Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Подобно вам, мы оставили друзей и родных и свет Длинного Солнца ради этого нового, общего с вами круговорота. С радостью встретим и примем братьев своих у себя дома, если выпадет случай.

Нам сделать это хотелось давно. Хочется ли и вам того же?

Человек нашего поселения, Он-Держать-Огонь, долгое время трудился там, где высоко поднимает голову над деревьями наша шлюпка. Теперь серый человек говорит с Он-Держать-Огонь и с нами, и вот его слово: она готова полететь опять.

Скоро она поднимется на столбе большого огня и полетит как орел.

Мы могли бы прижать ее к брюху, но среди охотников так не заведено, а постелей из шкур у нас много. Пришлите человека полететь с нами. Пришлите женщину, если таков ваш обычай.

Только по одному от каждого поселения в этом новом круговороте, будь то он или она.

С нами тот, кого вы пришлете, вернется в наш старый дом среди звезд.

Шлите скорее. Шлите не больше одного. Мы мешкать не станем.

Слово наше перескажите другим.

Люди ПАХАРОКУ

Чего он стоит, этот старый пенал, привезенный мной из Вирона? Да ровным счетом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролет, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нем хранятся…

Ладно, хватит.

Да, хватит. Фантазии подобного рода уже у всех навязли в зубах.

Хранятся в нем сейчас два пера: третье я вынул. Пара лежала внутри, когда я отыскал этот пенал на пепелище нашей лавки. Третье, которым я все это пишу, не так давно обронил Орев, а я подобрал, сунул в пенал и забыл – и об Ореве, и о пере.

Еще в пенале лежит нож для очинки перьев и небольшая склянка чернил, полная почти на две трети: в нее я макаю перо. Видишь, насколько темней сделалась моя писанина?

Что мне действительно нужно, отчаянно нужно, так это факты, а фантазии… да катись они на Зеленый!

Зовут меня Бивнем.

Пенал мой точно таков же, какой имеется у любого ученика в моем родном городе, в Вироне, и, несомненно, во многих других: футляр из плотного картона, оклеенного черной кожей, латунная петля со стальной пружинкой и крохотная латунная защелка, удерживающая запертой крышку. Торгуя такими в лавке, мы запрашивали по шесть долек за штуку, но, если покупатель не ленился хоть малость поторговаться (а поторговаться покупатели вроде наших не ленятся никогда), отец уступал и за четыре.

И даже за три, если пришедший покупал что-то еще – скажем, десть писчей бумаги.

Кожа совсем обшарпана… Ладно, о фактах продолжу после, когда выдастся время: Раджье Мантри необходимо прочесть мне очередную нотацию.

* * *

Перечитывая написанное вчера, вижу, что начал писать безо всякого плана, совершенно не заглядывая вперед и, мало этого, не имея ни малейшего представления, чего хочу добиться и ради чего взялся за эту затею. Именно так у меня начинается любое дело в жизни. Наверное, мне требуется начинать, пока я не успел как следует поразмыслить над задачей. В конце концов, главное дело – начать, ну а далее главное дело – закончить… и труды я, как правило, завершаю куда хуже, чем начинал.

Сейчас весь мой труд еще там, в пенале. Бери чернила, плети из них нужные строки, и все дела.

Не подобрал бы я этого старого пенала там, где стояла когда-то отцовская лавка, – вполне возможно, до сих пор разыскивал бы Шелка…

Гонялся бы за фантомом, ускользнувшим от меня в трех круговоротах.

Может статься, Шелк уже здесь, на Синем. Я разослал письма в Хань и кое в какие другие поселения… словом, посмотрим. Посмотрим. Как же удобно, оказывается, иметь под рукой личных гонцов!

Ну а сам я ищу здесь, хотя, пожалуй, на весь Гаон, кроме меня, не найдется ни единого человека, не знающего, где его искать. Для поисков вовсе не обязательно необходимо движение. Возможно, рассудив иначе или приняв как данное, без раздумий, что, сидя на месте, ничего не найдешь, я и совершил первую, страшнейшую из совершенных ошибок.

Посему я, верный собственной клятве, продолжаю поиски. Расспрашиваю путешественников, пишу новые и новые письма, изымая из них одни факты и добавляя другие, сочетая лесть с угрозами в надежде, что то и другое побудит тот или иной городок прийти мне на помощь… и мой писец, вне всяких сомнений, думает, будто в эту минуту я составляю еще одно письмо подобного сорта, а как только закончу, ему, горемыке, придется с затейливыми пышными росчерками переносить мои излияния на тоненько выскобленную овечью кожу.

Чего нам здесь не хватает, так это бумажной мельницы – единственного дела, знакомого мне от и до.

Жаль, Орева со мной нет…

Но ладно. Теперь я знаю, чего задумал добиться, а значит, могу начинать. Начинать, но не с начала. Начинание с начала поглотит чересчур много времени и бумаги, не говоря уж о чернилах. Начать я собираюсь, когда соберусь, всего-то за день-другой до того момента, как поднялся на борт шлюпа и вышел в море.

Что ж, стало быть, завтра. Завтра, без спешки, поразмыслив, как наилучшим образом изложить изрядно запутанную историю долгих напрасных поисков патеры Шелка, моего идеала, авгура нашего мантейона в Квартале Солнечной улицы Священного Нашего Града, Вирона, во чреве Круговорота, во времена…

Во времена моей юности.

* * *

Помнится, в тот день дал трещину основной вал. Не успел я хотя бы высвободить его из ступиц, как на мельницу сломя голову ворвался один из близнецов – кажется, Шкура.

– Там лодка! Большущая лодка, к нам идет!

Я объяснил, что на лодке, видимо, прибыли желающие купить пару-тройку кип бумаги и с покупателями мать разберется не хуже меня.

– И Жила тоже здесь!

Больше затем, чтоб спровадить Шкуру с глаз долой, я велел ему сообщить обо всем матери, а как только он умчался, вынул из тайника иглострел и сунул его за брючный пояс, под подол замасленной рубахи.

Действительно, Жила расхаживал по берегу, вдоль кромки воды, с хрустом топча башмаками пурпурные, розовые, белоснежные раковины изумительной красоты. Увидев меня, он насупился, и потому я велел ему принести из шлюпа подзорную трубу – ту, что получше. Хватило б ему духу, ослушался бы наверняка… С полминуты мерились мы взглядами, а после он отвернулся и двинулся прочь. Я думал, уйдет вовсе – прыгнет в коракл, переправится на Большую землю, да там и останется на недельку, а может, на месяц, и этого мне, сказать правду, хотелось куда сильнее, чем получить подзорную трубу.

Прибывшая лодка действительно оказалась большущей. Точно помню, я насчитал по меньшей мере дюжину парусов. Несла она пару кливеров, по три паруса на каждой из высоких мачт, да еще стаксели. Я до тех пор в жизни не видывал лодки такой величины, чтоб стаксели между мачтами помещались, и ошибиться никак не могу.

Тут на берег воротился Жила с подзорной трубой. Спросил я, не хочется ли ему взглянуть на гостей первым, однако он только глумливо осклабился. Опять! Опять я забыл, что добром с ним в последнее время не сладить, дырявая моя голова! Неизвестно еще, что он выкинул, стоило мне, приставив подзорную трубу к глазу, отвлечься от него…

Труба у меня была добрая, будто бы дорпской работы, а жители Дорпа и моряки хоть куда, и линзы шлифуют прекрасно. (Мы в Новом Вироне тоже считаем себя мореходами не из последних, но линзы у нас не шлифует никто.) В трубу я смог разглядеть лица собравшихся у планширя. Смотрели они все до единого в сторону бухты Хвоста, куда их лодка, по всему судя, и шла. Борта ее выше воды были выкрашены в белое, а ниже – в черное, это я помню тоже.

Здесь, на Синем, море если не синее до такой степени, что хоть полотно в нем крась, то серебристое – ничего общего с зеленью волн озера Лимна на родине. Разумеется, я-то и к серебру, и к синеве местного моря давным-давно привык и, видимо, вспомнил о них только потому, что Гаон изрядно далек от морских берегов, но сейчас мне, сидящему над рукописью за предоставленным гаонцами рабочим столом, украшенным великолепными инкрустациями, кажется, будто в тот миг, сквозь линзы подзорной трубы, море предстало передо мной подобно чему-то новому, непривычному, будто некое волшебство, привезенное огромной черной с белым лодкой, сделало для меня новым весь Синий. Я нисколько не удивлюсь, если так оно и случилось, ведь лодки – живые создания, сотворенные из железа и досок руками обычных людей, – волшебны сами по себе.

– Пираты небось, – вполголоса прорычал Жила.

Опустив трубу, я обнаружил, что он вынул из ножен длинный охотничий нож со стальной рукоятью и пробует пальцем остроту лезвия. Точить нож как следует Жила так и не выучился (в то время ему помогала с этим Крапива), однако делал вид, будто освоил сию науку до тонкостей, и я, прежде чем продолжить изучение лодки, невольно задумался: не пырнет ли он меня, не попробует ли присоединиться к приплывшим, если к нам вправду снова пожаловали пираты? Нет, подняв трубу к глазу, я разглядел среди стоящих у планширя женщину, а в одном из мужчин узнал старого патеру Ремору. Наверное, здесь следует подчеркнуть, что из приехавших я хорошо знал только его да Мозга.

Гостей, не считая матросов Кречета, взятых с собою, чтоб править лодкой, прибыло пятеро. Пожалуй, здесь нужно перечислить и описать всех пятерых – на случай, если Крапиве захочется показать все это еще кому-нибудь. Знаю, знаю, дорогая моя, ты справилась бы гораздо лучше, описала бы каждого куда остроумнее, изобретательнее – совсем как в те времена, когда мы писали «Книгу о Шелке», но… увы, я сим умением не обладал в той же степени никогда.

Вдобавок ты, несомненно, запомнила их всех куда лучше.

Кречет изрядно жирен, быстроглаз, благороден лицом; копна его темно-каштановых волос слегка тронута сединой. Лодка принадлежала ему, о чем он не преминул сообщить сразу же, как только сошел на берег, помнишь?

Струп – человек высокий, сутулый, с длинным, вечно унылым лицом, на слова скуп, пока не разгорячится всерьез. Конечно же, на Синий он прибыл в нашей посадочной шлюпке, как и Мозг с патерой Реморой.

А вот женщина, та прилетела позднее – наверное, с посадочной шлюпкой Кречета. Зовут ее Лиатрис, и у нее есть чувство юмора, как у тебя, что среди женщин встречается редко. Знаю, тебе она пришлась по сердцу, и мне тоже. В разговоре она упоминала о принадлежащих ей фермах, а значит, ферм у нее, вдобавок к торговой компании, как минимум две.

Мозг грузен, солиден, уже не так жирен, как дома, но облысел с тех пор куда сильнее, чем я. Когда мы с тобой были маленькими, он держал зеленную лавку и прилавок с овощами и фруктами на рынке и, кажется, до сих пор торгует, в основном фруктами да овощами. Ни разу в жизни не слышал, чтоб Мозг кого-то надул, а порой он даже способен на щедрость, однако хотел бы я взглянуть на того, кто сумеет его переторговать! После того как меня обокрали в Новом Вироне, из всех пятерых один только Мозг мне и помог.

Его Высокомудрие патера Ремора, первое лицо Виронской Веры, довольно высок ростом, но вовсе не мускулист, жидковатые седины отращивает до необычайной длины, а некогда, в Старом Вироне (как здесь у нас говорится), занимал пост коадъютора. Человек добрый, довольно мягкосердечный, он вовсе не так хитроумен, как полагает, нередко склонен к чрезмерной осторожности.

В нашем домишке столько народу, конечно же, не поместилось бы ни за что. Пришлось нам с Копытом и Шкурой на скорую руку соорудить на берегу стол из досок, уложенных поверх ящиков и кип бумаги. Жила выволок из дома все кресла, я принес с мельницы и низкие, и высокие рабочие табуреты, а ты накрыла стол полотном и выставила перед незваными гостями скудное угощение, нашедшееся в запасе. Вот так мы с тобой ухитрились принять всех пятерых (и даже матросов Кречета) более-менее достойно.

Мозг постучал по импровизированному столу, призывая всех к порядку. Наши сыновья с матросами, сидя на берегу, толкали друг дружку в бок, перешептывались, швыряли в серебристые волны ракушки и камешки. Будь у меня возможность, отослал бы их всех прочь вообще, но, к сожалению, матросами распоряжался не я, а Мозг разрешил им остаться.

– Для начала позвольте поблагодарить вас обоих за гостеприимство, – начал он. – В конце концов, вы нам ничем не обязаны, а вот мы прибыли к вам с огромнейшей…

– С тем, чтобы оказать вам немалую честь, – перебил его Кречет.

Судя по его тону, об этом они уже спорили, причем не раз и не два.

Мозг равнодушно пожал плечами.

– Пожалуй, для начала мне следовало объяснить, кто мы такие. Имена наши вам теперь известны, а о том, что мы – пятеро богатейших жителей поселения, вы, надо думать, знали и раньше, пусть даже живете от него так далеко.

Ремора звучно откашлялся.

– Не вполне… м-м… не вполне. Не прекословия… э-э… ради, но я к таковым… м-м… не отношусь.

– У твоего Капитула гельтух куда больше, чем у любого из нас, – сухо заметил Струп.

– Но не моих же, э? Я им… м-м… единственно страж. Блюститель.

Нежный соленый ветерок взъерошил его шевелюру, придавая ему довольно странный, глуповатый и в то же время блаженный вид.

Ну а Лиатрис сначала заговорила с тобою, Крапива, и только после со мной:

– Мы – всего-навсего пятеро, обскакавшие остальных в погоне за деньгами и властью. Добившиеся, чего хотели… и вот, пожалуйста: молим вас – удержите, спасите нас, пока мы сами себе глотки не перерезали.

– Только… м-м… не…

– Конечно, он от всего этого отопрется, – пояснила нам Лиатрис, – но тем не менее это святая истина. Наши деньги принадлежат нам: мои – мне, деньги Кречета – Кречету и так далее. А вот он, патера, собирается настаивать, будто его деньги – вовсе не его, будто они принадлежат Капитулу, а он за ними только приглядывает.

– Браво! Вполне… м-м… э-э… да, именно так и есть.

– Однако же деньги эти у него в руках, и – Струп верно сказал, – скорее всего, их куда больше, чем у любого из нас. И собственных браво, шпанюков, готовых проломить башку всякому, на кого он укажет, у него не меньше.

Ремора упрямо покачал головой.

– Готов признать, среди правоверных немало людей… э-э… мужественных, благородных, однако мы… м-м… вовсе не…

– Просто ему своим платить не приходится, а мы нашим платим, – растолковала нам Лиатрис.

– А если это не так, что ты тогда тут делаешь? – поддержал ее Струп.

Мозг вновь постучал по столу.

– Одним словом, вот кто мы таковы. Теперь понимаете?

Тут ты, дорогая моя Крапива, бросила взгляд в мою сторону, призывая меня высказаться, однако мне в голову не пришло ничего, кроме:

– Вряд ли.

– Естественно, зачем мы здесь, ты не знаешь, – согласился Мозг. – Об этом пока разговора не было, но вскоре, вскоре мы все объясним.

– Новому Вирону кальд нужен! – прорычал Кречет. – Кальд, это всякому ясно!

Ты, дорогая моя Крапива, согласно кивнула:

– Да, поселение ужас во что превращается.

– Вот именно, – хмыкнул Кречет. – Мы ж с вами почему сюда прибыли? Из Квартала Солнечной улицы бежали, так? Из Квартала Солнечной улицы да из Орильи… только и то и другое с собой привезли.

– И дело не только в преступности, – уточнила Лиатрис, – хотя с ней тоже уже перебор. Колодцы загажены, грязища повсюду…

– Совсем как дома, – вновь хмыкнув, подытожил Кречет.

– Хуже! Грязь, мухи. Крысы. А главное, кальд нужен не только простому народу, хотя простонародье его и требует. Кальд нужен нам. Всем нам, деловым людям, основе поселения. Негоциантам, ремесленникам… жуликам, если угодно!

– Должен сказать, – начал Ремора, – я… э-э…

– Ладно, ладно: всем, кроме Его Высокомудрия, никогда не отклоняющегося от истины даже на толщину пальца… как утверждает он сам, – согласилась Лиатрис, одарив Ремору насмешливой улыбкой. – Но нам, остальным, дела нужно вести, а в Новом Вироне это стало почти невозможным.

– И положение все хуже и хуже, – добавил Мозг.

– Именно! Именно: все хуже и хуже.

– Так отчего бы кому-то из вас не стать кальдом? – спросила ты.

Кречет расхохотался в голос. Громоподобный, гулкий смех его неожиданно оказался довольно приятным на слух.

– Допустим, станет один из нас кальдом. Как насчет старины Мозга? Он не откажется! Хоть завтра готов!

– Уверена, дела немедля пойдут на лад.

– Спасибо на добром слове, Крапива, – поблагодарил тебя Мозг. – У тебя и твоих родных – уж точно. А с ними, по-твоему, что станет? – спросил он, указав взглядом на Кречета, Ремору, Струпа и Лиатрис.

– Думаю, у них дела тоже пойдут в гору.

– Вот уж дудки! – Прежде Мозг стучал по столу довольно деликатно, но на сей раз хрястнул о стол кулаком, да так, что кружки с тарелками жалобно звякнули. – Я заберу себе все, до чего дотянусь. Все, что смогу, пущу в ход, только бы разорить их, и своего, не сомневайся, добьюсь.

Улыбнувшись, он вновь обвел взглядом четверку спутников, которых я до этой минуты считал его друзьями.

– О чем им, дражайшая моя Крапива, прекрасно известно. И мало этого, любой из них поступит со мной точно так же.

– Нам здесь кальд Шелк нужен, – объяснил тебе Струп. – Я первым его предложил.

– Он ведь до сих пор там, в Круговороте, не так ли? И… не хотелось бы мне об этом напоминать…

Лиатрис, потянувшись к тебе через сооруженный нами стол, накрыла твою руку ладонью.

– Тогда я напомню. Возможно, его уже нет в живых. Я улетела оттуда шестнадцать лет назад, а за такой срок всякое может случиться.

– Гм! – кашлянул Ремора. – Теократия, э? Я предлагал, однако они… э-э… не пожелали. Со мной э-э… во главе… ни за что, однако… м-м… патера Шелк, а? Да. Да, на сие согласились. Третья сторона. По-прежнему авгур, э? Помазание… э-э… несмываемо. А посему… м-м… модифицированная? Умеренная теократия. Мы… м-м… вдвоем… сообща. Я согласен.

– Вот такие дела, – подытожил Кречет. – Иначе мы перегрыземся между собой – и поселение погубим, и сами, надо думать, все сгинем. Мозг, покажи им письмо.

* * *

Прежде всего нам с Хари Мау пришлось навести порядок в судебных слушаниях. Похоже, до сих пор тяжебщики попросту всеми правдами и неправдами старались пробиться к раджану (так именовался на родине их правитель) и изложить свои доводы. Свидетелей могли вызвать, а могли и нет… и так далее. Конечно, наша система – лишь первый опыт, однако в сравнении с отсутствием какой-либо системы любая система станет грандиозным шагом вперед. Всех истцов, если адвокатам не захочется поделить обязанности иначе, будет представлять Науван, а всех ответчиков – Сомвар. На них же ляжет обязанность подготавливать к слушанию дела мной все улики, обеспечить явку свидетелей и тому подобное, а в делах уголовных я буду назначать обвинителем того либо другого, смотря по обстоятельствам.

Чувствую себя, будто Лис.

Разумеется, их услуги придется оплачивать, но пошлины, взимаемые с обеих сторон, наверняка подтолкнут тяжущихся к примирению до суда, так что толк из этой затеи, возможно, и выйдет. Опять же, система штрафов… Эх, разбирался бы я получше в виронских законах! У этих людей законов, похоже, нет вообще.

Однако вернемся к делу.

Наставляемый Реморой, я произнес слова клятвы, положив левую руку на Хресмологическое Писание, а правую подняв ввысь, к Короткому Солнцу. Вот этот момент мне всем сердцем хотелось бы позабыть. Слов в точности не припомню – если уж начистоту, мне и без того скверней некуда, – но что поклялся сделать, забыть не могу никак, и совесть каждый день, каждый день напоминает: ты-де не выполнил обещания до сих пор…

Все. Никаких больше писем. Довольно этого фарса!

Отбывая восвояси, Кречет предложил прихватить в Новый Вирон и меня, а я поблагодарил его, но предложение отверг в силу трех разных причин. Пожалуй, перечислю их здесь: уж очень наглядно они демонстрируют, что творилось в моей голове, когда я покидал Ящерицу.

Во-первых, мне хотелось поговорить с родными наедине, избавив их – особенно тебя, дорогая моя Крапива, – от нажима со стороны Мозга, Лиатрис и самого Кречета (в том, что они принялись бы давить на вас всеми силами, можно не сомневаться).

С разговором я подождал до ужина и даже дольше, чтоб вы успели покончить со всеми вопросами и пересудами, порожденными визитом пятерки гостей. Пока я разделывал зажаренную на вертеле добычу Жилы, Жила полюбопытствовал, о чем шла речь, когда мы с тобою, Ремора и прочие удалились на самый кончик Хвоста.

– Ты же слышал, о чем говорилось до этого, – не прекращая разделки, напомнил я, – а стало быть, прекрасно знаешь, чего они хотели.

– Да я не особо-то слушал.

Услышав твой вздох, Крапива, я сразу же вспомнил, как ты подслушивала под дверьми переговоры Шелка с двумя советниками. Разумеется, мне немедля пришло в голову, что ты подслушала и мой приватный разговор с Мозгом и прочими и сейчас все разъяснишь сыновьям, но тут ты сказала:

– Им хочется, чтоб мы писать перестали. Все дело в этом, ведь так?

Догадка твоя показалась мне настолько нелепой, что я едва не рассмеялся вслух. Когда же я опроверг ее, ты возразила:

– А я была уверена, что ради этого они и заявились. И до сих пор так считаю: ты, Бивень, вон какой мрачный, хотя обычно человека жизнерадостнее тебя не найти…

Не знаю, не знаю. Я себя жизнерадостным человеком не считал сроду.

– Они бумагу в кредит взять хотели, – проворчал Копыто. – В городке дела плохи. Маргаритка только что оттуда… говорит, хуже некуда.

– И что, отец? Дал ты им кредит? – присоединился к нему Шкура.

– Нет, – ответил я, – но если что, дал бы.

– Этим-то порткартам ходячим? – осклабился Жила. – Да уж, пришлось бы!

– Ошибаешься, – возразил я, указав в его сторону ножом для разделки мяса. – Разъясню для начала вот что: плясать под их дудку мне незачем. Ну да, грозить-то они мне грозили – по крайней мере, Кречет… вернее сказать, пытались грозить, поскольку угроз я не испугался. Возможно, Кречету есть чем на нас надавить, но не пройдет и года, как он с ладони у меня есть будет.

Жила глумливо фыркнул.

– Думаешь, не справлюсь? Может, и думаешь… но только потому, что я ради матери вечно глажу тебя по шерстке. В моей семье, уж поверь, с детьми не церемонились, да и в ее семье тоже. Ну? Призна́ешь, что был неправ, если уже до завтрашней затени о прощении взмолишься? – прорычал я и, дабы подчеркнуть сказанное, пристукнул по столу рукоятью ножа. – Мужества хватит?

Жила насупился и не ответил ни слова. Старшего из наших сыновей я, конечно, любил, однако с годами он нравился мне все меньше и меньше (в те времена уж точно, хотя на Зеленом положение переменилось).

Уверен, сам он ко мне тоже теплых чувств не питал, и Крапива обо всем этом, естественно, знала.

– Вот это хуже всего, что б они ни сказали, – пробормотала она.

– Так а что, что они сказали-то? – не выдержал Копыто.

– Чего они хотят, матушка? – по обыкновению поддержал брата Шкура.

Не сомневаюсь, как раз в этот момент я передал отрезанный ломоть тебе, дорогая. Прекрасно помню, каков он был с виду, сколь бы странным это ни казалось сейчас, нынче вечером. Должно быть, я уже тогда понимал, чувствовал невероятную важность происходящего и как-то связал все это с ляжкой зелюка, доставшейся нам на ужин.

– Кое в чем ты совершенно права, – заговорил я, повернувшись к тебе. – Привела их к нам наша книга, хотя они старательно умалчивали о ней, пока я не припер их к стенке. Ты, Копыто, тоже кое в чем прав. Жизнь с каждым годом становится все труднее и голодней. У всех без исключения. Как по-твоему, отчего?

Копыто пожал плечами. Близнецы наши – просто загляденье и, на мой взгляд, унаследовали от твоей матери гораздо больше, чем от любого из нас, хотя ты (знаю, знаю) притворяешься, будто считаешь, что похожи они на меня.

– Ненастья, неурожаи… семена хиреют.

– Ну да, тот, тощий, как раз об этом и говорил, – добавил Шкура. – Мне вроде как интересно стало, я и…

Я подал Жиле неизменно, хороши времена или плохи лопавшему в три горла, толстый ломоть мяса с уймой хрящей.

– А отчего семена каждый год приносят все меньшие урожаи?

– Так это ж не я говорю – меня-то чего спрашивать?

– Какая разница, спрашивают тебя или нет? Это, видишь ли, правда, а ты – старший из братьев и, значит, соображать должен лучше. Считаешь себя умнее их – докажи. Отчего семена хиреют? Или ты чересчур занят был – камешки в волны швырял, вместо того чтобы слушать?

– А мне, – начал Копыто, – все-таки интересно…

– Чего хотели от нас эти пятеро. Об этом сейчас и речь.

– Хорошие семена, – неторопливо заговорил Жила, – это семена со шлюпок. Так все говорят. Те, что крестьяне на развод оставляют, смешно даже сравнивать. Хуже всего дела с маисом, но остальное тоже мало на что годится.

Ты, дорогая Крапива, согласно кивнула.

– С этого они и начали. Мне обо всем этом давно известно, и отцу вашему, уверена, тоже, но Струп с Лиатрис все равно сочли нужным нас просветить. Что ж, давайте с маиса и начнем. Как с самого важного и самого наглядного. На родине его имелось столько сортов… помнишь, Бивень?

Я, улыбнувшись, кивнул.

– Только желтого маиса помню по меньшей мере четыре сорта, притом, что сроду им специально не интересовался. Кроме того, был еще черный, красный, синий, с полдюжины сортов белого… а из вас кто-нибудь хоть раз в жизни какой-либо, кроме желтого, видел?

Сыновья не ответили ни слова.

Пока ты говорила, я отрезал от ляжки еще пару ломтей и, оделив мясом Шкуру с Копытом, продолжил:

– Дома я не видал ничего подобного первому урожаю, снятому с нашей фермы. Початки длиною в кубит, зерна крупные, одно к одному! А вот початки от следующего посева уродились не длиннее ладони.

– Видела я такие недавно на рынке и на деревенских огородах, – заметила ты.

– Да-да. Теперь о том, чего я прежде не знал, а узнал только из их объяснений. Тут дело в скрещивании. Лучший маис дают гибриды двух сортов. Разумеется, с гибридами раз на раз не приходится, но самые удачные плодоносят куда обильнее любого из первоначальных сортов, устойчивее к болезням и требуют меньше воды.

Усевшись, я принялся резать на куски ломоть мяса, только что взятый себе. Судя по выражениям лиц, ни Копыто ни Шкура так ничего и не поняли.

– Например, те, что получены скрещиванием красного с черным, – добавила ты. – Не так ли, Бивень?

– В точности. Но еще нам рассказали вот что: исключительные качества гибрида держатся всего год. То есть уже второй посев, скорее всего, даст урожай гораздо хуже любого из двух изначальных сортов и наверняка гораздо хуже гибридного сорта – того, что получен их скрещиванием.

– Ну да, – пробормотал Жила, качнувшись назад так, что спинка кресла со стуком уперлась в стену (меня эта манера раздражала всю жизнь), – семена же получены не от чистого сорта. Взяты они из хорошего урожая, а хороший урожай – он, конечно, хорош, но не чист. А тот бог, грузивший шлюпки припасами, он же семена от смешанных сортов взял, так? Не от чистых, и нам теперь самим ничего не скрестить.

– Пас, – напомнила ему ты. – Посадочные шлюпки для нас в своей безграничной мудрости приготовил Пас. Можешь в него не верить, но Пас – величайший бог.

– Ну, там, в Круговороте Длинного Солнца, может, и величайший, – пожав плечами, протянул Жила, – но здесь – точно нет.

– Все эти боги, о которых вы рассказываете, Сцилла с сестрами… они ж только там и боги, – добавил Копыто.

В твоей улыбке, дорогая Крапива, отразилась такая печаль, что у меня защемило сердце.

– Однако они прекрасны и истинны, – ответила ты, – и существуют взаправду, точно так же, как мои родители и отец твоего отца, хотя их тоже здесь, с нами, нет.

– Совершенно верно, – подтвердил я, – а ты, Копыто, чушь несешь. С чего ты взял, будто Пас – бог только в Круговороте Длинного Солнца?

Правду сказать, втайне я с ним был согласен, только признаваться в этом очень уж не хотел.

Но тут за брата, здорово удивив меня и обрадовав, вступился Жила:

– Ну тут-то Пас не такой уж и бог, что бы ни говорил тот старикан, Пролокутор из поселения.

– Согласен. Но вот о чем вы оба забываете… как бы понятнее объяснить? Мы называем этот круговорот Синим, а наше, здешнее, солнце Коротким Солнцем, так?

– Ясное дело.

– Ну а на родине Круговоротом Короткого Солнца называли круговорот, из которого пришли наши предки. Уверен, твоя мать это прекрасно помнит, а сам я помню, как беседовал с патерой Шелком обо всей мудрости, всей учености, оставленной там.

– Об этом в нашей книге тоже есть, – добавила ты.

– А как же!

– А я, – давно дожидавшийся случая вставить слово, вмешался Шкура, – никак не пойму: маис-то тут при чем?

– А вот при чем. Я как раз собирался напомнить, что Пас грузил посадочные шлюпки припасами… где? В прежнем Круговороте Короткого Солнца. Он, видишь ли, был богом и там… и, сдается мне, величайшим, а если так, то вполне способен стать богом здесь, пусть даже пока не стал им или не посчитал нужным извещать нас об этом.

На это никто возражать не дерзнул.

– Однажды вечером я был наказан за то, что высмеивал, передразнивал патеру Шелка, и у нас с ним зашел разговор о науке Круговорота Короткого Солнца. Чудесную повязку, заживившую его лодыжку, сделали там. Нам сделать подобную не по силам: мы не умеем. Не знаем как. Стекла, Священные Окна и множество других чудесных вещей, имевшихся у нас дома, мы получили лишь потому, что их изготовили там, в Круговороте Короткого Солнца, а Пас снабдил ими наш. Взять для примера хоть хемов – живых людей из металла и солнечного огня…

Тут Жила качнулся вперед, громко стукнув об пол ножками кресла, но не сказал ни слова.

Покончив с мясом, я отрезал себе еще ломоть.

– Вот этого зелюка ты убил нам на ужин из лука.

Жила кивнул.

– Сейчас я намерен вознести молитву. Захочет кто-то из вас присоединиться, буду рад. Предпочтете продолжить еду – как угодно: это, кроме вас лично и бога, не касается никого.

– Отец, – начал Шкура, – я…

Но я уже начертал над тарелкой символ сложения, склонил голову, прикрыл глаза и воззвал к Иносущему, божеству, почитаемому Шелком превыше всех прочих богов, моля его о помощи, о ниспослании мудрости в предстоящих действиях.

– Ну вот, теперь ты перескочил с маиса ко всем прочим штуковинам, имевшимся у вас с матушкой в Круговороте, – посетовал Копыто, стоило мне, открыв глаза, вернуться к еде.

– Ты же обещал рассказать, чего хотели эти пятеро, – в тот же миг подхватил Шкура.

Ты погрозила обоим пальцем, веля замолчать, а Шкуре ответила:

– Думаю, твой брат уже понял. С чем они приезжали, Жила?

Жила лишь отрицательно покачал головой.

– А почему он про твой лук вспомнил? – спросил его Копыто.

– Хотел сказать, что у них вещи получше были, – проворчал Жила. – Пулевые ружья там, иглострелы. Но пулевые ружья и у нас в поселении сейчас делают, а иглострел у отца есть до сих пор, сами видели. Он мне один раз подержать давал…

– А в скором времени – может, уже сегодня или завтра – подарю насовсем, – сказал я.

Жила, невольно вытаращив глаза, вновь покачал головой.

– Умели бы мы здесь делать такие штуки – могу поспорить, еды б у нас стало хоть завались, – со вздохом сказал Копыто.