Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 149 (всего у книги 369 страниц)

С этим он бросил взгляд на часы над крохотным камином селларии.

– Так вот, сию вылазку я предпринял, дабы сообщить патере Шелку… Видишь ли, драгоценнейшая моя, я ужасно себялюбив. Да-да. Даже после того, как потратил полжизни, стремясь… э-э… к безгрешности. Отчего и пожелал сообщить ему обо всем лично. Патера, отныне тебе не придется трудиться здесь одному. Я ведь… э-э… уже говорил, что твои старания не остались незамеченными, э? Ну а сейчас я могу сказать более, как… э-э… вне всяких сомнений, и велит долг. Да. Один из наших аколуфов, молодой, полный сил авгур, лишь по весне сего года завершил обучение с отличием… м-м… как и ты сам, патера. О чем мы… э-э… прекрасно, прекрасно помним. Удостоенный, как я собирался сказать, награды за успехи в иерологии… он прибудет сюда завтра поутру. Уверен, ты с радостью поведешь сего многообещающего неофита теми же путями, каковые сам прошел с честью. Спален у вас там, наверху, кажется, две? Будь добр, распорядись приготовить для патеры Росомахи наименее… э-э… авантажную.

Поднявшись, Ремора протянул Шелку руку.

– Ну что ж, патера, душевно рад… душевно рад. Знакомство с тобою для меня немалая честь. Как жаль, что оно столь прискорбно запоздало… столь долго откладывалось, причем откладывалось мною самим, но этакое самоотречение должно когда-нибудь завершиться, э?

Прибегнув к помощи одолженной Кровью трости, Шелк тоже поднялся на ноги, и оба обменялись церемонным рукопожатием.

– Моя драгоценнейшая… прошу прощения за необходимость прервать твою беседу с… э-э… духовным наставником. С сим благочестивым юным авгуром. Искренне сожалею. Уверен, наш небольшой тет-а-тет не мог представлять для тебя особого интереса, однако…

– О, вовсе нет! Напротив.

Улыбка Синели вполне могла оказаться искренней.

– Однако он оказался недолгим. Весьма… э-э… лаконичным. Итак, благословляю тебя, что бы тебя ни тревожило, – объявил Ремора, осеняя Синель знаком сложения. – Благословляю тебя, дочь моя, Наисвященнейшим Именем Паса, Отца Богов, и Супруги Его, Божественной Эхидны, и Сыновей Их, и Дочерей, сей день и во веки веков, а особо же – именем старшей из чад их, Сциллы, Покровительницы Нашего Священного Града, Вирона!

– Кстати, новый владелец, – не без волнения сообщил Шелк Реморе, – настаивает на том, чтобы все деньги сверх расходов на мантейон неукоснительно передавались ему. В свете выяснившегося сегодня, во время жертвоприношения – а Твое Высокопреосвященство просто не может оставаться о сем в неведении…

Ремора, крякнув от натуги, приставил к стене тяжелый засов.

– Здесь у тебя, патера, очень многое нуждается в починке. В починке, либо в замене, либо… э-э… в приумножении. Особенно то, чем не удосужится озаботиться этот Мускус. Вот, например, твой собственный… э-э… м-м… гардероб, а? Я бы на твоем месте с него и начал. И вообще, тебе необходимо… м-м… многое. Множество всевозможных вещей. Что же до остального… насколько я понимаю, счетами ты ведаешь сам? Значит, вне всяких сомнений, сумеешь отыскать немало прекрасных применений этим… э-э… не более чем предполагаемым излишкам. Вдобавок, по-моему, вам задолжали различные суммы. По крайней мере, именно так мне… э-э… то есть нам с Его Высокомудрием дали понять.

Негромкий щелчок, и дверь затворилась за его спиной.

Орев присвистнул:

– Человек… сквер-рный!

Синель протянула руку, и птица немедля вскочила на ее запястье.

– По сути, нет, Орев. Человек этот попросту крепко влюблен в собственные мудрствования.

С этим она едва уловимо, одними лишь уголками губ улыбнулась Шелку.

– И все это из-за единственного явления какой-то второстепенной богини! Богини, не числящейся среди Девятерых, – кажется, как-то так ты выразился там, в мантейоне? По-моему, да.

Шелк, опустив на место засов, повернулся, намереваясь ответить, но собеседница предостерегающе вскинула кверху ладонь.

– Я знаю, что ты собираешься сказать, патера. Не нужно. Молчи. Мое имя – Синель. Прими сие за данность, не подлежащую ни обсуждениям, ни оговоркам. Звать меня надлежит Синелью, даже когда мы одни. И держаться со мной также надлежит как с Синелью.

– Но…

– Поскольку я и есть Синель. На самом деле ты не понимаешь в подобных вещах ничего, сколько бы ни учился. Будь добр, сядь. Нога у тебя болит, я знаю.

Шелк рухнул в любимое кресло.

– Кроме вот этого, первого – вот этой неправды, – ты хотел сказать что-то еще. Что? Говори.

– Боюсь, второе может оскорбить тебя, хотя я не имею в виду ничего оскорбительного… – Замявшись, Шелк нервно сглотнул. – Видишь ли, Синель, в разное время ты… говоришь очень по-разному. Вчера, у Орхидеи, разговаривала как девушка, росшая на улице, не умеющая читать, но нахватавшаяся от людей образованных кое-каких речевых оборотов, а грамматические принципы постигшая интуитивно. Сегодня, до появления Его Высокопреосвященства, нередко сбивалась на шпанскую музыку, как Чистик. А после его прихода превратилась в девушку весьма культурную и образованную.

Улыбка Синели сделалась несколько шире.

– Неужто ты требуешь от меня оправдать манеру разговора с тобою, патера? Не слишком-то учтивое требование… особенно от человека, облеченного духовным саном.

Шелк помолчал, потирая щеку. Орев вспрыгнул с запястья девушки на плечо, а оттуда перемахнул на обшарпанный библиотечный столик возле кресла Шелка.

– Заговори ты с Его Высокопреосвященством, как говорила со мной, – прервав затянувшееся молчание, начал Шелк, – он решил бы, что я нанял тебя на вечер, или подумал еще что-нибудь в том же роде. Дабы уберечь меня от конфуза, ты поступилась своей истинной натурой. Увы, я не нахожу слов, чтоб поблагодарить тебя за сие по достоинству… Синель.

– Ты произнес мое имя словно учтивую ложь. Уверяю тебя, оно истинно.

– Но если б я воспользовался другим именем… мы оба знаем каким… разве оно не оказалось бы истинным в той же мере? – возразил Шелк.

– По сути, нет. Куда менее, чем ты думаешь. К тому же это привело бы к нескончаемым трудностям.

– Сегодня ты гораздо красивее, чем вчера, в заведении Орхидеи. Об этом сказать мне позволено?

Собеседница кивнула в знак одобрения.

– В то время я не старалась… а если и старалась, то не слишком. Спустя рукава. Мужчины думают, будто все дело в телосложении, помаде да туши, но многое, очень многое зависит от… от совершенно других вещей. Глаза, губы, манера двигаться. Верная жестикуляция. Ты, Шелк, тоже проделываешь все это… неосознанно. Смотрю на тебя и любуюсь. Любуюсь, пока ты не видишь…

Зевнув, она потянулась, да так, что ее платье едва не затрещало под натиском полных грудей.

– Вот видишь? Не слишком красиво, да? Хотя он любил, когда я зеваю… руку мне целовал. Порой я нарочно так делала. Просто ему на радость. Столько удовольствия… Да, Шелк, сегодня мне нужно где-то заночевать. Шелк, Шелк… какое чудесное имя! Всю ночь хотелось его произнести. Чаще всего имена отвратительны, но… Ты мне поможешь?

– Разумеется, – подтвердил Шелк. – Я твой раб.

– Синель.

Шелк вновь сглотнул.

– Да, Синель. Я помогу тебе всем, чем сумею. Заночевать здесь ты не сможешь, но мы непременно подыщем что-нибудь лучшее.

Внезапно его собеседница вновь сделалась той самой девушкой, с которой он познакомился у Орхидеи.

– Об этом мы еще поговорим, но сперва нужно обсудить дела поважнее. Ты понимаешь, с чего к тебе приходил этот мерзкий тип? И с чего к тебе шлют аколуфа? И с чего этот мерзкий тип со своим Пролокутором собираются забрать у Крови обратно твой мантейон?

Шелк, помрачнев, кивнул.

– Признаю, порой я крайне наивен, но отнюдь не настолько. В какой-то момент даже едва не предложил ему оставить притворство.

– Уверена, он вмиг показал бы зубы.

– Это уж точно, – глубоко, облегченно, но и с нешуточным отвращением вздохнув, согласился Шелк. – А аколуф послан для пригляда за мной, не иначе. Хотелось бы выяснить, как он провел лето…

– Думаешь, он – протеже Реморы? Что-нибудь в этом роде?

Шелк вновь кивнул.

– Скорее всего, помощник его протонотария. Не сам протонотарий: с тем я знаком, и зовут его не Росомахой. Поговорить бы с другими авгурами из его класса… возможно, они смогли бы сказать точно.

– Шпионаж за шпионом? – улыбнулась Синель. – Ладно. По крайней мере, твоему мантейону ничто не грозит.

– А вот это – еще как сказать. Не слишком мне верится в способность Его Высокомудрия надавить на Кровь, что бы об этом ни думал, что бы ни говорил Его Высокопреосвященство. Влияние Капитула на Аюнтамьенто осталось в прошлом, и это известно каждому, хотя сегодняшняя теофания Владычицы Киприды может изрядно поправить дело. Да и к тому же…

– Да? Что еще?

Синель погладила Орева по спине. В ответ птица, вытянув шею, потерлась о ее плечо багровым клювом.

– Во-вторых, если Кровь их и послушается, я здесь надолго не задержусь. Меня, вероятней всего, переведут на какую-нибудь чиновничью должность, а мантейон достанется этому патере Росомахе.

– Угу. Горжусь тобой, – хмыкнула Синель, не сводя взгляда с птицы. – Значит, мое предложеньице тебе еще интересно?

Шелк стиснул увенчанную головой львицы трость, одолженную Кровью, обеими руками, словно вознамерившись переломить ее пополам.

– Это какое же? Шпионить в пользу врагов Вирона? Ну уж нет! Нет… разве что по твоему приказу. И еще, Синель… ты сейчас вправду Синель?

Собеседница без тени улыбки кивнула.

– Так вот, Синель, тебе я продолжать эти проделки не позволю тоже. Оставим вопросы лояльности в стороне: прежде всего я не могу допустить, чтоб ты всерьез рисковала жизнью.

– Сердишься. Нет, Шелк, я это не в упрек… хотя холодная голова куда лучше. О нем… вы зовете его Пасом… кто-то однажды сказал, будто он вечно охвачен холодной яростью. Нет, Шелк. Не вечно, – заверила собеседница, облизнув губы. – Неправда это, однако от правды недалеко. В итоге он стал повелителем всего… круговорота. Нашего круговорота, куда больше этого, да с какой быстротой! Всего за несколько лет. Никто и поверить не мог…

– Пожалуй, с холодной яростью у меня плоховато, – признался Шелк, – однако попробовать можно. Я собирался спросить: ну, скажем, выйдет все по-нашему, и что дальше? Допустим, мы получили от доктора Журавля двадцать шесть тысяч карточек для передачи Крови. Весьма сомневаюсь, что это возможно, но – ладно, допустим. Какая и кому, помимо Крови, от этого польза?

На время умолкнув, Шелк спрятал лицо в ладонях.

– Разумеется, мне следует желать Крови добра, как и всем остальным. Даже вламываясь к нему в дом с целью заставить его вернуть обратно наш мантейон, я, в числе прочего, хотел уберечь его, не позволить ему запятнать дух, распорядившись приобретением в низменных целях. Однако добыча для него денег, в которых он не нуждается, не принесет ему никакой пользы – напротив, может даже навредить.

Тут Орев вскочил ему на плечо, а как только Шелк, вздрогнув от неожиданности, поднял голову, ухватил клювом прядь его непокорных волос и потянул на себя.

– Видишь? Понимает, каково тебе, – негромко заметила Синель. – Рассмешить тебя хочет, если получится.

– Хорошая птица… очень, очень хорошая. Не в первый раз является ко мне по собственному почину.

– Ты ведь возьмешь его с собой, да? Даже если тебя переведут на ту самую чиновничью должность? Шелк… а уставы не запрещают авгурам держать при себе ручных зверей или птиц?

– Нет. Наоборот, позволяют.

– Значит, даже в таком случае не все будет потеряно.

Легко, невесомо поднявшись на ноги, Синель скользнула за спинку его кресла.

– Я тоже могла бы… немножко утешить тебя, Шелк. Сейчас же, если захочешь.

– Нет, – повторил Шелк.

В тесной селларии вновь воцарилось молчание.

– Но все равно благодарю тебя, – спустя минуты две, а то и более, добавил он. – Благодарю от всего сердца. Сказанное тобой не должно приносить мне облегчения, однако приносит, и я не забуду этого никогда.

– А знаешь, я ведь не премину воспользоваться твоей благодарностью.

Шелк церемонно кивнул.

– Надеюсь, не преминешь. И вовсе не возражаю.

– Тебе не нравятся девчонки вроде меня.

– Нет, ошибаешься.

Сделав паузу, Шелк на минутку задумался.

– Не нравится мне ваш род занятий – все то, что каждый вечер творится у Орхидеи, поскольку я знаю: подобные развлечения приносят каждому из их участников куда больше вреда, чем пользы, а в конце концов скверно сказываются на всех нас. Неприязни к тебе, или к Мак, или ко всем остальным я не испытываю никакой. Наоборот, ты мне по сердцу. Мне по сердцу даже Орхидея, и каждому из богов…

Тут он умолк бы, но поздно: слова сорвались с языка будто сами собой.

– И каждому из богов известно, как жаль мне ее было сегодня.

Собеседница негромко рассмеялась.

– Нет, Шелк, не каждому. Одному-двум, не больше. А ты думаешь, что все эти мужчины останутся холостыми, так как у них есть мы, и это тоже неверно. В большинстве они уже женаты, хотя вовсе того не заслуживают.

Шелк неохотно кивнул.

– Еще ты сам видел, как большинство из нас молоды. А что нас, по-твоему, ждет впереди?

– Никогда в жизни об этом не задумывался…

Пожалуй, тут он прибавил бы, что многие из них, скорее всего, гибнут подобно Дриадели, но вовремя вспомнил, кем заколота Дриадель.

– Ты думаешь, что все мы превращаемся в Орхидей либо умираем в страшных конвульсиях, перебрав ржави. Нет, чаще всего мы выходим замуж. Ты не поверишь, но так оно и есть. Выходим замуж за какого-нибудь малого, постоянно выбирающего нас. Так-то, Шелк…

С этим она погладила его волосы, и Шелку вдруг показалось, что, обернувшись, он ее не увидит, что пальцы, касающиеся волос, принадлежат призраку.

– А ты сказал, что не станешь, Шелк… потому что хочешь узреть бога. Кому-то… вчера? Да. А что скажешь сегодня?

– Сегодня… не знаю, – признался Шелк.

– Боишься, что я стану смеяться? Боишься оказаться неловким? Таковы все мужчины. Шелк… патера… боится моего смеха!

– Твоя правда. Боюсь.

– А смог бы ты убить меня, Шелк? Убить, боясь, что я стану над тобою смеяться. За мужчинами такое водится.

Ответил ей Шелк не сразу. Ее пальцы касались головы там же, где и пальцы Мускуса, однако Шелк знал: эти пальцы не причинят боли. Он ждал, ждал продолжения, но время шло, а тишину нарушало лишь отдаленное потрескивание дров, догорающих в кухонной плите, да частое тиканье часов на каминной полке.

– Значит, поэтому некоторые и бьют женщин, которых любят? Чтоб те не смеялись?

– Иногда.

– А Пас тебя бьет?

Смех собеседницы зазвенел серебристым ручьем, но над кем она смеется, над Пасом ли или над ним, – этого Шелк не понял.

– Нет, Шелк. Он никогда никого не бьет. Либо убивает, либо… либо пальцем не трогает.

– Но ведь тебя-то… тебя-то он не убил, – заметил Шелк.

Ноздри его снова защекотали ароматы духов и пудры пополам с прелым запахом платья, залежавшегося в сундуке.

– Не знаю.

Ответ прозвучал предельно серьезно, и понять его сути Шелку не удалось.

Орев, отрывисто свистнув, спрыгнул с плеча Шелка на стол.

– Она… здесь! Вер-рнулась! – прокаркал он, шмыгнув в тень сломанной лампы для чтения, а оттуда взвившись на шкаф. – Железная девочка!

Кивнув, Шелк поднялся и захромал к двери в сад.

– Кстати, – негромко пробормотала ему вслед Синель, – я вовсе не предлагала выведывать для Журавля тайны Вирона. Да и сама этим, думаю, заниматься больше не стану. Я предложила всего лишь вместе раздобыть для тебя денег у Журавля.

С этим она снова зевнула, прикрыв рот широкой, куда шире, чем у большинства женщин, ладонью.

– Похоже, денег у него уйма. Если не у него, то в его распоряжении, это уж точно. А если так, почему б нам не взять их себе? Сделайся ты владельцем этого мантейона – думаю, переводить тебя отсюда на чиновничью должность станет неловко.

Шелк, обернувшись, невольно разинул рот.

– Ну вот, теперь ты ждешь от меня хитроумного плана. А у меня его нет. У меня с планами вообще не очень, а сейчас я вдобавок устала так, что не до раздумий. Спать со мной ты не станешь, вот и подумай сам. И я тоже подумаю, только высплюсь сперва.

– Синель…

В дверь деликатно, негромко забарабанили стальные пальцы майтеры Мрамор.

– Это та ваша механическая женщина, Орев прав. Когда-то таких было гораздо больше. Как же их называют… «роботы»? «Роботники»?

– Хемы, – шепотом подсказал Шелк.

Майтера Мрамор вновь постучала в дверь.

– Не важно. Открой же, Шелк, пусть она меня видит.

Стоило Шелку отворить дверь, майтера Мрамор воззрилась на рослую, пламеннокудрую Синель с нешуточным изумлением.

– Патера меня исповедовал, – пояснила та ошеломленной сибилле, – а теперь мне нужно где-то заночевать. Думаю, оставлять меня на ночь здесь ему не захочется.

– Тебя?.. Нет, конечно же нет!

Казалось, майтера Мрамор округлила глаза, хотя произойти в действительности сие, разумеется, никак не могло.

– Я, – поспешил вмешаться Шелк, – рассудил, что вы с майтерой Розой и майтерой Мятой могли бы на одну ночь устроить ее в киновии. Свободные комнаты у вас, знаю, имеются. Как раз собирался отправиться к вам с просьбой… но ты, майтера, должно быть, прочла мои мысли.

– О нет, патера. Я всего-навсего хотела вернуть тебе тарелку, – пояснила майтера Мрамор, протягивая тарелку Шелку, – но… но…

– Ты оказала бы мне неоценимую услугу, – перебил ее Шелк, принимая тарелку. – Ручаюсь, Синель не доставит вам ни малейших хлопот, и, может статься, ты либо майтера Роза с майтерой Мятой сумеете дать ей совет-другой в тех областях, в какие мне, мужчине, вдаваться непозволительно… но, разумеется, если майтера Роза будет против, Синели придется искать ночлег где-то еще. Час уже поздний, однако я постараюсь найти семейство, которое согласится предоставить ей кров.

Майтера Мрамор смиренно кивнула:

– Я постараюсь, патера. Сделаю все, что смогу. Можешь не сомневаться.

– Знаю, знаю, – с улыбкой заверил ее Шелк.

С тарелкой в руке, прислонившись к дверному косяку, он замер на пороге, глядя им вслед. Майтера Мрамор в черных одеяниях и Синель в черном платье, столь схожие и в то же время столь разные, шли по короткой тропке не торопясь. Незадолго до того, как обе достигли дверей киновии, последняя, чуть приотстав, оглянулась и помахала Шелку рукой.

Казалось, лицо, мелькнувшее в полумраке, – отнюдь не лицо Синели и вовсе не обычное миловидное лицо, но лик – лик поразительной красоты…

Заяц ждал у входа в постройку для пневмоглиссеров.

– Ну все. Закончили, – сообщил он.

– А полетит?

Заяц только пожал плечами. Синяк на челюсти Мускуса он, ясное дело, заметил, но разговора о нем, будучи малым сообразительным, предпочел не затевать.

– Так полетит он? – повторил Мускус.

– Мне-то откуда знать? Я в них ничего не смыслю.

Едва достававший макушкой Зайцу до подбородка, Мускус шагнул вперед.

– Полетит или нет? Последний раз спрашиваю.

Заяц кивнул – вначале неуверенно, затем куда энергичнее.

– Еще бы. Полетит, куда денется.

– Откуда тебе, лохмать твою, знать, путт?

– Он сказал да. И тяжесть, сказал, подымет немалую. Уж он-то должен соображать: как-никак, пятьдесят лет мастерит их.

Мускус, не говоря ни слова, смерил подручного пристальным взглядом. Руки его замерли в воздухе у самого пояса.

– И с виду хорош, – отодвинувшись на полшага, зачастил Заяц. – Солидный такой. Идем, сам поглядишь.

Мускус, едва ли не с неохотой кивнув, направился к боковой двери, поспешно распахнутой Зайцем.

Жутких зеленоватых светочей, откликающихся на шум, из тех, что прихватили с собой (а то и вправду умели мастерить сами) первые поселенцы, в сарае для глиссеров, построенном совсем недавно, конечно же, не имелось. Просторное, будто пещера, помещение освещали свечи пчелиного воска да полдюжины ламп, заправленных рыбьим жиром, однако и слабый, тяжелый запах расплавленного воска, и вонь рыбы заглушал сильный, куда более пряный аромат спелых бананов. Мастер-змеедел, склонившись над творением своих рук, подтягивал почти невидимую нить, соединявшую между собой крылья размахом в десять кубитов.

– По-моему, ты говорил, он закончен, – заметил Мускус. – Совсем готов.

Мастер-змеедел поднял взгляд. Ростом он уступал даже Мускусу, однако в бороде его серебрилась обильная седина, а кустистые брови свидетельствовали о вступлении в предпоследнюю стадию человеческой жизни.

– Так и есть, – негромко, с легкой хрипотцой в голосе ответил он. – А тут подтянуть да там ослабить – дело обычное.

– Запустить его сможешь? Сегодня, сейчас же?

Змеедел кивнул:

– Если ветра хватит.

– Мускус, она ж ночью не полетит, – возразил Заяц.

– Но эта-то штука? Эта-то штука полетит?

Змеедел вновь кивнул.

– И с кроликом? Кролика она поднимет?

– Разве что маленького. Домашние кролики больно крупны. Такого большого не выдержит. Как я и говорил.

Мускус, рассеянно кивнув, оглянулся на Зайца.

– Сбегай, принеси одного из тех, белых. Чуть покрупнее самого маленького. Вот такого примерно.

– Так ветра же нет.

– Белого, – повторил Мускус. – На крышу сразу тащи.

С этим он кивнул старику-змееделу:

– А ты бери эту штуку и леер. И все, что может потребоваться.

– Тогда вначале разобрать придется, а после собрать там, наверху. Работы по меньшей мере на час. А может, и больше.

– Давай леер мне, – велел Мускус. – Поднимусь первым. Сам подождешь внизу, прицепишь его, а я подниму. А тебя Заяц на крышу выведет.

– Кошки, случаем, не на воле?

Мускус, отрицательно покачав головой, подхватил с верстака леерную катушку.

– Пошли.

Знойный вечер выдался на редкость тихим. Лес за стеной словно замер: ни скрипов, ни шорохов, ни даже легкого трепета листьев.

– Жди там, видишь? – распорядился Мускус, ткнув пальцем в нужную сторону. – Где три этажа. Я наверх.

Змеедел, кивнув, вернулся в сарай для глиссеров и завертел рукоять, отворявшую главные ворота, в три пневмоглиссера шириной. Поднятый с пола, новый змей показался ему изрядно тяжелым. Прежде он змея не взвешивал и теперь принялся гадать, сколько же в нем весу. Наверное, не меньше, чем в той боевой громадине с огромным черным быком, одной из первых его работ…

Да, этакую тяжесть не поднять никакому ветру слабей штормового!

С этими мыслями он двинулся вдоль посыпанной белым щебнем дорожки, пересек покатую лужайку и остановился с новым змеем в руках там, где указал Мускус. Ни Зайца, ни свисающего с крыши леера… Запрокинув голову, змеедел обвел взглядом узорчатые зубцы, окаймлявшие крышу, чернея на фоне яркой мозаики небесных земель, будто тот самый бык. Нет, наверху не обнаружилось ни души.

За спиной его, в некотором отдалении, нервно расхаживали по вольеру, предвкушая свободу, хозяйские кошки. Конечно, кошачьих шагов змеедел не слышал, но чувствовал, прекрасно чувствовал и когти, и огоньки в янтарно-желтых глазах, и голод, и разочарование. Что, если талосу велено выпускать их наружу, не дожидаясь распоряжений Мускуса? Что, если они уже на воле, крадутся, скользят сквозь кусты, готовясь к прыжку?

Что-то коснулось его щеки.

– Эй, там, внизу! Не спи! – донесся с крыши грудной, едва ли не женственный голос Мускуса.

Поймав леер, змеедел прицепил крохотный карабин на его конце к серьге уздечки и отступил назад, любуясь своей работой – воздушным змеем, быстро скользящим вверх вдоль стены из тесаного камня, подобием человека куда меньше, субтильнее любого из настоящих людей, со стрекозиными крыльями из легкой шелковой паутины.

Тут на лужайку выбежал Заяц с чем-то белым в руках.

– Дай-ка взглянуть! – крикнул ему змеедел.

Трусцой поспешив навстречу, старик принял от Зайца белого кролика и поднял зверушку за уши.

– Тяжел чересчур!

– Мускус велел этого принести, – буркнул Заяц, подхватив кролика.

– Не поднимет такого большого.

– Так ветра все равно нет. Ты наверх идешь?

Змеедел кивнул.

– Тогда пошли.

Войдя в главное здание виллы с черного хода, оба преодолели два лестничных пролета, с лязгом поднялись кверху по стальной винтовой лестнице, что двумя днями раньше привела Шелка вниз, и Заяц откинул крышку чердачного люка.

– У нас тут громадный стервятник жил, – сообщил он. – Иераксом звали. Помер на днях.

Запыхался мастер-змеедел здорово, однако ж счел необходимым неопределенно хмыкнуть в ответ.

Миновав черепичную кровлю, оба вскарабкались на крышу крыла. Здесь змееделу снова пришлось подержать смирного кролика и передать его Зайцу, влезшему наверх первым, а после, уцепившись за поданную Зайцем руку, взобраться следом.

Мускус, почти целиком заслоненный змеем, сидел на краю бойницы.

– Больше жизни! Целый час тут вас жду. Ты с ним бежать собираешься?

– Я собираюсь держать катушку, – ответил змеедел, – а бегать с ним может и Заяц. Только без ветра он не взлетит.

– Ветер есть, – возразил Мускус.

Змеедел поднял кверху смоченный слюной указательный палец. И вправду: здесь, в пятидесяти кубитах от земли, кое-какое дуновение чувствовалось, но…

– Слаб слишком, – проворчал он.

– Я чувствую, – парировал Мускус. – Чувствую, как его вверх тянет.

– Естественно, тянет, – приосанился змеедел, не в силах (да и не желая) сдерживать профессиональную гордость. – Мои все в воздух тянутся, но ветра-то маловато!

– Кролика привязывать? – спросил Заяц.

– Дай-ка взглянуть.

Поднятый Мускусом за уши, кролик протестующе пискнул.

– Это же самый маленький. Ты, путт, зачем самого маленького принес?

– Я их сам взвешивал! Клянусь, там целых два легче этого есть.

– Надо бы вниз его сбросить. А может, и тебя следом тоже.

– Ну хочешь, тех принесу? Принесу, сам посмотришь. Всех дел – на минуту.

– А если забрыкается и сорвется? А больше у нас таких маленьких не окажется? Кого тогда будем с утра запускать? – прорычал Мускус, возвращая кролика Зайцу.

– Еще две штуки есть, слизью Сциллы клянусь. Любым богом, лохмать его, поклянусь, каким пожелаешь. Стану я врать!

– Не кролик – крысеныш какой-то, лохмать его…

Мимолетный бриз взъерошил волосы змеедела подобно пальцам незримой богини. Казалось, если побыстрей обернуться, он хоть мельком, да сможет увидеть ее – Мольпу, богиню ветров и всех легких, воздушных созданий, ту самую, чьим верным поклонником старик оставался всю жизнь.

«Услышь меня, Мольпа, вели своим ветрам дуть посильнее! Не осрами, о Мольпа, того, кто чтил тебя с самого детства! Пара вьюрков с меня, будь уверена!»

– Привязывай, – рыкнул Мускус.

Заяц, присев, коснулся коленом разогретой на солнце смолы, захлестнул тельце злосчастного кролика первым шнурком и варварски туго затянул петлю.

– Живей давай!

– Остынь. Тут не видать ни рожна, лохмать его… Надо было фонарь прихватить.

– Да гляди, чтоб выпасть не смог!

– Порядок. Не выпадет.

Поднявшись на ноги, Заяц принял у Мускуса змей.

– Над головой поднять?

Змеедел, кивнув, поднял с крыши леерную катушку и снова послюнил палец.

– Куда бежать надо? Туда?

– Нет. Слушай внимательно. Бежать надо ко мне, против ветра… какой уж есть. Бежать так, чтоб ветер казался змею сильней, крепче, чем на самом деле. Если повезет, этот липовый ветер поднимет его на высоту, где вправду дует как следует. Иди вон туда, до конца – до конца, в самый угол. Пока идешь, я леер стравливать буду, а побежишь ко мне, подберу. Как только почувствуешь, что змей из рук поднимается, бросай его кверху. Начнет падать, лови.

– Он из городских, – объяснил Мускус. – В городе змеев не запускают.

Змеедел машинально кивнул, не сводя взгляда с Зайца.

– Держи за ноги, поднимай как можно выше. Бежать по команде.

– Вот теперь с виду как настоящий, – признал Мускус, – однако не знаю, достаточно ли. Дело-то будет днем, при свете, а видят они, лохмать их перелохмать, куда лучше нашего… только настоящее от липового не всегда отличают. Не думают об этом, как мы.

– Готов? – окликнул змеедел Зайца. – Пошел!

Длинноногий Заяц, сорвавшись с места, помчался к нему во весь дух. Крылья змея пришли в движение, легонько зашевелились, подрагивая на каждом шагу, будто змей, дай ему только волю, взлетел бы, подобно птице. На полпути вдоль длинной крыши Заяц разжал руки, и змей пошел вверх.

Мольпа! О Мольпа!

На высоте в два Зайцевых роста змей замер, какой-то миг повисел в воздухе без движения, качнулся вниз, едва не коснувшись крыши, поднялся вровень с головой Зайца и безжизненно упал на смоляную кровлю.

– Лови! – завизжал Мускус. – Сказано же было: ловить! Хочешь, чтоб он, лохмать его, шею свернул?

– О кролике беспокоишься? – хмыкнул змеедел. – Так у тебя еще есть, а завтра с утра хоть дюжину купить можешь. Я-то больше о змее думал. Сломается – на починку может уйти дня два, а если совсем не свезет, придется все начинать заново.

Тем временем Заяц подобрал змея.

– Кролик в порядке, – крикнул он. – Еще раз пробуем?

Змеедел отрицательно покачал головой:

– Вон ту стяжку подтянуть надо. Неси сюда.

Заяц послушно подошел к нему.

– Держи вот так, – проворчал змеедел, опускаясь на колено. – На смолу класть не стоит.

– А может, пневмоглиссер выкатить да на буксир его сзади? – предложил Заяц.

– Еще рискованнее. Если змей упадет, его поволочет по земле и разорвет в клочья, прежде чем затормозим, – пояснил старый мастер, одним касанием распустив нужный узел. – Думал же талреп сюда поставить, – сказал он Мускусу. – Зря не поставил, наверное.

– Поправишь, попробуем снова, – сообщил ему Мускус.

– Куда спешить? Может, к утру ветер окрепнет.

– Утром я собираюсь натаскивать Аквилу. И насчет этой штуки гадать да беспокоиться не хочу.

– Ладно.

Змеедел поднялся, снова послюнил палец и кивнул Зайцу, указывая в сторону дальнего края крыши.

На этот раз громадный змей пошел вверх уверенно, хотя змееделу казалось, что ветер стих вовсе. Одолев пятнадцать, двадцать, тридцать кубитов, он резко, под испуганное верещание пассажира, нырнул вниз, но после с превеликим трудом выровнялся, замер на месте.

– Спустится ниже крыши, дом перекроет ему ветер.

– В точности так, – терпеливо кивнув, подтвердил змеедел. – Вот и мне малость раньше та же самая мысль пришла в голову.

– Эй, ты зачем?! Зачем его вниз тянешь?! На этот раз он взлететь собирался!

– Нижний строп вытравить нужно, – объяснил змеедел. – Вон тот шнур, идущий от основания к серьге. Эй, вниз идет! Лови! – крикнул он Зайцу.

В руке Мускуса словно по волшебству возник иглострел.

– Так, ладно. Хватит. Продолжим завтра, с утра. Продолжим, когда ветер окрепнет, но уж тогда – гляди, чтоб полетел, да как следует полетел! Эй, старик! Слышишь меня?

Едва змей оказался в руках Зайца, змеедел отпустил рукоять леерной катушки.

– Вот где-то настолько, – как ни в чем не бывало продолжил он, показывая нужную длину на пальцах. – Видал, как он вниз клюнул? А спорхнул бы так на вашу крышу или на землю – наверняка расшибло бы его вдребезги.

Пока Заяц удерживал змея на весу, змеедел развязал нижнюю стропу уздечки и удлинил ее, насколько показывал.

– Подумал: вдруг пригодится, – пояснил он, – вот и оставил запасец.

– Сегодня рисковать больше не будем, – сказал Мускус Зайцу.

– Тихо!

Пальцы змеедела замерли, не успев затянуть узлом строп уздечки. Откуда-то издали, словно вздох, донесся ропот иссохшего леса – шелест охряно-желтой жухлой листвы, постукивание миллиона сухих ветвей о еще миллион… Старик повернул голову, напряг слух, словно слепой.