Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Той ночью, на шлюпе, мы могли бы развести в ящике с песком костер или зажечь фонарь, но ничего подобного не предприняли. Тьма, всеподавляющая громада подступавшего вплотную леса, стремительность зловещей реки – все это создавало особую, ни с чем не сравнимую атмосферу, ни в какую не поддающуюся изображению чернилами на бумаге. Жители Затени верят, будто в каждой из их рек имеется собственный меньший бог, живущий на воде и под водой, правящий ею от истока до устья, в то время как река составляет самую его суть. В местных лесах также обитает великое множество меньших богов и богинь, не уступающих численностью лесному зверью, по большей части злокозненных и злопамятных. Той ночью, когда Взморник говорила со мною и с Жилой в кромешной тьме, мне то и дело казалось, будто здесь, с нами, на шлюпе, одно из этих божеств, а описать, как воспринимал происходящее Жила, не знавший ее в той же степени, что и я, мне не под силу вовсе.

– Помнишь, ты радовался, что я не могу утонуть? – начала она. – Помнишь?

Разумеется, я прекрасно об этом помнил.

– А я ответила, что жалею об этом…

Стоило ей умолкнуть, тишину нарушил странный, не слишком приятный скрип, показавшийся мне едва ли не оглушительным, но спустя пару секунд я сообразил, что Взморник просто почесывает Малыша за ухом.

– А ты подумал: жалеть, что я не могу утонуть, – глупость… но я вовсе не хочу утонуть. Утонувших я видела, наверное, куда больше, чем ты… видела, что творит с ними море, смотрела, как Матушка ест их, и сама ела.

После этого вокруг на протяжении двух дюжин вздохов не раздалось ни единого голоса – шепоты ветра с рекой не в счет.

– Да, не хочу, однако хотелось бы, чтоб могла, – ты ведь можешь. Думаешь, я смогу дождаться тебя в том поселении, где река в море впадает? Думаешь, Малыш сможет тебя там дождаться? Поживет в лесу до твоего возвращения, а после вернется к тебе?

– Нет, не думаю, – признался я, – хотя Малышу уже не раз удавалось меня удивить.

– Ну да, он же, по-твоему, не из настоящих людей. Он для тебя – все равно что Крайт, а Крайт, по-твоему, тоже не настоящий человек.

Я принялся объяснять, что вообще не считаю Малыша одним из людей, что Малыш, в отличие от Крайта и нас троих, – вовсе не человеческое существо. Не помню в точности, каким образом все это излагал, однако уверен, что изложил – хуже некуда. Что б я ни врал, в какие слова ни облекал бы ложь, Взморник здорово рассердилась.

– Нет, я вовсе не так говорила! Вовсе не так! Ты все мои слова выворачиваешь наизнанку, и так каждый день, хотя бы разок-другой, но обязательно, а я бы сделала что угодно, лишь бы покончить с этим!

– Прости, – сказал я. – Я не нарочно. Объясни лучше, что ты имела в виду, если не это?

– А она, – начал было Жила, – что, вправду?..

Однако Взморник оборвала его:

– А я говорила, что здесь, на борту, есть два человека, которых ты вовсе не считаешь людьми, – Малыш и Крайт. Ты не считаешь их за людей, но ошибаешься. Ошибаешься насчет обоих.

– Я для него, в общем, тоже никто, – проворчал Жила.

– Ничего подобного! – отрезала Взморник, повернувшись к нему озаренным студеным сиянием звезд лицом. – Ты тоже сейчас наизнанку все вывернул! Сразу видно, весь в папеньку!

Жила раскрыл было рот, однако, не в состоянии осилить услышанное, не издал ни звука.

– Ему, – продолжила Взморник, – другое не нравится… как бы это сказать… вещовость… вещность? Вот ты стараешься стать не столько человеком, сколько вещью, потому что думаешь, будто ему так хочется, а на самом деле все наоборот… Бивень?

Оклик ее прозвучал несколько мягче всего предыдущего.

– Да? Что?

– Объясни мне. Объясни нам обоим… что, по-твоему, человеку обязательно нужно? Что отличает людей от всех остальных?

Поначалу я только задумчиво пожал плечами, хотя она этого, возможно, не разглядела.

– Не знаю даже… наверное, никогда не задумывался об этом в достаточной мере. Майтера Мрамор определенно человек, хотя она и машина. Младенец – тоже человек, пусть даже говорить не умеет…

На этом я умолк, однако ответа от Взморник не дождался.

– Недавно ты говорила, что, по-твоему, это речь. Морская богиня разговаривала с тобой, и потому ты считала ее человеком – неважно, насколько она огромна и как выглядит, и в этом я должен с тобой согласиться. Теперь ты утверждаешь, что Малыш тоже человек, но ведь он разговаривать не умеет… и тут я просто не знаю, что тебе отвечать.

– Малыш – это вот он, твой гус? – уточнил Жила.

– Да. Мукор подарила. Саму Мукор ты, по-моему, ни разу не видел, но наверняка много раз слышал о ней от нас с матерью.

– Ну да. Она еще будто бы умеет… появляться рядом. Выглядывать из зеркал и всякое такое.

– Совершенно верно.

– Вроде меня? – задумчиво проговорила Взморник. – Скажи, Бивень, я очень на нее похожа?

– Нет.

– А она так делать умеет? – полюбопытствовал Жила.

– Кто, Взморник? – уточнил я, хотя вовсе не был уверен, что вопрос обращен ко мне. – Я, знаешь ли, об умениях Взморник не слишком осведомлен… раз говорит, что умеет, значит, умеет.

– Нет, не умею, – поправила меня Взморник, – но мне Мукор все равно напоминает меня.

– Ну некоторого рода сходство между вами имеется: с обеими я в доброй дружбе.

– Я слышал об этой Мукор с тех пор, как совсем мелким был, – вновь перейдя на шепот, заговорил Жила, – только думал, вы ее выдумали… а оно вон как обернулось. Оказывается, она живет не так далеко от нас. Когда я в поселение заглядывал – (под поселением имелся в виду Новый Вирон), – кто-то сказал: ты, мол, чародейку повидать собирался… то есть к ней, правильно? Запросто так, будто к Тамаринд в гости!

– Верно.

– А говорить Малыш очень даже умеет, – объявила Взморник. – И со мной, и с тобой говорит постоянно, просто ты внимания не обращаешь.

Малыш поднялся, встряхнулся и снова улегся на слани, прижавшись широкой щетинистой спиной к моим ногам, а голову примостив ко мне на колени.

– Ты вправду умеешь говорить, Малыш? – спросил я и почувствовал, как он кивает в ответ.

– А Крайт, по-твоему, вовсе… чудовище вроде ингуми. Нет, мне он тоже не нравится, неприятный какой-то… но все-таки – человек.

– Крайт – это тот мальчишка, на меня с виду похожий? – уточнил Жила.

– Да. Наш сын.

Тут бы мне следовало пуститься в объяснения, расставить все по местам, однако я промолчал. Снова вокруг сомкнулась, окутала нас тишина, нарушаемая лишь тихим посвистом ветра да шепотами речной воды, а я безмолвствовал, напрягшись всем телом, ожидая, что Жила вот-вот взорвется от ярости. По спине побежали мурашки, левая щека зарумянилась от стыда, испепеляемая его незримым взглядом.

– Отец?..

– Да? Что?

– Насчет Мукор. Она нас сейчас слушает?

– Откуда же мне знать? Вполне возможно, наверное, хотя и сомнительно.

– В вашей книге…

Уверенный, что нашей книги он отроду не читал, я не ответил ни слова, и вскоре Жила принялся объяснять Взморник, о чем у нас идет речь:

– В их книге патера Шелк то и дело гадал, нет ли рядом Мукор, и звал ее. Окликал по имени, а она, если была вправду рядом, как-нибудь отвечала. Попроси его, пусть сейчас ее позовет.

Я как раз гладил Малыша меж ушей; там рука Взморник и отыскала мою ладонь, и легчайшее прикосновение ее пальцев вновь взволновало меня до дрожи.

– Позовешь, Бивень? Если хочешь, конечно.

– Нет, – буркнул я. – Хочется Жиле позвать Мукор, так пусть сам ее и зовет.

Жила безмолвствовал.

– А Малыш – человек, – сказала мне Взморник. – Известно тебе об этом или нет, а он – человек. И я тоже.

– Ну в этом-то я ни секунды не сомневался.

– Уйдешь ты, оставишь нас – Малыш отправится туда, в деревья, искать еду… – Направленная в сторону леса, рука ее покинула мою ладонь. – Сейчас он разговаривает, вещи всякие подбирает, чтоб разглядеть. Ты говоришь «задние лапы», и он слушается. Велишь подняться – встает… к примеру, чтобы грести.

Я кивнул. Что правда, то правда, гребец из Малыша вышел хоть куда.

– И сам по себе он иногда, думая, что мы не замечаем, делает разное. Руками делает. Упражняется, понимаешь? Значит, в деревья уйдет кто? Человек уйдет. Настоящий. Только там он не останется человеком надолго.

– Если вы с Жилой согласитесь подождать меня в Уичотэ, как я предлагаю, он с вами остаться сможет, – проворчал я. – Так все и разрешится.

– Когда у самого конца этой воды поет море? Да, я ведь не рассказывала, каково мне пришлось после твоей смерти…

Жила шумно втянул ртом воздух.

– Я думала, он умер, – объяснила ему Взморник. – Совершенно была в этом уверена, так уверена, что не осмелилась близко подойти к его телу. Смотрела на него, долго смотрела, а он лежал, лежал и даже ни разу не шевельнулся. А когда стемнело, пошла я на берег, разделась, зашвырнула одежду в воду, заговорила с крохотными волнами… а волны катят, катят к берегу, поднимаются все выше и выше, лижут ступни, икры… колени… а вскоре, глядишь, уже посмеиваются над головой, однако утонуть-то я не могу…

Жила, поперхнувшись, закашлялся.

– Нравится тебе мясо?

– Хорошее, – учтиво заверил ее Жила, – только жуется очень уж долго.

– А ты просто кусай и проглатывай. Так лучше всего.

После этого разговоры сошли на нет. Если мы и говорили еще о чем-то, сказанного я не запомнил.

Стоило нам пройти чуть выше по реке и бросить якорь на середине для ночевки, Жила негромко позвал:

– Мукор? Мукор?

Только в тот миг я и понял, насколько его голос походит на голос Крайта. (Хотя, пожалуй, тут следовало написать: «как схожи определенные ноты их голосов».)

– Голос – в точности твой, – шепнула Взморник, коснувшись моего колена.

Долгое время пробыв вдалеке от этой неопрятной кипы исписанной бумаги, нынче ночью я хотел бы наверстать все мною упущенное, а уж затем уложить рукопись в сумку, к прочим вещам. Еще неделя, и дождям настанет конец, а может, дожди кончатся даже раньше: я расспросил крестьян, являвшихся на мой суд, и все они в один голос утверждают, что помнят годы, когда сезон дождей заканчивался примерно на неделю раньше обычного. Вполне возможно, он кончится еще до утра, хотя сейчас ливень бьет, хлещет в ставни с такой силой, что крохотные брызги проникают внутрь, образуя промозглый туман, оседают на подоконник, а с подоконника ручейками текут на ковер. Чтоб уберечься от сырости, пришлось даже сдвинуть с места письменный стол.

Дальше придется писать как можно короче. Времени на работу осталось крайне, исчезающе мало.

Как только дожди кончатся, Хари Мау всеми силами обрушится на врага: дождется флангового удара наемников и двинет наших бойцов в общее наступление. Победит – значит, мы выиграем эту войну, завершим ее одним ударом. Хари Мау станет героем, и я, повидав круговорот в достаточной мере, заранее знаю: гаонцы, все до единого, потребуют его в правители. Дабы отдать ему должное – нет, я не думаю, что он убьет меня. Знаю я его прекрасно, и ни коварства, ни неблагодарности и уж точно никакой кровожадности в его характере прежде не замечал. Убьют меня его друзья, а другом ему после победы станет каждый.

(Да-да, как обернулись дела в Вироне после нашей победы, я отнюдь не забыл.)

Разумеется, друзья будут рассчитывать на его помилование и, надо полагать, вовсе не разочаруются. Если мы победим, мне конец.

Если проиграем, тоже, и умру я, весьма вероятно, под пытками. В Хане таким образом умирают нередко, так с чего бы Набольшему обойтись со мной милосерднее, чем с собственными гражданами? Одним словом, победит Хари Мау или же проиграет, я обречен. Причем это еще не все.

Наши ингуми выполняют мои поручения постольку, поскольку я, как обещано, освобождаю их сородичей одного за другим (на данный момент освобожденных уже восемнадцать). С завершением войны я стану для них бесполезен, а если так, к чему им оставлять меня в живых? Напротив: умри я, и их драгоценная тайна останется тайной. (Знал бы Крайт, любивший меня и всеми силами добивавшийся моей любви, на что меня обрекает!) Да, я снова и снова обещал им показать места оставшихся захоронений, ныне укрытых под лавками, лотками торговцев и тому подобным, однако, выполнив обещание, считай, сам подпишу себе приговор.

Вечерню я послал купить мне лодку, объяснив, что лодка нужна для нашего разведчика, а для кого именно, сказать не могу. Как только она вернется, а во дворце все уснут, отправлюсь в путь. Боюсь, для дальних поездок верхом я еще чересчур нездоров, но управиться с небольшой лодкой, пожалуй, смогу. Надеюсь, смогу.

Должен управиться, иначе никак. Странное дело: снова на лодке, один… как будто не было в моей жизни ни Зеленого, ни целого Круговорота. Вновь на борт – и вниз, вдоль Нади, к морю!..

Вдумчиво перечитывать написанное прежде времени нет, но, кажется, я обещал себе самому (и тебе, дорогая моя Крапива, буде Иносущий когда-нибудь откликнется на мои молитвы) не заканчивать этой повести, пока не взойду на борт посадочной шлюпки вместе с Жилой и Крайтом. Вернее сказать, не заканчивать труд, пока мы не улетим из Пахароку… но, если описывать далее наш путь вверх по рекам, на его завершение, возможно, не хватит времени.

Да, точно, не хватит. Вечерня, исполнив порученное, может вернуться в любую минуту, расскажет мне, у какой пристани искать приобретенную лодку, затем я дам ей уснуть, выждав около часа… да, никак не более часа, а после покину Гаон навсегда.

Итак, прежде всего шлюпка, а уж затем от нее двинемся вспять, насколько получится.

* * *

Мест на борту хватило и мне, и Крайту, и Жиле. Для Взморник свободное место тоже нашлось, но мы с Жилой позаботились, чтоб на борт она не попала. К тому времени мы уже разобрались, что да как, и припрятали на себе оружие: Жила прихватил с собой охотничий нож, а я – пару длинных широких секачей, выменянных там же, в Пахароку, на две серебряные булавки.

Тут, наверное, нужно отметить, что покупал я их отнюдь не в ожидании схватки на борту шлюпки. (В то время я вовсе полагал, что на борт мы не попадем.) Думаю, я приобрел их – один для себя, другой для Жилы, – поскольку решил обзавестись подобным ножом, наткнувшись в море на плавучее дерево и будучи вынужден рубить его охотничьим ножом сына. Взглянуть на шлюпку я на момент обмена еще не успел и едва-едва оправился от потрясения, испытанного при виде Пахароку, каковой, в прискорбном невежестве, полагал поселением наподобие Нового Вирона либо Трехречья. Гард у них не имелось – только простая, довольно грубой работы рукоять из какого-то темно-бурого дерева, да широкий, но тонкий, довольно гибкий клинок. Эти ножи я связал веревкой, перекинул ее через плечо, так что один нож оказался на груди, а второй на спине, меж лопаток, и верхняя рубашка, которую Он-Загонять-Овцы выкроил для меня из куска грубой кожи, прекрасно укрыла оба.

Впоследствии их у меня отняли, а взамен я получил древний меч с черным лезвием, которым расчищал клоаку от трупов… но все это останется вне пределов, охватываемых сей повестью, если только я не получу позволения продолжить ее на собственной бумаге, с собственной бумажной мельницы на Ящерице.

Дай Иносущий, чтоб так оно и вышло!

Впрочем, нынче ночью подобная просьба кажется непомерной, пусть даже обращена к божеству.

Как же грохочут под струями ливня кровля и стены! Кто б мог подумать, кто бы поверил, что в круговороте столько воды?

Охотничий нож Жила спрятал, привязав его к бедру под брючиной. Положа руку на сердце, я полагал, что мой старый иглострел тоже до сих пор при нем. И с тем же успехом могу в сем признаться, так как это чистая правда. Я думал, что он соврал мне, как множество раз врал насчет множества прочих вещей, но нет: иглострел прихватил с собой тот путешественник, забравший нашу старую лодку и бросивший Жилу далеко в верховьях реки. На глаза он ни мне, ни Жиле с тех пор больше не попадался, но вскоре нас объединило желание, чтоб этот тип вместе с нами взошел на борт шлюпки, сохранив при себе оружие – то есть мой иглострел, как мы со всей возможной настоятельностью советовали всякому, отправлявшемуся в полет. Да, человеком он, вне всяких сомнений, был скверным, своекорыстным авантюристом, всегда готовым извлечь выгоду из тех, кого называл друзьями, и бросить их на произвол судьбы, как только это покажется более выгодным для него самого, однако большинство пассажиров, поднявшихся на борт, оказались людьми не менее, даже более скверными, причем многие – гораздо, гораздо хуже.

Да, здесь нужна полная ясность. Стоит ли считать ингуми, управлявших посадочной шлюпкой, чудовищами? Безусловно, однако мы были ничем не лучше.

Дождь перестал. После стольких дождливых дней это кажется чем-то сверхъестественным, хотя в сезон дождей ливни вовсе не льют с неба безостановочно. Если сезон еще не кончился, дождь через час-другой польет снова, а если кончился, дождя мы больше не увидим многие месяцы. Как бы там ни было, радуясь передышке, я распахнул окна настежь, и…

Орев вернулся! Только что поднялся я из-за стола, чтоб еще раз взглянуть на небо, а он спорхнул откуда-то сверху мне на плечо, перепугав меня до одури.

– Птичка… дома! – говорит, как будто отлучался всего на часок. – Птичка дома! Шелк… Хор-роший! Дома… Хор-рошо!

О, да, и еще как хорошо! Как же я рад вновь видеть его и знать, что, уходя отсюда, уйду не один…

Написав эти последние строки, я вынул из платяного шкафа свои старые черные ризы – те самые, украденные для меня Оливин; те самые, надетые мною к жертвоприношению в Великом Мантейоне по настоянию Его Высокомудрия патеры Наковальни. Не в них ли явлюсь я обратно в Новый Вирон, дабы сообщить о собственной неудаче? Похоже, да. А под них поддену расшитый драгоценностями жилет, и кольца с перстнями тоже оставлю себе: уж это-то я, по-моему, заслужил.

Удачи тебе, Хари Мау!

Удачи вам всем, добрые жители Гаона! Трудолюбивые, неунывающие, отважные, вы куда лучше многих народов из тех, что мне довелось повидать. Да улыбнется вам Квадрифонс, бог Перекрестков, и все прочие, новые и старые божества! Не сомневаюсь, вы им по сердцу.

Написав это, не могу не добавить, что то же самое в равной мере может быть сказано и о жителях Ханя. Да, ханьцы довольно сварливы, хлебом их не корми – дай, рассерчав, накричать на всех, кто подвернется под горячую руку (проявления этой черты я порой отмечал и у Вечерни), но это вовсе не значит, будто они злопамятны… скорее уж наоборот: переведут дух, рассмеются, все простят и вновь станут друзьями. Что ни говори, ханьцы заслуживают куда лучшей власти, чем власть Набольшего.

Заживут ли они лучше при Хари Мау? Вне всяких сомнений. Но, будучи вправду мудрым, Хари Мау назначит новым Набольшим кого-нибудь из их числа – человека, пользующегося всеобщим уважением, доброго, уравновешенного, пусть даже женщину, повидавшую жизнь, выучившуюся сдержанности и сочуствию… Надо бы написать об этом в оставляемом для него письме. Да, напишу обязательно.

Прислушивайся к Раджье Мантри, Хари Мау! Прислушивайся, но решения принимай сам, а он пусть думает, что ты ему доверяешь.

Вечерни до сих пор нет. Беседую с Оревом, облетевшим, если верить ему на слово, весь этот круговорот. Когда же мы умолкаем, я слышу Взморник – далекий, едва уловимый ухом напев, вторящий рокоту волн.

Пахароку, как и рассказывал Вейзер, – поселение кочевое. Впрочем, точнее будет сказать: целый кочевой, подвижный город, тень настоящего Града Пахароку, наверняка существующего где-нибудь в Круговороте по сию пору. Есть тут и горстка хижин, и горстка шатров, но все это – не Пахароку, и мало этого, местные жители косятся на них с неодобрением. Минутку, Крапива, позволь объяснить, о чем речь.

Прибыв сюда, мы с тобой, Мозг, Склеродерма с мужем и все остальные разорили, разграбили посадочную шлюпку, доставившую нас на Синий, а новое поселение, которое надеялись выстроить, нарекли в честь древнего города, где родились, но с течением времени основательно позабыли его. (Сам я прекрасно помню, как мы с тобой мучились, вспоминая названия некоторых улиц, пока писали нашу книгу, и ты, несомненно, тоже.) Мы зовем его Священным Нашим Градом Вироном – по крайней мере, так выражаются авгуры, благословляя нас, однако никакой святостью он, помимо того, что считается средоточием Виронской Веры, не блещет.

С Пахароку и его жителями дела обстоят совершенно иначе. Похоже, в Круговороте Длинного Солнца их город являл собою не столько город вроде Вирона, сколько культовый центр, место собраний в дни храмовых и мирских празднеств. У каждого и каждой из Девятерых там имелся роскошный каменный мантейон, бульвар для процессий наподобие нашей Аламеды, просторный общественный сквер либо площадь для отправления служб под открытым небом и так далее и тому подобное.

Сохранившие в сердцах глубокую привязанность к родному городу, местные жители не пожелали воссоздавать его здесь в хоть сколь-нибудь меньших масштабах, пусть даже выстроить нечто в равной мере масштабное им до сих пор не по силам. Вместо этого они с потрясающей воображение точностью воссоздали его план, не воссоздавая и даже не пробуя воссоздать для оного материальное воплощение.

Отсюда – «улицы», мощенные травой и папоротниками, пролегающие среди «зданий» и «мантейонов», представляющих собой всего-навсего вырубки, прогалины посреди леса, отмеченные знаками, практически незаметными для нас, чужаков. Соглашаясь побеседовать с нами, взрослые пахарокцы, к которым мы подходили с расспросами, рассказывали о воротах, стенах и статуях, в действительности не существовавших – по крайней мере, здесь, на Синем, – и описывали их в таких подробностях, словно сии величественные сооружения высятся прямо перед нами, включая сюда колоссальные изваяния Иеракса, Тартара и прочих богов, наделенных самыми диковинными эпитетами, служащие предметом странного, варварского поклонения.

Однако когда улицы чересчур загажены либо во время разливов реки, этот призрачный Пахароку, снявшись с места, перебирается еще куда-нибудь. По-моему, придумано великолепно. Вот наш родной Вирон изначально был выстроен на южном берегу озера Лимна. Со временем озеро отступало все дальше и дальше, но горожане упорно цеплялись за крылокаменные здания, возведенные Пасом, тогда как цепляться-то следовало за его идею, идею города у берега озера! Возможно, в этом единственном ошибочном решении коренятся многие (хотя, конечно, не все до единой) беды Вирона.

Послушайте меня, Бивень и Шкура! Послушайте вы, все мои призрачные читатели! Строения тленны, а вот идеи вечны. Люди во множестве отношений грубые, примитивные, жители Пахароку понимают это вполне, и в данном смысле намного, намного мудрее нас.

Раз уж я не пожалел времени на описание жителей Гаона и Ханя, позволь охарактеризовать тем же образом и население Пахароку. В моем описании ты уже повидала их, знакомясь с Он-Держать-Овцы и Она-Брать-Ягоды. В большинстве своем они невысоки ростом, частенько кривоноги, смуглы; черты их лиц грубоваты, резки, а волосы длинны, жестки и неизменно черны, если только годы не сделали свое дело либо голова пахарокца не обрита наголо, как у многих местных юношей и мальчишек.

Взморник жаловалась, что пахарокцы болтают без умолку, но по сравнению с нами они скорее довольно-таки молчаливы. Взрослые смеются только в разговорах с детьми, отчего я довольно долгое время считал, будто они начисто лишены чувства юмора, а это вовсе не так. Все они – и мужчины, и женщины – мускулисты, проворны в движениях, многие худы настолько, что каждый мускул виден отчетливо, словно с тела содрана кожа. Еще среди них распространена хворь, от которой вспухает горло. Поначалу я полагал, будто подвержены ей исключительно женщины, поскольку женщинами оказались первые несколько хворых, попавшихся мне на глаза, однако той же хворью страдал и Он-Держать-Огонь, и многие прочие из мужчин.

Несомненно, этого довольно, а может, даже многовато, но все-таки я добавлю сюда еще пару-другую подмеченных мною черт. В Вироне, Крапива, мы, мужчины, носим брюки, а вы, женщины, – платья. В Пахароку женщины нередко ходят в брюках, подобно мужчинам, а зимой, как мне рассказывали, платьев не носят вовсе. Погожими днями – и даже в такую погоду, которая нам с тобой показалась бы довольно холодной, – мужчина может расхаживать, прикрыв наготу лишь полоской ровдуги из шкуры зелюка, свисающей с узкого поясного ремня, а то и вовсе без одежды. Моются и мужчины, и женщины вместе, в реке. Это я видел однажды днем, когда вокруг несколько потеплело, а в небе ярче яркого засияло Короткое Солнце. Мы со Взморник присоединились к ним, и это показалось странным лишь одному совсем маленькому мальчишке, не считая множества заполонивших город чужаков.

Захотевший поесть чего-нибудь, Орев предоставил мне замечательную возможность пройтись по дворцу и убедиться, что все до единого спят. Бодрствующим я застал лишь часового у дверей в мою спальню. По-моему, мои черные ризы его удивили, однако он только слегка округлил глаза. Если б не рана, я, уходя, выбрался бы наружу через окно… хотя представить, как меня останавливает собственный же охранник, честно говоря, трудновато.

Положим, если Вечерня способна взобраться ко мне, спуститься вниз, за окно, я, пусть даже изрядно ослаб, как-нибудь да сумею. Дверь оставлю запертой на замок: пусть думают, что я нынче с утра разоспался. Постучаться ко мне до полудня, скорее всего, никто не отважится, а к тому времени я буду уже далеко. Увидишь, что моя повесть обрывается на полуслове, так и знай: Вечерня наконец-то вернулась с вестями о лодке, купленной по моему поручению…

Ах, нет, придется же еще подождать, дать ей время улечься в постель и уснуть!

– Др-рянь твар-рь! Сквер-рная, – напоминает Орев. – Твар-рь… летать!

Стало быть, где-то рядом, как в Пахароку, шныряют ингуми. Вечерню они, полагаю, не тронут, так как знают ее, но мысль, мысль-то какова! Если б мы попросту оберегали друг друга, все они остались бы в дураках, и даже хуже того… но нет, пищи ингуми хватает.

Высунувшись в окно, я принялся высматривать их, хотя пришел бы в ужас, заметив хоть одного. Азот у меня в сумке, рядом с принцессой Чурой. (Интересно, как ей нравится такое соседство?) Иглострела я так и не раздобыл, но, думаю, оружия у меня более чем достаточно. Меч, наверное, захвачу с собой тоже: не рубить же хворост на борту лодки азотом – утоплю ее вмиг. А когда меч не нужен, пускай лежит себе в лодке, если, конечно, Вечерне удастся ее подыскать. Эх, мне бы сейчас тот меч, с черным клинком, подарок Соседа!..

Да и лодку, конечно, хотелось бы подобрать самому. Вечерня наверняка – ну почти наверняка – выберет слишком большую: откуда ей знать, что Жила пересек западное море в лодчонке, едва поднимавшей меня с Крапивой и две три кипы бумаги?

Ну а если Вечерня вернется ни с чем, завтра вечером пошлю кого-нибудь другого. Может, Джали? Нет, старый Мехман, несомненно, справится куда лучше: ингуми в таких вещах совершенно ничего не смыслят, пусть даже пользуясь ими.

Впрочем, пользы мои ингуми нам принесли немало. Снести подчистую тот мост в верховьях реки, пустив вниз по течению груженые барки, – вот это мастерство! Набольший полагал, что, возя рекой щебень для новой дороги, ничем не рискует, однако его штурмовики, и без того голодавшие, голодают сильнее прежнего.

Опять-таки, роспуск слухов, рассылка ложных депеш… За это мы откопали сразу двоих, и, по-моему, не прогадали.

Словом, ингуми хитры… однако, как все хитроумцы, чересчур полагаются на собственную хитрость. Так вышло и в Пахароку, когда они позволили мне осмотреть посадочную шлюпку, даже не помышляя, что я, единственный из многих тысяч, способен опознать в ней шлюпку Чистика.

Точно так же порой происходит и здесь. Джали говорит, погибших пока что трое, но обо всех до единой потерях ей знать, разумеется, неоткуда.

Ну а в Пахароку первое предупреждение я получил от Взморник. Проснувшись и обнаружив, что она, вцепившись в меня, неудержимо дрожит, я шепотом спросил, в чем дело.

– Ночь… они охотятся…

Зубы ее стучали так, что я едва-едва разобрал ответ и подумал: «Наверное, сон скверный приснился». Честно признаться, мне самому ингуми столько раз казались попросту дурным сном, что я не слишком удивился бы, если б Крайт вдруг взял да исчез с восходом солнца. Пытаясь успокоить Взморник, я забормотал, что она долгое время, слишком многие годы провела под водой, что подводные твари, которых она привыкла бояться, здесь ее не достанут…

Но вдруг, насторожившись, поднял голову, сел, выполз из-под фордека и огляделся в надежде, что она последует за мной и увидит: бояться нечего. На одной из лодок в некотором отдалении виднелся человек, и мне показалось, что я узнаю в нем одного из тех, кто накануне днем показывал нам со Взморник, Жилой и Крайтом посадочную шлюпку – пожалуй, я даже окликнул бы его, если б не опасался перебудить окружающих, ночевавших, как и мы со Взморник, в лодках. Человек тот наклонился, чем-то негромко, глухо зашуршал, однако шуршание тут же стихло, и я, решив, что он всего-то навсего стаскивал сапоги, шепнул Взморник: бояться-де нечего, ничего страшного поблизости нет.

Следующий день – о нем-то я и упоминал чуть выше – выдался теплым, солнечным и, кроме того, оказался базарным днем. Мы со Взморник отправились на берег, еще раз взглянуть на невидимый город, пополнить запасы провизии и выменять кое-что нужное, по мелочам. Возвращаясь на шлюп, мы увидели два-три десятка местных мужчин, не говоря уж о целой толпе женщин с детишками, купающихся в реке, разложили приобретения по рундукам и присоединились к купальщикам. Однорукая светловолосая Взморник привлекла к себе немало внимания, а ребятишки (все до единого пловцы – хоть куда) были поражены, обнаружив, что ей удается – с одной-то рукой! – плавать гораздо быстрее самых быстрых из них.

Один ясноглазый мальчишка лет восьми-девяти полюбопытствовал, не отец ли я ей. В ответ я заявил: да, дескать, так и есть, и он крайне твердо известил меня, что чужеземным женщинам раздеваться прилюдно нельзя.

– Здесь тетя – да.

За этим последовала целая пантомима: мальчишка вдруг сделался девушкой, семенящим шажком прошелся передо мной, уперев руки в бедра, а после сдернул через голову воображаемое платье.

– Твой тетя – нет, нет!

Тут он скрестил руки на груди и грозно нахмурился.

Вначале все это напомнило мне о майтере Мрамор, точно так же сдернувшей облачение, дабы надеть его на Мукор, а после – как обгоревшая под солнцем во время вселения Сциллы Синель скандализировала патеру Наковальню, расхаживая голышом по подземельям. Я объяснил мальчишке, что нашим женщинам тоже случается ходить раздетыми, и рассказал понемногу об обеих. Тогда ему захотелось узнать, где живут майтера Мрамор с Мукор, и я, как мог, постарался объяснить, что их скала находится далеко, по ту сторону моря, которого он, впрочем, никогда в жизни не видел.