Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Ты тоже свой сын дашь?

В ярких лучах солнца мелкая дрожь её верхней губы казалась особенно, необычайно жалобной.

– О чём ты? Благословлю ли я ваш союз? Конечно же благословлю. Благословляю. И, если хочешь, сам совершу обряд… хотя сие лучше доверить Его Высокомудрию патере Реморе, а я, с его позволения, помогу ему.

– Бедная жена из меня выйти, – посетовала Вадсиг, одёрнув платье так, что оно прекрасно подчеркнуло исключительную, на грани истощения, стройность её фигуры.

– Знаешь, Вадсиг, незадолго до возвращения сюда я познакомился с девушкой по имени Оливин. Будь она здесь, с нами – а в некотором смысле Оливин действительно с нами, поскольку часть её сию минуту при мне, – непременно напомнила бы тебе, что ты способна дарить мужу любовь и рожать детей. Ей не под силу ни то ни другое, и, поверь, она с радостью променяла бы все сотни лет, отпущенные ей богами, на следующий год твоей жизни.

Взгляд Вадсиг затуманился.

– Помочь ей ты не быть, мессир? Не мочь?

– Нет. Напротив, это она очень помогла мне.

– Р-резать – нет! – каркнул Орев, подхватив первое моё слово и присовокупив к нему излюбленное сказуемое.

– Я постарался не причинить ей вреда, – кивнув, отвечал я. – Поскольку, ты уж поверь, Орев, на большее был не способен.

– А её волосы? – Вадсиг запустила тонкие пальцы в короткие огненно-рыжие пряди. – Неказистые, как мои, быть?

– Волос у неё не имелось вовсе. Ну а что до твоих, они чисты, прямы, крепки – любой на зависть.

– Плохой цвет это есть, мессир.

– Цвет волос замечательной девушки плохим быть не может никак, – возразил я.

Далее мы поговорили кое о чём ещё, Вадсиг высказала все опасения, все страхи насчёт тебя и твоего отказа, а я заверил её, что все они совершенно беспочвенны, и действительно твёрдо в этом уверен. Пусть бедная девочка опасается деторождения да зверского надругательства в беззаконном Новом Вироне: причин для волнения у неё хватает и без фантазий.

А после…

– Когда-нибудь я обратно, как ты, быть вернуться, мессир?

– Куда, Вадсиг? Обратно в Вирон?

– В Вирон, да, мессир. И ещё в Гротестад. Отправиться в Круговорот Длинного Солнца я хотеть очень. Постоянно о нём ты говорить, и стряпуха, и мой старый хозяин с хозяйка. В Гротестад они быть родиться, мессир, а я не видеть Гротестад никогда.

Я ответил, что это вполне возможно.

– Туда Прежний народ летать?

Я кивнул.

– Приветствовать нас чтоб?

– Можно сказать, да, хотя им и хватило здравого смысла многое разузнать о нас – и вдобавок занести к нам ингуми…

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные!

– …Прежде чем обратиться с приветствиями к кому-либо из людей.

– Да, скверно это быть, – согласилась с Оревом Вадсиг.

– Оставить среди нас ингуми? – Я отрицательно покачал головой. – За целых два круговорота цена вовсе не высока, и к тому же таким образом Соседи сумели гораздо точнее оценить различия между нашими расами.

– Потому что наша кровь они пить, мессир?

Я на минутку задумался, размышляя, как бы объяснить ей всё, не нарушая обещания.

– Вот ты, Вадсиг, не видишь самой себя, верно?

– В зеркало я видеть, так есть.

Я покачал головой.

– Говорил ли тебе кто-нибудь, что у тебя чудесные глаза?

Вадсиг, зарумянившись, пожала плечами.

– Шкура так говорить.

– Однако ты ему не веришь, поскольку знаешь, что он тебя любит. Ты ещё совсем молода. Вот станешь постарше – возможно, поймёшь: изо всех человеческих чувств, считая и равнодушие, ведь равнодушие – тоже своего рода чувство, только любовь видит истину без прикрас и покровов, как она есть.

– Видеть – хор-рошо!

– Да, видит любовь замечательно, а видеть действительно хорошо. Однако, Вадсиг, сколь бы чудесны ни были твои глаза, взглянуть на себя самих им не по силам. Видишь ты себя, если видишь вообще, разве что в посеребрённом стекле. Знавал я, кстати, одного весьма разумного человека, каждое утро изучавшего собственное отражение в боку серебряного чайника…

Вадсиг, на что я и рассчитывал, заулыбалась.

– Ложка в карман ещё носить он мочь быть, мессир.

– Разумеется, он понимал, что изображение искажено. Ты сравниваешь собственное с другими девушками, которых действительно видишь, но, будучи мудрее, сравнивала бы их отражения со своим. Именно так и поступили Соседи. Зная собственных ингуми, привезли ингуми и к нам, дабы после сравнить одних с другими. Знать бы ещё, к какому они пришли заключению… а впрочем, довольно с меня и того, как они поступили в итоге.

– Круговороты эти они оставить?

Вздохнув, Вадсиг обвела взглядом широкие тёмно-коричневые борта нашей лодки, простор синего моря, лазурное небо в белых пятнышках морских птиц, круживших среди облаков, и отдалённый берег, и я до сих пор – до сих пор! – смею надеяться, что на сей раз она увидела всё это чуточку по-другому.

– Да, Вадсиг, именно. Ингуми, по существу, погубили всю их расу. Не в том смысле, что истребили всех до единого: просто созданная ими культура подвела их, подкачала в самый ответственный, трудный момент. Многие к тому времени уже оставили эти круговороты, спасаясь от ингуми, но увезли ингуми с собой.

Вадсиг содрогнулась, причём без малейшего притворства.

– Их кровь чтоб пить? Нет это я понимать, мессир.

– Вспомни, Вадсиг: я начал с того, что нам не по силам увидеть самих себя непосредственно. Для этого требуются зеркала. Так вот, убежать от самих себя в равной степени невозможно.

Тут до моих ушей донеслось сквозь скрип такелажа цоканье когтей Малыша. Оглянувшись назад, я увидел голову выглянувшей из небольшого люка Джали и махнул ей рукой, приглашая присоединиться к нам.

– Какая же красивая она есть! – прошептала Вадсиг.

Втроём мы беседовали ещё около часа, если не больше. Однако вскоре стемнеет настолько, что работу придётся прервать, а с камбуза тянет ароматами готовящегося ужина… одним словом, наш разговор я, пожалуй, опишу как-нибудь в другой раз.

– Не нужно входить сюда, Оливин!

Опустив взгляд, он удостоверился, что его нагота надёжно укрыта хлопьями мыльной пены поверх остывшей воды.

– Тебе вовсе незачем так нырять… тебе вовсе незачем так нырять, патера…

– А тебе вовсе незачем заглядывать ко мне каждые пять минут, – фыркнув, парировал он. – Топиться я, знаешь ли, не намерен.

– Я только хотела сказать, что новая одежда для тебя… Я только хотела сказать, что новая одежда для тебя там, приготовлена.

Дверь мягко, почти бесшумно затворилась, и он поднялся на ноги. Дотянуться до полотенца, как и до всего, что имелось в крохотной уборной, не составило никакого труда. Насухо вытершись, он обнаружил, что вся старая одежда, кроме ботинок, исчезла. Вне всяких сомнений, его рубашку, и брюки, и грязные чулки с исподниками Оливин забрала, отворив дверь в первый раз, а он, озабоченный только тем, как бы поскорей спрятаться, ничего не заметил. Кукуруза, драгоценная семенная кукуруза, добытая с такой лёгкостью, лежала в кармане брюк… но, видимо, старая одежда оставлена в спальне?

Шагнув за край ванны, он выдернул из сливного отверстия пробку и уселся на стульчак, чтоб вытереть ноги, а покончив с ногами, обернул полотенцем бёдра.

– Оливин, ты здесь?

Оклику вторили три резких, звонких удара в дверь, однако ответа не последовало, и он с опаской выглянул за порог.

На кровати его дожидались чистые исподники и чёрные брюки с чёрной рубашкой. Рядом, аккуратно свернутые, лежали чёрные ризы авгура, а поверх них – кукурузные зёрна, чистый носовой платок, новые чулки, его очки, две карточки и только сегодня найденный на пепелище пенал, а обрамляли всё это его чётки. Не увидев нигде ни старой одежды, ни эмалированного фонаря, он вздохнул и принялся одеваться.

Стоило ему зашнуровать ботинки, дверь в спальню отворилась.

– Теперь мы можем подняться наверх… теперь мы можем подняться наверх, патера?

– А ты, Оливин, следила за мной? Подглядывала, не так ли? Уж очень вовремя появилась.

Оливин, не ответив ни слова, переступила с ноги на ногу, и он впервые заметил, что обуви на ней самой нет, что её ступни обмотаны всё той же мешковиной.

– Подглядывать в замочную скважину – занятие крайне, крайне дурное.

Оливин, всё так же не говоря ни слова, указала на щель в деревянной панели, отделявшей их комнату от соседней.

– А для чего? Чтобы не упустить момент, когда я закончу, верно?

– Чтобы проверить, наденешь ли ты… наденешь ли ты это всё. И…

– И зачем же ещё? Обещаю, сердиться не стану.

Зная, что жалость перевесит, пересилит любой гнев, сие обещание он дал без раздумий.

– Ещё я никогда раньше не видела био… Ещё я никогда раньше не видела био-мужчин. Только… Только отца.

– Однако он, надо думать, не био. Ты ведь хема, не правда ли, Оливин?

Оливин кивнула.

– Будь добра, вытяни вперёд ладони. Хочу осмотреть их обе здесь, у окна.

– Я отнесла наш хлеб… Я отнесла наш хлеб наверх? Пока ты… Пока ты мылся?

– И раздобыла мне чистую одежду. И, несомненно, куда-то выкинула старую. Что и говорить, дел тебе выпало немало.

– Ты мылся очень… Ты мылся очень долгое время.

– Возможно. Вполне возможно.

С этим он выглянул за окно, думая оценить расстояние от заходящего солнца до горизонта, но тут же вспомнил, что Длинное Солнце не прячется за горизонт. Сколь глубоко неестественным казалось им солнце, движущееся по небу, когда они только-только достигли Синего!

– Я тебе её… я тебе её постираю?

– Благодарю. Ну а теперь вытяни руки, как я просил. Повторять просьбу не стану.

Одна её ладонь оказалась конструкцией из множества блоков и металлических штырьков, другая же с виду не отличалась от живой, человеческой.

– Ну что ж, Оливин, – продолжил он, – раз уж ты подглядывала за мной, пока я одевался, в свою очередь попросив раздеться тебя, я не нарушу приличий, не так ли?

Оливин, сжавшись, отступила назад.

– Да, это стало бы вполне справедливым, в высшей степени заслуженным наказанием за твой поступок, но требовать подобного я не стану. Попрошу только снять ткань, которой ты оборачиваешь голову и лицо. Сними её, будь так добра. Немедля.

Прекословить Оливин не стала, и он, обняв её, чувствуя, как вздрагивают от рыданий её плечи, провёл ладонью по гладкому, округлому металлическому темени.

– С виду – вылитая мать, – спустя минут десять заметил он. – Молот… отец тебе об этом не говорил? Наверняка говорил, я уверен.

– Случалось…

Вздохнув, он опустился на край кровати.

– Уж не считаешь ли ты себя безнадёжной уродиной, Оливин? Уверяю, на мой взгляд, ты отнюдь не уродлива. С твоей матерью мы близко дружны с давних времён – как же мне может казаться уродливой та, кто столь похож на неё?

– Я двигаюсь… Я двигаюсь не так.

Он неохотно кивнул.

– Я не способна на то, что делают… Я не способна на то, что делают женщины. Она оставила… оставила нас.

– Её, Оливин, захватили в плен тривигантцы, как и меня самого. Ну а вернувшись сюда, она улетела на Синий, поскольку так велел ей долг – долг службы Всевеликому Пасу, понимаешь?

Блестящая металлом голова Оливин медленно повернулась из стороны в сторону.

– Теперь я вот уж в который раз стараюсь припомнить, какой была ты перед нашим отлётом. Однако в те дни ты была совсем маленькой, и я, боюсь, не уделял тебе должного внимания.

– У меня ещё не было… У меня ещё не было имени. И разговаривать я не умела… И разговаривать я не умела, патера.

«Да, с речью у неё до сих пор неважно, – рассеянно подумал он. – Очевидно, Молот был вынужден конструировать голосовой аппарат в одиночку, и результат оставляет желать много лучшего».

– Патера…

– Да-да, – кивнув, вспомнил он, – ты же хочешь, чтоб я поскорее отправился с тобой наверх, принёс от твоего имени жертву и благословил тебя, как, должно быть, сделал Шёлк.

Оливин кивнула.

– Ради чего ты и принесла мне это облачение, которого я, говоря откровенно, не должен был надевать, поскольку не имею на него права. Потому и места себе сейчас не находишь, нервничаешь, суетишься…

Случалось ли ему хоть раз видеть хему, не находящую себе места от нетерпения? Нет. Пожалуй, нет.

– Однако от главного тебе, Оливин, меня не отвлечь. Я собираюсь заглянуть в ту самую комнату, о которой не так давно вспоминал, а тебя с собой не возьму. И, если дверь её не заперта, останусь там на некоторое время. Нет ли у тебя неотложных дел?

Оливин промолчала.

– Не нужно ли тебе заглянуть куда-то ещё? – на случай, если она не поняла его, пояснил он. – Быть может, сделать что-либо срочное?

Оливин отрицательно качнула головой.

– В таком случае ты вполне можешь подождать меня и подождёшь. Я… я постараюсь не задерживаться надолго.

Ответа не последовало.

– А после того, как выйду оттуда, устрою тебе жертвоприношение и благословлю тебя, в точности как ты хочешь. А затем хотел бы рассказать тебе о делах, приведших меня сюда, и заручиться твоей помощью, если ты в ней не откажешь.

Не в силах более выдержать безмолвный, пристальный взгляд Оливин, он отвернулся и двинулся к двери.

– Пойду. А после поднимусь на твой этаж и разыщу тебя. Честное слово.

Когда он, поднявшись и отряхнув от пыли штанины новеньких чёрных брюк, в последний раз обвёл взглядом комнату, за узким окном его поджидала ночь. Задув свечу, он отворил дверь и вышел в знакомый коридор. Казалось, коридор пуст, однако стоило ему затворить за собою дверь, от тени другого проёма отделилось, захромало к нему пятно серовато-бурого мрака.

– Долго же тебе пришлось ждать, – вздохнув, повинился он. – Прости, Оливин.

– Ничего страшного… Ничего страшного, патера.

Лицо и голова её оказались вновь укутаны мешковиной. Едва она подошла ближе, на расстояние вытянутой руки, он коснулся грубой дерюжной ткани, погладил её макушку, как мог бы погладить по голове любого другого ребёнка.

– Оливин, неужели ты вправду считаешь себя столь устрашающей? Это ведь вовсе не так.

– Я не могу… Я не могу, патера. Мужчины…

– То есть хемы?

– Когда меня видят, хотят, чтоб… Когда меня видят, хотят, чтоб я… Вот я и стараюсь выглядеть, будто… Вот я и стараюсь выглядеть, будто одна из вас.

Последнему слову вторил странный захлебывающийся писк на высокой ноте, и он далеко не сразу понял, что Оливин смеётся.

Отворённая ею перед ним дверь на пятом этаже – в пять пальцев толщиной, старая, хлопьями, кроха за крохой, теряющая полировку – ничуть не утратила прочности. Последовав за Оливин в темноту комнаты, он подумал, что комната, которую она называет своей, наверняка изначально была кладовой. Когда же Оливин, щёлкнув пальцами, зажгла тускло-зелёный светоч под потолком, он обнаружил, что эта комната остаётся кладовой до сих пор. Ящики, бочки, коробки по углам и вдоль стен, россыпи металлических прутьев, свёрл и напильников, мотков проволоки и годных в дело частей от пришедших в негодность машин на полу…

– Так вот где твой отец заканчивал собирать тебя, – догадался он.

– Здесь мы работаем надо… Здесь мы работаем надо мной.

Отыскав в какой-то щели между ящиками светлую статуэтку, полбутылки вина и чистую белую тряпицу с завёрнутой в неё ковригой, раздобытой на кухне, Оливин расстелила тряпицу посреди пола и разложила на ней всё остальное.

– Придётся тебе рассказать, как Шёлк приносил всё это в жертву, – предупредил он. – Огня у нас нет, так что…

– Вино – это кровь… Вино – это кровь, патера. А хлеб – это… А хлеб – это мясо.

На это он хотел было возразить, но тут же передумал, осенил то и другое знаком сложения, а затем, подняв взгляд, обнаружил, что Оливин держит в руках книгу.

– Что это? Хресмологическое Писание?

– Я держу его здесь… Для тебя.

К немалому собственному удивлению, он улыбнулся от уха до уха.

– Знаешь, вот я отметил, что у нас нет огня, но с равным, а то и большим успехом мог бы сказать, что у нас нет Священного Окна… однако благодаря тебе, Оливин, мы всё-таки вполне можем посоветоваться с богами: возможно, они, как бывает порой, явятся нам в сей книге. Затем я, с твоего позволения, немного поговорю с тобой, а после свершу таинство жертвоприношения. Возражений нет?

Оливин, кивнув, преклонила колени.

Небольшой томик Писания оказался изрядно ветхим. Мельком подумав, что такой вполне мог бы принадлежать кому-нибудь из учеников схолы, он раскрыл книжицу наугад.

 
«Около сладкой воды с корабля все поспешно спустились
На берег, вкусный проворно на нём приготовили ужин;
Свой удовольствовав голод обильным питьём и едою,
Стали они поминать со слезами о милых погибших,
Схваченных вдруг с корабля и растерзанных прямо пред ними.
Скоро на плачущих сон, усладитель печалей, спустился.
Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились:
Тучи сбирающий Пас неожиданно ветры свирепы,
Вихри неслыханны поднял и скрыл под густейшим туманом
Сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю».
 

На сей раз уставы, позволявшие пару секунд помолчать по прочтении стиха из Писания, дабы спокойно собраться с мыслями, показались ему сущим благословением, хотя о спокойных раздумьях – при стольких-то мыслях, замелькавших, закружившихся в голове, – разумеется, не могло быть и речи.

– Что это значит… Что это значит, патера?

– Ну, всех смыслов, вложенных в этот стих, мне объяснить не под силу. Значений в любом стихе из Писания бесконечное множество, – ответил он, воспользовавшись вовремя вспомнившейся дежурной фразой. – А вот что он значит для нас с тобой здесь и сейчас… давай поразмыслим. О том, что сие прямо касается нашего нынешнего положения, ясно сказано в самом начале. Под «сладкой водой» наверняка имеется в виду ванна, возможность помыться, за что я весьма, весьма тебе благодарен. «Берег», вероятней всего, означает этот дворец, поскольку мылся я именно в нём. Ну а упоминание о спешке, должно быть, относится к твоему нетерпению… вспомни, как тебе хотелось, чтоб я поскорее покончил с мытьём и поднялся с тобою сюда.

– Боги сердиты на… Боги сердиты на меня, патера?

– На тебя? – переспросил он и покачал головой. – Нет, что ты! Я бы сказал, они мягко, даже шутливо, журят тебя, словно родители, журящие любимую дочь.

Сделав паузу, чтобы собраться с мыслями, он вновь заглянул в книгу.

– Далее о приготовлении ужина. Ты хочешь, чтоб я принёс в жертву богам этот хлеб и вино, а время действительно к ночи, стало быть, здесь речь, можно не сомневаться, идёт о нашем жертвоприношении. Ну, насчёт «обильного питья и еды» – скорее всего, ирония: живности, сиречь, настоящего мяса в дар богам, у нас с тобой нет… но, разумеется, нам – по крайней мере, мне – надлежит вкусить от сего хлеба, что также может считаться совместной трапезой. К тому же…

– Вина выпить… вина выпить тоже, – подсказала Оливин. – Ты так всегда… Ты так всегда делаешь.

– То есть так всегда делает Шёлк? Я же не Шёлк, сколько раз объяснять? Я – всего-навсего патера Бивень… а лучше попросту Бивень, а то в этом облачении вправду чувствуешь себя авгуром. Так… на чём мы остановились?

– На том, что тебе нужно выпить вина… На том, что тебе нужно выпить вина, патера.

Как ни велик был соблазн настоять на том, чтоб Оливин звала его Бивнем, для препирательств момент не подходил совершенно, и посему он просто кивнул головой.

– Шёлк, по твоим словам, делал именно так – отсюда и упоминание об обильном питье в следующих строках: «Свой удовольствовав голод обильным питьём и едою, стали они поминать со слезами о милых погибших». По всему судя, здесь удостоивший нас разговора бог переходит от нынешнего положения дел к пророчеству. Согласно речению божества, я свершу для тебя обряд жертвоприношения, удовольствую голод хлебом с вином, а после нам предстоит скорбь об усопших друзьях. Кто таковы эти друзья, я пока даже не подозреваю, но, несомненно, в своё время нам всё будет разъяснено. Имеются ли у тебя, Оливин, друзья, которых нет больше с нами?

– По-моему… по-моему, нет.

– Мой приёмный сын, Крайт, ныне мёртв… возможно, тут речь о нём. Или о ком-либо вроде моей покойной подруги Склеродермы. Хорошо. Поживём – увидим.

Вздохнув, он вновь заглянул в книгу.

– «Скоро на плачущих сон, усладитель печалей, спустился». По-видимому, после мы будем спать, Оливин… знаю, вы, хемы, тоже порою спите. Ты нынче ночью спать собираешься?

– Если ты так… Если ты так велишь.

– Не я велю – боги! Так что хотя бы подумай… уж я-то наверняка посплю, буде возможность представится.

– Отец велел мне спать, когда… Отец велел мне спать, когда уходил.

– Но ты не послушалась?

– Вон… вон там, – ответила Оливин, указав на окно. – Где можно… Где можно глядеть наружу?

– А я и не знал, что ты можешь спать стоя.

– Если мне есть, к чему… Если мне есть, к чему прислониться. Но я увидела… Но я увидела тебя.

– Внизу, на улице. Зоркие же у тебя глаза.

В глухом, дребезжащем голосе Оливин послышались слёзы.

– Я не могу закрыть… Я не могу закрыть их. А… А остальное?

– Да, ты права. Мой долг – истолковать речение богов, а не судачить о том, кто как привычен спать.

Вновь заглянув в Писание, он перечёл стих ещё раз и захлопнул книгу.

– Та-ак, а вот это отнюдь не просто… и, очевидно, отражает заботу богов на наш счёт. «Ночи была уж последняя треть, и созвездья склонились. Тучи сбирающий Пас неожиданно ветер свирепый с вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю…»

– «Созвездья»… «Созвездья», патера?

– Фигуры, составленные из крохотных огоньков в ночном небе, – рассеянно пояснил он. – Из звёзд. От нас, с Синего, они видны превосходно. Здесь звёзды, в некотором смысле, есть тоже, только тебе не видны, поскольку находятся за пределами, вне сего круговорота. Да, Оливин, сложный же стих нам ниспослан! К чему бы это упоминание о звёздах, тогда как мы вершим жертвоприношение в Круговороте Длинного Солнца?

Оливин замерла, не сводя с него глаз, и он, пусть даже не в силах различить выражение лица собеседницы, почувствовал: она ждёт, надеется…

– По-моему, они – так называемая сигнатура, то есть знак, символ, которым обозначает себя бог, удостоивший нас речения. Чаще всего сигнатурами служат образы зверей либо птиц. Для Иеракса, к примеру, стервятник, для Фельксиопы – лань…

– Но там же нет… Но там же нет ни одного…

– Действительно, нет. Никакой живности в нашем стихе не упомянуто.

Борьба с собственной совестью заставила его замолчать без малого на полминуты.

– Честности ради должен заметить: настоящий авгур сказал бы, что стих сей ниспослан Пасом. Прежде всего, у нас здесь его образок, а во-вторых, ниспослателем либо ниспослательницей пророчества обычно считается божество, упомянутое в стихе по имени. Однако это вовсе не всегда верно, и в нашем случае, на мой взгляд, не так. Звёзды, на первый взгляд кажущиеся столь неуместными, находятся, как я уже говорил, за пределами сего круговорота. Таким образом, их, предметы, находящиеся вне – и только вне – его пределов, вполне можно счесть сигнатурами Иносущего, как, безусловно, и в одном давным-давно привидевшемся мне сновидении.

На этом он замолчал в ожидании возражений, но Оливин не возразила ни словом.

– Да, в тот раз я видел во сне лошадей, а лошади считаются сигнатурами Сциллы, но мне даже в голову ни разу не приходило, что сон ниспослан ею, так что… так что давай посмотрим на звёзды. Мы с женой в молодости нередко любовались ими…

Улыбнуться ему, невзирая на все старания, не удалось.

– Итак, «созвездья склонились». То есть склонились к закату. Представь себе необъятную лазурную равнину неба, дневного неба, каким оно видится с Синего… Кстати заметить, лазурь – также оттенок синего.

Оливин кивнула.

– Поскольку звёзды клонятся к закату на Синем, я вижу в сём предостережение: влияние Иносущего там уменьшается, слабнет, пусть даже Синий также находится за пределами этого круговорота.

– А это… А это плохо?

– Для живущих там, вне всяких сомнений, плохо, и, кажется, я догадываюсь, отчего так происходит. Один из боженят, явившийся ко мне минувшей ночью, сказал мне, что новые поселенцы на Синем и на Зелёном более не нужны: отсюда их, дескать, улетело достаточно, а все, кто ещё здесь, здесь пускай и останутся.

– Я не знала… Я не знала об этом.

– Всё верно, об этом знают считаные единицы. Мне было велено передать его распоряжение всем и каждому, но я этого не сделал… по крайней мере, пока.

На этом он снова ненадолго умолк, вспоминая Новый Вирон с Пахароку.

– Видишь ли, Оливин, у нас, на Синем, почтения к богам исчезающе мало. Благочестие не на высоте, а посему не на высоте и порядочность. Нашим богом стало богатство – земли, карточки, золото. Хоть какую-то толику богобоязненности проявляют лишь последние, новоприбывшие поселенцы, привёзшие её с собой. Однако на Синем они чаще всего вскоре теряют её, а Иносущий, мало кем признаваемый даже здесь, там практически позабыт.

– Не плачь… Не плачь, патера…

– Я-то корил, упрекал себя в том, что не воздавал ему должного, что оказывал ему почтение хорошо если раз в году, однако никто более, даже мои сыновья… впрочем, неважно всё это, – подытожил он, утирая лицо широким рукавом риз. – Но твоя мать, Оливин, должен отметить, почитает богов до сих пор.

– Ты знаешь… Ты знаешь её?

– Ещё бы! Незадолго до отбытия на Зелёный я виделся и разговаривал с ней. Только всё не решался рассказать об этом тебе, поскольку… поскольку…

Потянувшись к нему над тряпицей, Оливин крепко стиснула его руку тонкими жёсткими пальцами, покрытыми чем-то, с виду похожим на человеческую кожу.

– Поскольку она ослепла.

Пальцы Оливин разомкнулись, тонкая металлическая рука, упав вниз, повисла вдоль тела.

– В остальном с нею всё благополучно, и я… я абсолютно уверен: зная о твоём существовании, она непременно попросила бы передать, что любит и помнит тебя. Однако сейчас она слепа, как и мой друг, Свин. Сказать правду, порой я думаю: быть может, Свин послан мне именно для того, чтоб я не забывал о твоей матери.

Умолкнув, он подождал ответного замечания, хоть словца, но Оливин промолчала.

– Уверен, ты скажешь, что так покарали её сами боги, – откашлявшись, продолжал он. – Такова, дескать, кара богов за то, что она, повинуясь божественной воле, бросила тебя… однако я люблю её всё равно. Люблю и невольно жалею. Так вот, она дала мне с собой один из собственных глаз – ослепший, конечно же, однако дала она его мне, чтоб я, добравшись сюда, смог найти для неё пару исправных. Увы, я его потерял. По крайней мере, в кармане его более нет.

На этом он снова умолк, и безмолвие Дворца Кальда окружило, окутало их обоих.

«Но ведь кто-то здесь наверняка есть, – напомнил он себе самому. – Повар на кухне, садовник, встретившийся нам в саду… да и нынешний кальд, Бизон, с майтерой Мятой, отрёкшейся от обетов, чтоб стать ему женой, тоже живут в этом высоком безмолвном здании».

Бесспорно, бесспорно, однако дворец словно вымер: казалось, что воистину живых вокруг нет, что даже закутанная в мешковину собеседница в действительности не жива, что здесь, во дворце, и находится средоточие запустения, распространившегося на весь Вирон.

– Потерял… Потерял его?

Глухой, дребезжащий голос с тем же успехом мог оказаться посвистом ветра в дымоходной трубе.

– Да, так и есть, – вспомнив о незавершённом толковании, ответил он. – Полагаю, он остался там, на Зелёном, вместе с… – Тут он хотел сказать «вместе с моими костями», но в последний момент передумал. – Вместе с моим колечком и прочими вещами.

Закутанная в мешковину собеседница его словно бы не расслышала.

– Понимаешь, он всё равно уже никому бы не пригодился. Ни ей, ни кому-либо ещё. Она хотела, чтоб я взял его с собой в качестве образца, дабы не ошибиться в поисках.

– Мне… Мне повезло.

– Прошу прощения? – усомнившись, не ослышался ли, переспросил он.

– Я не слишком исправно работаю… Я не слишком исправно работаю, патера.

– Все мы не без изъянов. Однако хромая нога либо ещё что-нибудь в том же духе – куда как лучше, чем… чем предрасположенность к злу.

– Но мои глаза… Но мои глаза в полном порядке. Я могу… Я могу видеть. Ты сам… Ты сам сказал. Это ведь везение… Это ведь везение, верно?

– Да, разумеется, верно. Но ты, Оливин, позволила мне снова отклониться от главного – от стиха, выбранного для нас божеством – то есть, как полагаю я, Иносущим. Там есть двоеточие. Известно ли тебе, что такое двоеточие? Не точка, не точка с запятой, но именно двоеточие? Две крохотных точки, одна над другой?

Оливин не ответила, и он сбивчиво, путаясь в мыслях, продолжил:

– Двоеточие, Оливин – весьма выразительный, веский знак препинания, причём в Писании двоеточия встречаются крайне редко. И, на мой взгляд… разумеется, это только догадки, однако же, на мой взгляд, поставлен он здесь, дабы отделить строку о склонившихся созвездьях от следующей строки таким образом, чтобы мы поняли: речь идёт не об одном – о двух круговоротах. Видишь ли, на самом деле Синий и Круговорот Длинного Солнца, если взглянуть на них с точки зрения Иносущего, действительно подобны паре точек. Верхняя – сей круговорот, поскольку он дальше от Короткого Солнца, а нижняя – Синий.

Откашлявшись, он задумчиво поднял взгляд к потолку.

– Книгу я уже закрыл, но, сдаётся мне, процитировать стих всё ещё могу без ошибок. Говорилось там: «Тучи сбирающий Пас неожиданно ветер свирепый с вихрем неслыханным поднял и скрыл под густейшим туманом сушу и море. И ночь ниспустилася с неба на землю». Неслыханным вихрем вполне можно назвать самого Паса, поскольку художники не раз придавали ему такой образ. На древнейших его изображениях он представлен в облике ураганного смерча.

– Я об этом… Я об этом не знала. А тот, другой… А тот, другой?.. Тебе не хочется, чтоб я называла его по… Тебе не…

– Ты хочешь спросить, не изображали ли в образе вихря и его?

Оливин кивнула.

– Нет. Однако вопрос, если вдуматься, весьма и весьма толковый. Пасу принято придавать облик человека о двух головах либо вихря, следовательно, с точки зрения логики мы вправе предположить, что ему, изображаемому в виде человека о четырёх ликах, также могли придавать облик ветра… но нет, это не так. Обычно пишущий, не решаясь вывести на бумаге его имя – что происходит нечасто, ибо написано о нём очень мало, – попросту заменяет имя знаком сложения, крохотной прямой чёрточкой, пересечённой накрест другой. Полагаю, сейчас этот знак принято считать благословением от сего бога, но изначально он вполне мог являть собою просто рисунок наподобие пояснительного чертежа. По-моему, о том, что этого бога принято связывать с перекрёстками, я уже говорил.

– Да, я… Да, я понимаю.

– Однако мне вспомнилась весьма интересная притча о другом боге в образе ветра, возможно, имеющая некоторое отношение к рассматриваемому нами стиху. Возжелал один человек свидеться, так сказать, с Иносущим. Молился об этом, молился, и вдруг поднялась страшная буря. Поначалу подумал он, что эта буря и есть божество, возрадовался, разразился ликующим криком, но буря лишь бушевала всё сильней и сильней. Струи дождя хлестали его, точно град, а град – точно камни. Ещё немного, и со всех скал окрест хлынули потоки воды, выворачивая с корнем деревья, в вершину горы, на которой он стоял, ударила молния. Охваченный ужасом, он поспешил укрыться в нашедшейся неподалёку пещерке, чтоб переждать ненастье. Со временем буря, наконец, унялась, на смену ей явилось солнце да лёгкий, нежнейший ветерок. Этот-то лёгкий нежный ветерок и был богом, с которым тот человек жаждал свидеться.