Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Да, – согласился я. – Что ж, я кое-что изучил. Пусть же за всяким трудом нашим отыщется новый наш труд.

Вернувшись к повозке, я обнаружил внутри, за решеткой окна, все того же зверочеловека, но на сей раз он встретил меня вовсе не столь враждебно, как прежде.

– Асциане согласны еще раз попробовать вытолкнуть вашу повозку из грязи, – сообщил я. – Только сначала придется ее разгрузить.

– Это невозможно.

– Иначе золото будет потеряно сразу же после захода солнца. Я не прошу передать его нам – просто выгрузите и возьмите под охрану. Ваше оружие останется при вас, и если кто из людей приблизится к вам вооруженным, вы вправе убить его. Я буду с вами, без оружия. Меня можете убить тоже.

Переговоры затянулись надолго, но в конце концов зверолюди уступили. Тогда я велел раненым, караулившим пленных, отложив контосы, запрячь в повозку четыре пары наших дестрие, а асциане облепили ее со всех сторон, приготовившись тянуть и толкать. Тут дверца в стальном боку повозки отворилась, и зверолюди принялись выносить наружу небольшие металлические сундучки – пока двое трудились, третий, тот, с кем я говорил, стоял возле них на страже. Оказавшиеся куда выше ростом, чем я ожидал, все они были вооружены фузеями, и вдобавок на поясе каждого висел пистолет (а пистолетов мне, кстати заметить, не доводилось видеть с тех самых пор, как иеродулы на моих глазах отстреливались из них от разбушевавшегося Бальдандерса в садах Обители Абсолюта).

Когда все сундучки оказались снаружи, а трое зверолюдей встали вокруг них с оружием наготове, я крикнул:

– Давай!

Раненые контарии хлестнули бичами запряженных в повозку дестрие, асциане напрягли силы так, что все жилы их вздулись, а глаза едва не вылезли вон из глазниц… и как раз в тот момент, когда все мы утратили надежду на успех, стальная повозка, вырванная из объятий размокшей земли, покатилась вперед и грузно проехала не менее получейна, прежде чем раненым удалось ее остановить. Тут Гуасахт, оставивший пост и со всех ног бросившийся к нам, размахивая моим контусом, едва не погубил и себя, и меня, но, к счастью, зверолюди вовремя сообразили, что он не опасен, а попросту в диком восторге.

Однако стоило ему увидеть, как зверолюди тащат сундучки с золотом обратно в повозку, и услышать, что я пообещал асцианам, восторг его изрядно увял. Пришлось напомнить, что он сам дал мне позволение действовать от его имени на свое усмотрение.

– Но я-то, когда берусь действовать, к победе стремлюсь, – с возмущением прошипел он.

Охотно признав за собою нехватку военного опыта, я заметил, что, на мой взгляд, победа нередко заключается в том, чтоб развязать себе руки.

– Это точно, но все-таки я надеялся, что тебе придет в голову лучший выход.

Неумолимо вздымавшиеся кверху, хотя мы и не замечали их движения, горные пики на западе уже впились остриями в нижнюю кромку солнца, на что я и указал Гуасахту.

Внезапно Гуасахт улыбнулся:

– Ладно. В конце концов, один раз мы у этих самых асциан добычу уже отбили.

Подозвав асцианского офицера, он сообщил новоявленному союзнику, что наши контарии возглавят атаку верхом, а его солдаты могут идти за стальной повозкой пешими. Асцианин ответил согласием, но после того, как его солдаты разобрали отнятое оружие, настоял на том, чтоб разместить полдюжины человек на крыше повозки, а сам вместе с остальными вызвался пойти на прорыв в первых рядах. На это Гуасахт согласился с явной неохотой, показавшейся мне сущим притворством. Затем мы посадили верхом на каждого из дестрие в новой упряжке по вооруженному бойцу, и я заметил, как Гуасахт что-то негромко втолковывает их корнету.

Я обещал асцианину прорывать заслон дезертиров в северном направлении, однако земля в той стороне для стальной повозки оказалась неподходящей, и в конце концов северное направление с общего согласия заменили северо-западным. Асцианская пехота, паля на бегу, со всех ног устремилась вперед. Следом за асцианами двинулась повозка. Толпу оборванцев, хлынувшую к ней с флангов, встретил плотный огонь наших контариев и фиолетовые разряды аркебуз асциан, засевших на крыше, а фузеи зверолюдей, устроившихся за решетками окон, каждым выстрелом укладывали наземь разом по полдюжины человек.

Основная часть нашей бакелы (а с нею и я) следовала за повозкой, прикрывая тылы – до тех пор, пока вражеская атака не захлебнулась. Дабы сберечь драгоценные боеприпасы, многие вдели контосы в седельные кольца, обнажили мечи и устремились вперед, добивать тех, кто уцелел под ударом возглавивших прорыв асциан.

Вскоре кольцо врагов было прорвано, и путь стал гораздо ровнее. Контарии, сидевшие верхом на дестрие, впряженных в повозку, немедля пришпорили скакунов, а залп Гуасахта, Эрблона и еще нескольких, державшихся прямо за ней, смел с ее крыши асциан, обернувшихся облаком алого пламени пополам с едким, вонючим дымом. Пешие асциане бросились врассыпную, развернулись навстречу нам и открыли огонь.

Участвовать в этом бою мне было вовсе не по душе. Я осадил дестрие, поотстал от прочих и посему – полагаю, прежде всех остальных, – увидел первую анпиэль, подобно ангелу из Мелитоновой сказки, несущуюся вниз, в нашу сторону, из-за окрашенной солнцем гряды облаков. На вид все они – обнаженные, стройные юные девушки – были просто прекрасны, однако ширине размаха их радужных крыльев мог позавидовать любой тераторнис, а в обеих руках каждой из анпиэлей грозно поблескивали пистолеты.

Вечером, после того как мы вернулись в лагерь и позаботились о раненых, я спросил Гуасахта, решился бы он проделать то же самое снова или нет.

Гуасахт на время задумался.

– Заранее знать о появлении этих крылатых девиц я, сам понимаешь, никак не мог. Конечно, если вдуматься, это вполне естественно – ведь золота там, в повозке, хватило бы на выплату жалованья половине армии, и власти без колебаний отправили на поиски отборные подразделения… но ты сам бы об этом загодя смог догадаться?

Я отрицательно покачал головой.

– Послушай, Севериан, не следовало мне так с тобой разговаривать. Ты сделал все что мог, и такого пройдохи, как ты, еще поискать. И вообще, кончилось все замечательно, верно? Ты сам видел, как дружелюбно их серафима держалась. Ведь она что увидела? Ловких парней, защищающих повозку с золотом от асциан. Мы, надо думать, еще благодарности удостоимся. А может, даже награды.

– Ты мог перебить и зверолюдей, и асциан, когда золото вынесли из повозки, – напомнил я. – Мог, но не стал, поскольку вместе с ними погиб бы и я. Так что благодарности ты вполне заслуживаешь. По крайней мере, моей.

Гуасахт с силой растер ладонями осунувшееся лицо.

– Что ж, я рад не меньше твоего. Уберегла судьба Восемнадцатую… еще стража – и наши наверняка вцепились бы друг другу в глотки из-за этого золота.

До большого сражения мы еще не раз ездили в патрули и не один день провели в безделье, а асциан чаще всего не видели вообще либо видели только мертвыми. Нам полагалось арестовывать дезертиров да гнать с вверенной территории бродячих торговцев и прочих проходимцев, кормящихся при армии, но если пойманные казались похожими на тех оборванцев, их убивали на месте – без церемоний, без каких-либо формальностей, рубили с седла, и дело с концом.

За это время молодая луна подросла, округлилась, словно парящее в небе зеленое яблоко. Опытные бойцы говорили, что самые жаркие битвы случаются как раз в полнолуние либо где-нибудь около, так как полная луна поражает людей безумием. По-моему, на самом деле причина сему состоит в том, что яркость лунного света позволяет полководцам приводить к месту боя подкрепления и среди ночи.

В день битвы резкий рев гресля поднял нас с одеял на рассвете. Проклиная туман, мы выстроились неровной двойной колонной, возглавленной Гуасахтом и Эрблоном с флагом в руках. Я полагал, что женщины, как и в те дни, когда нас отправляли патрулировать окрестности, останутся в лагере, однако добрая половина их, вооружившись контосами, присоединилась к нам. Те, у кого имелись шлемы, спрятали под них волосы, а многие облачились в довольно тесные, плоские корслеты, надежно скрывавшие груди. Недоумением по сему поводу я поделился с Месропом, вставшим в строй рядом.

– Это чтоб насчет платы недоразумений не возникало, – пояснил он. – Кто-нибудь остроглазый наверняка будет считать нас, а по уговору мужчины обычно требуются.

– Гуасахт говорил, денег сегодня заплатят гораздо больше, – напомнил я.

Месроп, звучно прочистив горло, сплюнул на землю. Белый сгусток слюны канул в туман, словно проглоченный самой Урд.

– Пока бой не кончится, никто нам ничего не заплатит. Расчет после дела, как всегда.

Гуасахт, издав громкий вопль, указал вперед, Эрблон взмахнул флагом, и колонна тронулась в путь. Земля под копытами дестрие загремела, будто сотня барабанов, набитых ватой.

– Это, надо думать, затем, чтоб не платить погибшим? – спросил я.

– Нет, семье погибшего платят втрое: за бой, за гибель кормильца и увольнительное пособие, как положено.

– А семье погибшей, наверное, тоже?

Месроп вновь сплюнул наземь.

Спустя какое-то время колонна остановилась в некоем месте, с виду ничем не отличавшемся от любого другого. Едва топот стих, я услышал какой-то гул, а может, ропот, доносящийся из-за окрестных холмов, разом со всех сторон. Части огромной армии, прежде рассредоточенной по множеству лагерей – из санитарных соображений, а еще, несомненно, с тем, чтобы лишить артиллерию врагов-асциан заманчиво крупных целей, – собирались воедино, словно прах вновь вызванных к жизни танцовщиков среди развалин каменного городища.

Разумеется, все это отнюдь не осталось незамеченным. Подобно стервятникам, преследовавшим нас по дороге к каменному городищу, высоко в небе, по-над россыпью потускневших, растворяющихся в ровном багряном свете утренней зари облаков, навстречу колонне устремились какие-то странные штуковины о пяти лучах, вращавшиеся на лету, словно колеса. Поначалу, в высшей точке, они выглядели попросту серыми, но, нырнув вниз, приблизившись, обрели оттенок, коему я не могу подобрать названия, однако отличающийся от бесцветного в той же мере, в какой золотой цвет отличается от желтого, а серебряный – от белого. Рассекаемый их лучами, воздух пронзительно, жалобно застонал.

Еще одна такая же, которой мы прежде не замечали, пересекла наш путь, едва не касаясь верхушек деревьев. Вдоль каждого из «лучей» величиной с высокую башню тянулись ряды казематов с орудийными портами. Летела она плашмя, но при этом словно шагала по воздуху. Казалось, поднятый ею ветер вот-вот сдует, унесет прочь окруживший нас лес. Мой пегий, заржав, шарахнулся в сторону, многие прочие дестрие попадали, не устояв на ногах под неожиданным натиском жуткого ветра.

Один удар сердца – и все было кончено. Вихрем кружившая над нашими головами листва осела на землю. Гуасахт что-то крикнул, Эрблон, взмахнув флагом, затрубил в гресль. Совладав с пегим, я направил его вдоль колонны, хватая за ноздри одного дестрие за другим и помогая товарищам привести перепуганных скакунов в повиновение.

Таким образом выручил я и Дарию, неожиданно для меня обнаружившуюся среди остальных. Снаряженная к бою, по-мальчишечьи стройная, с контусом, с тонкой саблей у луки седла, выглядела она просто красавицей. Глядя на нее, я невольно принялся представлять себе в схожем положении всех женщин, которых знал: Тею в образе театральной воительницы, прекрасной, внушительной, но, по сути, годящейся только для красоты; Теклу (ныне – частицу меня самого) в роли мстительной мималлоны, вооруженной отравленными клинками; Агию верхом на тонконогом гнедом скакуне, в выкованной по фигуре кирасе, с вплетенной в бешено вьющиеся по ветру волосы тетивой; Иоленту, королеву в цветочном убранстве, в латах, усеянных шипами, словно терновник, столь пышногрудую, пышнобедрую, что любой аллюр, кроме неспешного шага, покажется просто нелепым, сонно улыбающуюся во время каждой остановки, то и дело пытающуюся развалиться в седле полулежа; Доркас на спине поднявшейся дыбом наяды, сверкающей, будто струи фонтана в лучах восходящего солнца… ну а Валерия, всего вероятнее, сделалась бы той же Дарией, внезапно обернувшейся девицей из древнего рода.

Видя смятение в наших рядах, я полагал, что вновь собрать колонну воедино – задача из разряда невыполнимых, однако вскоре после того, как кружащий в вышине пентадактиль скрылся из виду, бакела сомкнула строй. Галопом промчались мы около лиги, а то и более (вероятно, затем, чтоб дестрие несколько успокоились, выпустив пар и позабыв об испуге), после чего остановились у небольшого ручья, где позволили скакунам утолить жажду – ровно настолько, чтоб смочить глотки, не утратив резвости. Оттащив пегого от воды, я выехал на прогалинку и поднял взгляд к небу. Вскоре ко мне рысцой подъехал Гуасахт.

– Еще одну высматриваешь? – с легкой насмешкой спросил он.

Я кивнул и признался, что подобных летательных аппаратов ни разу прежде не видел.

– И не увидел бы, если б не оказался у самого фронта. Дальше к югу они не суются: там им верная гибель.

– Но ведь солдатам вроде нас их не остановить.

Вмиг посерьезневший, Гуасахт сощурился так, что его крохотные глазки превратились в узкие щели на смуглом от солнца лице.

– Это точно. Зато хваткие ребята вроде нас не дают асцианам устраивать рейды по нашим тылам. Ни артиллерии, ни воздушным галерам такое не под силу.

Пегий встрепенулся, в нетерпении топнул оземь копытом.

– Я родом из той части столицы, о которой ты, вероятно, даже не слышал, – из Цитадели, – сказал я. – Там есть пушки, прикрывающие весь квартал целиком, но на моей памяти из них стреляли разве что символически.

Не сводя взгляда с неба, я представил себе рой пентадактилей, кружащихся над Нессом, и тысячи выстрелов, гремящих не только с барбакана и Башни Величия, но со всех башен разом, и помимо собственной воли задался вопросом: из каких же орудий пентадактили ответят на их огонь?

– Едем, – велел Гуасахт. – Знаю, небеса караулить – дело заманчивое, однако толку от этого никакого.

Устремившись за ним, я вернулся к ручью, где Эрблон строил бакелу в колонну.

– Они даже не стреляли по нам. Неужели в этих чудных флайерах пушек нет?

– Мы для них – рыбешка слишком уж мелкая, – пояснил Гуасахт, явно желавший, чтоб я вернулся в строй, но с прямым приказанием отчего-то не торопившийся.

Что до меня, мной овладел страх, точно призрак, вцепившийся в ноги, запустивший холодные щупальца в низ живота, коснувшийся самого сердца. Мне и хотелось бы замолчать, но слова рвались с языка неудержимо:

– Когда мы выйдем на поле боя…

(Кажется, «поле боя» я представлял себе чем-то вроде стриженого газона Кровавого Поля, где дрался с Агилом.)

Гуасахт расхохотался:

– Когда мы вступим в бой, наши пушкари будут рады взглянуть, как они за нами погонятся.

Не успел я сообразить, что он намерен делать, Гуасахт плашмя подхлестнул пегого клинком, и тот сорвался с места в легкий галоп.

Страх очень похож на одну из хворей, уродующих лицо гнойными язвами. Боясь показаться кому-либо на глаза куда сильней порождающей их заразы, занедуживший вскоре начинает чувствовать себя не просто опозоренным – оскверненным. Стоило пегому замедлить бег, я пришпорил его каблуками и присоединился к общему строю в самом хвосте колонны.

Совсем недавно едва не заменивший Эрблона, я был разжалован – не Гуасахтом, самим собой – и занял самую низкую должность. Однако когда я помог навести порядок в рассеянном пентадактилями строю, то, чего я опасался, уже миновало, так что вся драма моего возвышения разыгралась уже после ее унизительного финала. Представьте себе, что юношу, праздно гуляющего в городском саду, на глазах зрителя режут, а после зрители видят, как он, ни о чем не подозревая, сводит знакомство со сластолюбивой супругой убийцы и, наконец, утвердившись в мысли, будто ее муж отлучился куда-то в другую часть города, сжимает ее в объятиях, но она вскрикивает от боли, причиненной рукоятью кинжала, торчащего из его груди!

Когда колонна вновь снялась с места, Дария покинула строй, дождалась меня и поехала рядом.

– Боишься, – сказала она.

То был не вопрос – утверждение, не укоризна, но нечто сродни паролю наподобие нелепых фраз, коим я был научен у Водала на пиру.

– Да. А ты собираешься напомнить о моей похвальбе там, в лесу. Могу сказать лишь одно: в тот момент я не знал и не думал, что она окажется похвальбой. Некогда один весьма мудрый человек, мой наставник, пытался втолковать мне, что клиент, свыкшийся с пыткой, выучившийся не думать о ней, пусть даже вопя и корчась от боли, подвергнутый другой, новой пытке, вполне может сломаться легко, точно малый ребенок. Я научился объяснять все это, будучи спрошен им, однако не применял этих знаний к собственной жизни вплоть до сего дня, а напрасно. Но если я здесь клиент, кто же тогда палач?

– Все мы сейчас боимся – кто сильней, кто не слишком, – отвечала Дария. – Потому-то – да, я заметила – Гуасахт и отослал тебя прочь. Чтоб, на тебя глядя, самому хуже прежнего не испугаться: поддавшись страху, он не сможет вести нас в бой. Когда придет время, ты сделаешь все, что нужно, а больше ни от кого и не требуется.

– Не поспешить ли нам? – спохватился я, заметив, что мы отстаем, а хвост колонны, колеблющийся из стороны в сторону подобно концу любой вереницы людей, вот-вот скроется в зарослях.

– Если догнать остальных сейчас, куча народу догадается, что поотстали мы от испуга. А если еще чуть-чуть подождать, многие из тех, кто видел, как ты говорил с Гуасахтом, подумают, что он отправил тебя поторопить отстающих, а я решила помочь.

– Хорошо, – согласился я.

Влажная от пота, тонкая, словно ладошка Доркас, рука Дарии скользнула в мою ладонь.

До сих пор я не сомневался, что в боях ей бывать уже доводилось, но тут спросил:

– Для тебя этот бой тоже первый?

– Я могу драться куда лучше многих из них, – объявила она, – и не желаю больше слышать, как меня зовут шлюхой.

Так, рука об руку, мы рысцой двинулись вслед за колонной.

Поначалу вольтижеры, мельтешившие на дальнем склоне широкой долины, точно пузырьки, пляшущие на поверхности в кружке с сидром, показались мне всего-навсего россыпью разноцветных пятнышек. Мы ехали рысью сквозь рощу, среди разнесенных огнем неприятеля в щепки деревьев, белизной обнажившейся древесины напоминавших осколки кости, торчащие из раны после сложного открытого перелома. Наша колонна сделалась намного больше, чем прежде – возможно, в пути к нам присоединились все иррегулярные контарии. Кроме этого, нас угораздило угодить под довольно вялый артиллерийский обстрел, продолжавшийся около половины стражи. Некоторых ранило (одного, моего соседа, весьма серьезно), около полудюжины человек погибло. Раненые, в меру сил помогая друг другу, заботились о себе сами: если при нас и имелись какие-либо санитарные подразделения, отстали они настолько, что я их присутствия не заметил.

Время от времени нам на глаза попадались трупы, покоившиеся среди деревьев небольшими – обычно по два-три тела – кучками, а порой и поодиночке. Один из погибших, умирая, ухитрился зацепиться воротом бригандины за острую щепку, торчащую кверху из переломленного ствола, и я был до глубины души поражен – вначале ужасом положения безвестного солдата, умершего, но даже в посмертии не сумевшего обрести покой, а после мыслью о том, что та же участь постигла все эти сотни, тысячи деревьев, погубленных, но неспособных упасть.

Примерно в то же время, как впереди показался враг, я впервые заметил, что по обе стороны от нас в бой идут и другие части нашей собственной армии. Справа виднелись кавалеристы вперемежку с пехотой – без шлемов, по пояс нагие, если не брать в расчет красно-синих одеял, перекинутых скатками через бронзово-смуглые плечи, зато скакуны их, по-моему, намного превосходили статями наших. Из оружия при них имелись лансегаи слегка длиннее человеческого роста, чаще всего уложенные поперек луки седла, а к плечу каждого несколько выше локтя был пристегнут небольшой бронзовый щит. Из какой части Содружества они происходят, я не мог себе даже представить, но по какой-то причине (вероятно, всего лишь из-за длинных волос да обнаженных тел) с первого же взгляда причислил их к дикарям.

Ошибся я в том или нет, шедшие среди них пехотинцы – темнокожие, сгорбленные, невероятно лохматые – казались еще более дикими. Частокол сломанных деревьев не позволял разглядеть их как следует, но, по-моему, время от времени они опускались на четвереньки. Случалось, то один то другой – совсем как я, странствуя в компании ехавшего на мерихипе Ионы, – хватался за стремя кого-либо из всадников, но всадники неизменно лупили таких по рукам древками лансегаев.

Слева от нас, несколько ниже по склону, тянулась дорога, а вдоль нее и по ее обочинам двигались силы куда многочисленнее и нашей колонны, и дикого вида всадников, и сопровождавших их пехотинцев, вместе взятых, – батальоны пельтастов с пылающими копьями и прозрачными ростовыми щитами; хобилеры на низкорослых, но горделивых скакунах, с луками и колчанами стрел за спиной; легкодоспешные черкаджи, ряды коих казались целым морем плюмажей и флагов.

Сколь мужественны все эти странные солдаты, в одночасье ставшие мне товарищами, я даже не подозревал, но подсознательно рассудил, что они ничуть не храбрее меня самого, и в сравнении с массой цветных пятнышек, заполонивших противоположный склон, ряды их выглядели откровенно жалко. Вдобавок обстрел, под которым мы шли вперед, заметно усилился, а по противнику, насколько я мог видеть, с нашей стороны не стреляли вовсе.

Считаные недели (хотя сейчас они казались по меньшей мере годом) тому назад я пришел бы в ужас, только представив себе, как в меня стреляют из оружия сродни пистолету, пущенному Водалом в дело посреди нашего некрополя туманной ночью, с которой начинается моя повесть. Теперь, в сравнении со снарядами, разившими все живое вокруг, та лиловая молния казалась такой же детской забавой, как и блестящие «колдовские» пули из парного лука лучника гетмана.

Я представления не имел, что за машины стреляют по нам и что представляют собой их снаряды – лучи чистой энергии или нечто вроде ракет, но, падая среди нас, каждый снаряд разрывался и порождал струю пламени, удлиненную наподобие розги. Разглядеть их до взрыва не удавалось, однако на подлете они издавали особого рода свист, и по тону этого свиста, продолжавшегося не больше мгновения ока, я вскоре выучился предсказывать, как близко к нам разорвется снаряд и сколь мощную выпустит струю пламени. Если тон, не меняясь, напоминал протяжную ноту, извлекаемую корифеем из дудки, снаряд разрывался в некотором отдалении; если же свист стремительно возвышался, как будто нота, задаваемая дудкой-камертоном мужчинам, превращалась в ноту для женщин, разрыва следовало ожидать где-то поблизости. Из первых, «монотонных», опасными были лишь самые громкие, однако каждый второй, «возвышающийся», предвещал гибель по крайней мере одному из нас, а чаще всего – полудюжине.

Движение вперед на рысях, колонной, казалось сущим безумием. Тут бы рассыпаться, рассредоточиться, либо спешиться и укрыться среди деревьев, и если б один из нас так и сделал, думаю, его примеру без раздумий последовали бы все остальные. С каждым разорвавшимся неподалеку снарядом этим одним готов был стать я, однако память о проявленном ранее страхе, словно незримая короткая цепь, снова и снова удерживала меня на месте. «Вот побегут остальные, – думалось мне, – тогда побегу и я, а первым в бегство не брошусь».

Вскоре, как рано или поздно и должно было произойти, очередной снаряд ударил прямо по ходу, навстречу колонне. Шестеро контариев разлетелись на части, словно в теле каждого обнаружилось по небольшой бомбе: струя пламени обратила в облако кровавых брызг голову первого, шею и плечи второго, грудь третьего, животы четвертого с пятым и, наконец, пах (а может, только седло и круп дестрие) шестого, и только после выбила из земли фонтан пыли пополам со щебенкой. Ехавшие рядом с убитыми и их дестрие тоже пали, пораженные мощью взрывной волны, а также конечностями и обломками лат соседей.

Труднее всего оказалось сдерживать пегого, ехать неспешной рысью, нередко переходя на шаг: лишенному возможности к бегству, мне отчаянно захотелось на всем скаку помчаться вперед, ввязаться в бой, погибнуть, если уж так суждено, и попадание в колонну предоставило мне кое-какой шанс выпустить пар. Махнув рукой Дарии, я пришпорил пегого, обогнал горстку выживших, отделявшую нас от последнего из убитых бойцов, и занял место погибших. Взглянув на меня, Месроп, подоспевший к прорехе в колонне первым, понимающе усмехнулся:

– Соображаешь! Новый снаряд в то же самое место не скоро теперь попадет.

Разубеждать его я не стал.

Какое-то время казалось, будто он прав. Накрыв нашу колонну, вражеские артиллеристы перенесли огонь на дикарей справа. Под градом снарядов неуклюжие пехотинцы, сопровождавшие их, разразились визгом и воплями, однако всадники – так уж все выглядело со стороны – в ответ прибегли к охранительной магии. Колдовские напевы нередко звучали настолько отчетливо, что мне удавалось расслышать отдельные слова, хотя с этим наречием мне прежде сталкиваться не приходилось. Один из всадников даже встал в седле во весь рост, словно конный акробат, выступающий перед публикой, поднял руку к солнцу, а другую простер в сторону асциан. Похоже, чары у каждого всадника имелись свои, личные, и, глядя, как ряды дикарей редеют под артиллерийским огнем, несложно было понять, откуда в их примитивных умах берется вера в действенность колдовских сил: уцелевшие нимало не сомневались, что спасены тавматургией, а прочие пожаловаться на неудачу уже не могли.

Ехали мы в основном рысью, однако с врагом схватились не первыми. Следовавшие левее и ниже черкаджи, пересекши долину, ударили по каре пехотинцев, словно волна огня.

До этого я смутно подозревал, что враг располагает оружием, намного превосходящим все, чем вооружены мы, контарии (возможно, пистолетами и фузеями, подобно зверолюдям из стальной повозки), и сотня бойцов с этаким вооружением без труда уничтожит любое количество кавалерии, но ничего подобного не произошло. Около полудюжины шеренг в каре дрогнули, раздались в стороны, а я, подъехавший к месту стычки довольно близко, смог разобрать отдаленные, однако вполне отчетливые боевые кличи всадников и разглядеть каждого из обратившихся в бегство пеших солдат. Некоторые швыряли наземь огромные – куда больше прозрачных ростовых щитов наших пельтастов – сверкающие металлом щиты, а наступательным их оружием оказались короткие, не более трех кубитов в длину, копья с расширяющимися наружу, вперед, наконечниками, испускавшие пламя широким веером, однако бившие недалеко.

Позади первого пехотного каре появилось второе, а далее, чуть в стороне, еще одно и еще. Едва я подумал, что сейчас мы помчимся на помощь черкаджи, нам передали приказ остановиться. Взглянув направо, я обнаружил, что дикари тоже остановились несколько позади нас и гонят косматых спутников на дальний от нас фланг.

– Держим позицию! – крикнул Гуасахт. – Спокойно, ребята!

Я вопросительно взглянул на Дарию, но она лишь с тем же недоумением подняла брови.

Месроп махнул рукой в сторону восточной оконечности долины.

– С фланга своих прикрываем, – пояснил он. – Если оттуда никто не заявится, можно считать, нынче нам всем повезло.

– Кроме тех, кто уже мертв, – уточнил я.

Шедший на убыль артиллерийский огонь окончательно стих, но тишина, воцарившаяся вокруг, казалась едва ли не страшней свиста вражьих снарядов.

Тем временем черкаджи отхлынули назад, под защиту хобилеров, осыпавших градом стрел передние ряды асцианских каре, в шахматном порядке движущихся на них. Большая часть вроде бы отскочила от огромных щитов, но несколько глубоко вонзились в металл, и подожженные ими щиты, окутавшись клубами белесого дыма, вспыхнули пламенем не менее ярким, чем их наконечники.

Едва град стрел ослаб, квадраты шахматной доски вновь, механически дрогнув, двинулись вперед. Продолжившие отступление черкаджи укрылись за строем пельтастов, чуть впереди нас, и я явственно разглядел их смуглые лица. Числом около двух тысяч, все они оказались мужчинами, каждый щеголял густой бородой, однако среди них обнаружилась примерно дюжина юных девиц в драгоценном убранстве, облаченных в сверкающие хаудахи, верхом на покрытых попонами арсинойтериях.

Кареглазые, смуглые, подобно мужчинам, эти красавицы пышностью форм и томными взглядами тут же напомнили мне Иоленту. Указав на них, я спросил Дарию, чем они вооружены, так как никакого оружия при них не заметил.

– А что, хочешь такую или, может, двух сразу? Бьюсь об заклад, ты их уже оценил, даже издали.

– Я бы и сам против парочки не возражал, – подмигнув мне, сознался Месроп.

Дария расхохоталась.

– Попробуете хоть пальцем к ним прикоснуться – драться будут, что твои альрауны. Это же Дщери Войны, священные и запретные. Ты зверей, на которых они верхом ездят, когда-нибудь вблизи видел?

Я отрицательно покачал головой.

– Чуть что – рвутся в атаку, любые преграды им нипочем, но на хитрости небогаты: всякий раз бегут прямо к тому, кто их раздразнил, а промахнувшись, пробегают еще чейн-другой, останавливаются, разворачиваются и снова в атаку бегут.

Я вновь взглянул в сторону черкаджи. Арсинойтерии наделены от природы парой изрядной величины рогов, но не торчащих в стороны, подобно бычьим, а расходящихся наподобие растопыренных человеческих пальцев, указательного и среднего. Как мне вскоре довелось убедиться, на врага они мчатся, склонив голову и опустив рога чуть не вровень с землей, а в остальном все вполне совпадало с рассказом Дарии. Черкаджи сплотили ряды и вновь с быстротой молнии хлынули вперед, изготовив к бою тонкие копья и мечи с раздвоенными лезвиями. Следом за ними, далеко отстав от их быстрых скакунов, склонив темно-серые головы, подняв кверху хвосты, грузно двинулись арсинойтерии, а полногрудые, смуглолицые девушки встали под балдахинами на спинах огромных зверей во весь рост, держась за их сверкающие золотом опоры. Судя по позам, бедра их не уступали пышностью вымени дойной коровы, а округлостью – стволу дерева.

Атака увлекла их сквозь гущу боя и далее – но не слишком далеко – в глубину шахматной доски. Асцианские пехотинцы обдавали бока арсинойтериев струями пламени (должно быть, с тем же успехом они могли бы прожечь роговой панцирь или кирасу из кюрболи), взлетали в воздух, пытаясь вскарабкаться на их массивные головы, цеплялись за темно-серую шкуру, но все напрасно. На выручку Дщерям Войны устремились черкаджи, и вскоре шахматная доска, дрогнув, качнувшись взад-вперед, утратила одну из клеток.