велел ей сесть со мной рядом, нагреб в тарелку пилава – крохотных шариков теста, сваренных в кипятке, а затем смешанных с изюмом и дроблеными орехами, – и заставил ее съесть все. Вскоре она заговорила о доме, принялась умолять меня оставить ее здесь, при себе, и даже назвала свое настоящее имя… впрочем, его я уже позабыл. Означает оно особого рода напев, песнь, исполняемую в час затени.

Тогда я заговорил с ней о войне и сказал, что ханьцы, надеюсь, с радостью примут ее обратно, если Гаон падет. Однако она возразила: нет, прочие жены наверняка убьют ее в тот же миг, как услышат о моей смерти, а не убьют – собственные же сородичи отрежут ей груди.

Что же с нами такое? Как можем мы творить друг с другом подобные вещи?

Сейчас она спит. Бедная, несчастная девочка! Надеюсь, боги пошлют ей спокойные, мирные сны.

Бахар просил меня принести жертву Сфинге. Пожалуй, надо бы. Это тоже вполне может воодушевить наш народ.

Ну и утомительная же это работа, писать обо всем! Ладно, постараюсь как можно короче, а после усну рядом с Чотой.

Чота упросила меня взять ее с собой, и я согласился. Ездить верхом на слоне ей не доводилось еще никогда. Наши штурмовики встретили меня с восторгом, или, во всяком случае, изобразили восторг из вежливости. Думаю, они полагали, что меня уже нет в живых, только никто не желает сообщить им об этом. Оставив Чоту под продолговатым навесом на слоновьей спине, я попросил привести мне коня и проехался из конца в конец нашего строя, улыбаясь и благословляя бойцов. Бедные, несчастные люди! Большинство никогда в жизни не держало в руках ничего опаснее вил. Отваги им, конечно, не занимать, однако лишь считаные единицы из них имеют хоть какое-то представление, за кого идут в бой. Их офицеры, подобно Хари Мау с Бахаром, читали о Шелке, потому я и здесь. Рядовые, несчастные штурмовики, разве что слышали то да се – в основном небывальщины, и все-таки громогласно ликуют при виде одноглазого человека с побелевшими от седины волосами.

* * *

У нас есть слоны, однако топтать врагов они не желают. Грохот ружейных выстрелов пугает их не меньше, чем меня самого. Слоны, в свою очередь, приводят в страх лошадей, не боящихся выстрелов… Ну что это за круговорот!

Кроме того, слонов, как вскоре выяснилось, боятся и пленные. Пленных у нас двадцать два человека, начиная от стариков с морщинистыми лицами и заканчивая мальчишками, не успевшими возмужать. Увидев, в какой страх повергает их мой слон, я велел отправить троих из них ко мне по лесенке, одного за другим, чтоб допросить их всех на слоновьей спине. Порой Чота здорово помогала мне, объясняя ханьские обычаи и обороты речи. Она же прихватила с собой засоленный пастернак, пилав и еще кое-какую пищу, и наши пленники смотрели, как она ест, истекая слюной. Думаю, все они были голодны не меньше нее. Провизии у нас нехватка – стоит ли удивляться, что Хари Мау не баловал их сытной кормежкой?

Хотя… так-так! Мне же сообщили, что один из них захвачен всего-то за час до нашего прибытия…

* * *

Весь день наверстывал упущенное, пытаясь переделать дела, накопившиеся, пока я ездил к войскам. (Чего бы я сейчас не отдал за Молота! Оливин, сделай милость, одолжи нам отца.) Самое главное: Бахар с Намаком отправлены лодкой вниз по реке с толикой карточек каждый. Бахару (он для такого дела подходит как нельзя лучше) поручено закупить риса, фасоли – чего угодно, лишь бы сытно и дешево.

Намак же постарается, наняв бойцов, пополнить наши ряды. Нанимать следует тех, у кого имеются пулевые ружья, поскольку ружей нам не хватает отчаянно. (Интересно, как в Новом Вироне дела с изготовлением собственных? Ружье, подаренное мне Мозгом, оказалось вполне надежным.) Но, вероятно, это и к лучшему: нам нужны люди, умеющие стрелять. Да, охота – развлечение зачастую жестокое, но лучшего упражнения для штурмовиков, обойди хоть весь круговорот, не найти.

Надеюсь, Бахар вскоре пришлет нам хоть что-нибудь. Запасы провизии на исходе, а все те богатые фермы, все земли к северу вдоль Нади, для нас, разумеется, потеряны.