Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Вздохнув с облегчением, доктор Журавль затворил и запер дверь инфирмерии на засов. Минувший день выдался крайне хлопотным, и он от всей души радовался возвращению к себе, а еще сильнее – тому, что Крови (также изрядно вымотавшемуся за день) сегодня вечером совсем не до развлечений. При некотором везении ему, Журавлю, в кои-то веки удастся выспаться как следует, без помех… только бы за ночь никого не задрали кошки, а соколы воздержались пробовать остроту когтей на Мускусе и его помощнике, а главное, чтоб ни одна из этих дурех, именуемых в Вироне женщинами, не приняла ранее незамеченной бородавки либо родимого пятнышка за первоначальный симптом неизлечимой болезни!

Шаркая подошвами, Журавль проковылял в спальню, не имевшую выхода в коридор, затворил дверь инфирмерии и тоже запер ее на засов. Потребуется, пускай по стеклу вызывают! Разувшись, он швырнул чулки на вершину кучи грязной одежды в углу. Опять… опять забыл снести все это к прачкам, в другое крыло…

Кстати, не отправил ли он туда и черный чулок, срезанный с ноги того малого, Шелка? Нет. Нет, выбросил.

Босой, Журавль прошлепал к окну и устремил взгляд в сгущавшийся сумрак за прутьями решетки. Погода все лето стояла – прекраснее не придумаешь, радовала сердце сухим, жарким зноем родных земель. Однако вскоре настанет осень, солнце потускнеет, а ветры принесут с собой издали холодные проливные дожди… Согласно календарю, осень уже началась. Дождь, холод, снег, кашель, сопливые носы – все это доктор Журавль ненавидел люто. Еще немного, и столбик термометра целый месяц, если не больше, будет скакать, колебаться от десяти до минус десяти, будто прикованный к точке замерзания цепью… нет, человеческие существа сотворены вовсе, вовсе не для такого климата!

Опустив жалюзи, он, точно следуя взглядом за мыслью, сверился с календарем. Завтра сциллица, рынок – по крайней мере, официально – будет закрыт и практически пуст. Самое время для отправки очередного донесения. В иераксицу торговка отправится восвояси, а крохотных резных образков Сфинги в запасе еще пять штук…

Напомнив себе, что сам он тоже своего рода штурмовик, человек военный, Журавль гордо расправил плечи, вынул из ящика пенал, скляницу черной туши и с полдюжины листов необычайно тонкой бумаги. Писать, как обычно, следовало, не раскрывая собственной личности, на случай, если донесение перехватят.

Не раскрывая собственной личности, но сообщая о значительных успехах, дабы его не отозвали – благо сегодня сложностей с сим не предвидится.

Нет, разумеется, нежелания возвращаться на родину – особенно если удастся вернуться домой до начала дождей – он не испытывал ни малейшего, хотя не раз слышал, будто когда-то в родных краях царила такая же сырость, как здесь… ну, если, конечно, говорить об обычной местной погоде.

Выбрав воронье перо, Журавль аккуратно до скрупулезности заострил его кончик.

«Набирает силу движение за реставрацию Хартии. Сосредоточено оно вокруг некоего Шелка, юного авгура, простолюдина без роду без племени. Ходят слухи, будто он стал объектом чудес, приписываемых Пасу либо Сцилле. Пока что все это не выходит за пределы низов общества. Призыв “Шелка в кальды!” появляется на стенах где угодно, только не на Палатине (последнее представляло собою догадку, однако в верности оной Журавль не сомневался ничуть). В данный момент я, сведя с ним знакомство, постепенно вхожу к нему в доверие. Кроме этого, моими заботами в его распоряжении имеется азот, о чем, буде с ним потребуется покончить, можно донести местным властям».

Хмыкнув, Журавль улыбнулся собственным мыслям. Чистое везение, не более, но как там, на родине, глаза вытаращат!

«Численность городской стражи неуклонно растет. Все подразделения укомплектованы полностью и даже сверх штата. Поговаривают о создании резервной бригады под командованием ветеранов».

Замерев, он почти полминуты вглядывался в написанное (лучше уж сообщить недостаточно, чем слишком много), прежде чем снова, в двадцатый раз, окунуть в скляницу воронье перо.

«Бутон на воле. Дрессировщик утверждает: это необходимо. В ближайшие несколько дней постарается приманить назад. За отлетом, по донесениям сторонних лиц, наблюдали Лемур и Лори…»

Уже не впервые воспользовавшиеся поводом выбраться из подземелий на свет. Вне всяких сомнений, полузатопленными подземными сооружениями Аюнтамьенто пользуется весьма и весьма широко, хотя их штаб-квартира находится вовсе не там.

Либо там, однако ее до сих пор никому не удалось отыскать, хотя поиски стоили жизни множеству человек. Помимо виронской армии, спящей до времени под землей, в туннелях имелись и бодрствующие солдаты, не говоря уж о полудюжине талосов.

При мысли о награде рани Журавль покачал головой, улыбнулся, повернулся к стеклу и громко хлопнул в ладоши:

– Смотритель!

За стеклом появился парящий в воздухе лик.

– Пароль: «кирказон». Чем сегодня порадуешь?

В стекле возникла щекастая, складчатая физиономия Крови.

– Советнику Лемуру следует это выслушать.

Лицо Крови исчезло, уступив место обманчиво-дружелюбной мине на лице Потто.

– Излагай, я ему передам.

– Я предпочел бы…

При виде упрямства Крови Журавль снисходительно заулыбался.

– Сие несущественно. В чем дело?

Журавль подобрался, придвинулся к стеклу ближе.

Как только лицо Крови померкло, а вновь появившийся в стекле смотритель известил доктора, что интересных разговоров у него в запасе более нет, Журавль вновь окунул перо в скляницу.

«Уточнение. Птица вернулась назад по собственной воле. Состояние ее, по сведениям из вторых рук, удовлетворительно».

Спрятав дочиста вытертое перо в пенал, он подул на бумагу, а затем свернул листок пополам – и раз, и другой, и третий, пока письмо не сделалось разве что чуточку больше ногтя большого пальца. Стоило вложить бумажный квадратик в левую, безоружную руку Сфинги, ладонь богини сжалась в кулак, как и правая, сжимавшая рукоять меча.

Вновь улыбнувшись, Журавль спрятал в ящик пенал и оставшуюся бумагу. Не стоит ли перед сном подольше понежиться в ванне? Светочи в ванной комнате хороши (он сам их и устанавливал), и если почитать там около часа, туго свернутый листок бумаги как раз успеет приобрести благородный коричневый оттенок резного дерева, после чего можно со спокойным сердцем ложиться спать. Видя своими глазами, что все в порядке, ничто не упущено, Журавль неизменно испытывал особое удовольствие – удовольствие человека весьма осторожного, дотошного не только по долгу службы, но и по складу характера.

– Спасибо, – заговорил Чистик, усаживаясь на место. – Так-то оно куда лучше. Послушай, патера, ты обращаться с этой штукой умеешь?

– С иглострелом? – пожав плечами, уточнил Шелк. – Стрелять – стрелял, о чем уже рассказывал… но не более.

Чистик плеснул себе еще вина.

– Нет, я про азот. Хотя чего спрашивать, естественно, не умеешь – откуда бы… однако давай сначала про иглострел объясню, – решил он и извлек из кармана собственный иглострел, вдвое больше, массивнее золоченого, украшенного гравировкой оружия в кармане Шелка. – Гляди: у меня он на предохранителе. Тут такой рычажок с обеих сторон…

– Да, – подхватил Шелк, – чтоб он случайно не выстрелил. Это я знаю.

– Добро. Идем дальше. Видишь, отсюда шпенек торчит? – продолжил Чистик, указывая на шпенек столовым ножом. – Называется «счетчик боезапаса». Если торчит наружу, значит, иглы еще остались.

Шелк вновь вытащил из кармана иглострел Гиацинт.

– Да, ты прав: тут он целиком утоплен в рукоять.

– Теперь гляди. Мой можно разрядить, потянув на себя вот эту ручку. Ручку защелки магазина.

По столу с тихим звоном раскатилось множество серебристых игл, фонтаном брызнувших из основания рукояти его иглострела. Шелк поднял и с любопытством оглядел одну из них.

– Тут-то смотреть особенно не на что, – махнул рукой Чистик. – Просто тонкие стерженьки из твердого сплава… притягивающегося к магниту куда лучше, чем сталь.

Шелк попробовал пальцем кончик иглы.

– Я думал, они острее.

– Не-е, острые тут не годятся. Тонкие они слишком. Такая фитюлька прошьет человека насквозь, а урона, скорее всего, не нанесет почти никакого. Острие должно этак рыскать из стороны в сторону, тогда и дыру рассечет пошире. Кончик скруглен самую малость, чтоб в ствол входил гладко, но не особенно.

Шелк положил иглу на стол.

– А звук откуда?

– Это все воздух, – улыбнувшись при виде его удивления, пояснил Чистик. – Вот ты, когда мелким был, в тебя соседская мелюзга швырялась хоть раз камнями из пращей? Помнишь, как камни над ухом свистели?

Шелк молча кивнул.

– Никакого тебе грохота, как от ружейного выстрела, верно? Просто какой-то малек камень из пращи мечет. А над ухом свистит что? Воздух, рассекаемый камнем. Все равно как ветер в дымоходной трубе. Чем больше камень, чем быстрей он летит, тем больше наделает шума.

– Понятно, – пробормотал Шелк, чувствуя, как краснеет.

Из глубин памяти с необычайной яркостью, во всех красках всплыла та давняя сцена: жгучий стыд, свист камней, тщетное сопротивление, завершившееся позорным бегством, и кровь из рассеченного лба, заливающая лучшую рубашку, окрашивая алым вышитые на белой ткани цветы.

– Ладно. Игла – штуковина совсем крохотная, но, когда выпустишь ее из ствола, летит так быстро, что камень обгонит, будто он запущен навстречу. Отсюда и свист. Раскачается как следует, прежде чем долетит до… ну, скажем, жбана, в который ты целишь, вообще завизжит не хуже уличного кота, – заверил его Чистик, сгребая иглы в кучку. – Заряды сыплют сюда, в рукоять, видишь? Ага. Вот тут, под моим пальцем, есть такое, вроде пустотелого цилиндрика, а внутри него – уйма искорок.

Шелк поднял брови: сейчас он был готов ухватиться за любую возможность отвлечься от неприятных воспоминаний.

– Искорок?

– Ага. Погладь кота в темноте, увидишь точно такие же. Их в это кольцо запускают, когда мастерят иглострел, и они там, внутри, гоняются друг за дружкой, круги нарезают, пока не потребуются. Отпускаешь защелку, первая игла подается в казенник, видишь? – Чистик щелкнул предохранителем. – Если нажать на спуск, искорки побегут к катушке, а катушка, пока в ней есть искорки, действует как огромный магнит. Находится она здесь, как бы намотана вокруг ствола, и очень быстро втягивает иглу в ствол. Можно подумать, игла там, в стволе, и должна бы остаться, так?

– Ну да, – вновь кивнув, согласился Шелк. – Или ее назад, к катушке потянет, если искорок слишком много.

– Верно. Только так не выходит, потому что последняя искорка пробегает катушку еще до того, как туда попадет игла. Ты сыт, патера? Я рассказал почти все, что знаю сам.

– Да. Ужин просто великолепный. Правду сказать, роскошный. Слов нет, как я тебе благодарен, однако перед уходом хотел бы задать еще вопрос, хотя он, несомненно, покажется тебе крайне глупым. Отчего твой иглострел настолько больше этого? Какие преимущества дает больший размер?

Чистик взвесил свой иглострел в ладони и сунул под рубашку.

– Ну, патера, во-первых, в моем помещается намного больше игл. Полный заряд – сто двадцать пять штук, а в твоем, маленьком, если на глазок, поместится всего пять-шесть десятков. Вдобавок у меня иглы длиннее, отчего я и не могу поделиться с тобой из своих запасов. Чем длиннее игла, тем шире от нее рана, когда в тело вопьется, а чем шире рана, тем быстрее тот олух, противник твой, с копыт свалится. Еще у моего ствол длиннее, а иглы на волосок толще. От этого у них скорость хоть чуточку, да повыше, и в тело они вонзаются глубже.

– Понимаю.

Повертев в руках иглострел Гиацинт, Шелк сдвинул назад ручку защелки магазина, заглянул в открывшуюся прорезь, пригляделся к довольно простому на вид механизму внутри.

– Иглострел вроде твоего хорош дома либо вот в таком заведении, однако на воздухе бей лучше в упор, не спеши жать спуск, пока не подойдешь поближе. Иначе игла начнет рыскать на лету задолго до того, как в цель попадет, а в таком случае даже Пасова мелюзга – извиняюсь, патера – не скажет наверняка, где ее после искать.

Задумчиво сдвинув брови, Шелк нащупал в кармане одну из карточек Крови.

– С твоего разрешения, Чистик… я ведь перед тобою в огромном долгу…

– Я уже расплатился, патера.

Поднявшись, Чистик с грохотом отодвинул кресло к самой стене.

– Может, в другой раз как-нибудь, – с усмешкой добавил он. – Помнишь, я только что говорил, что даже богам неизвестно, где искать иглы?

– Разумеется, помню.

Тоже встав на ноги, Шелк обнаружил, что лодыжка болит вовсе не так сильно, как он ожидал.

– А вот я, смертный, знаю и объясню, как только выйдем отсюда. А еще я знаю, куда ведет наш с тобой путь.

– Мне пора возвращаться в мантейон.

Благодаря некоторому усилию воли Шелку удалось дойти до двери, практически не хромая.

– Больше пары часов все это не займет, а у меня припасена для тебя пара-другая сюрпризов.

Первый сюрприз оказался паланкином на одного пассажира с парой носильщиков. Вскарабкался в него Шелк с некоторой тревогой, гадая, удастся ли ему с таким же удобством добраться до мантейона, завершив дневные дела. Восходящая тень не оставила в небе даже тончайшей золотистой полоски; нежный ветерок умиротворяюще шептал на ухо: ничего, ничего, вся пыль и весь зной померкшего дня – лишь ложь, ложь и обман. Почувствовав его дуновение на горящих щеках, Шелк испытал поистине плотское наслаждение, понял, что последний бокал вина был лишним, и приуныл. Надо, ох надо бы впредь строже следить за собой…

Чистик, шагавший рядом, осклабился, сверкнул в полумраке зубастой улыбкой, и Шелк почувствовал, как в ладонь его легло нечто квадратное, небольшое, однако увесистое.

– То самое, о чем говорили, патера. Спрячь в карман.

К этому времени Шелк, ощупав странный предмет, опознал в нем бумажный сверток, туго перетянутый тонкой бечевкой.

– Но как ты успел?..

– Подавальщик. Я, пока ходил туда-сюда, перекинулся с ним парой слов, понимаешь? Должны подойти, только здесь не пробуй.

Шелк опустил сверток с иглами в карман риз.

– Я… еще раз спасибо тебе, Чистик! Не знаю даже, как тебя благодарить!

– Я велел ему свистнуть кого-нибудь, раздобыть для тебя малость, и он послал за ними кухонного мальчишку. Если не подойдут, скажи завтра. Только, я думаю, должны подойти.

Вопреки опасениям Шелка, путь оказался недолгим. В скором времени носильщики остановились возле высокого дома. За окнами первого и третьего его этажей не брезжило ни огонька, но вереница окон второго, среднего, сияла, будто внутри пожар. Дверь на стук Чистика отворил худощавый старик с небольшой неопрятной бородкой и белой от седины шевелюрой, взлохмаченной куда сильней волос Шелка.

– Ага! Прекрасно! Прекрасно! – воскликнул старик. – Входите! Входите! Только закройте дверь. Закройте дверь и следуйте за мной.

С этим он ринулся к лестнице и помчался наверх, перемахивая по две ступеньки разом. Подобная прыть поразила бы Шелка, будь она даже проявлена кем-либо вдвое моложе.

– Зовут его Меченос, – сообщил ему Чистик, расплатившись с носильщиками. – Он станет твоим наставником.

– Наставником… в чем?

– В рубилове. Тридцать лет тому назад лучшим был… лучшим на весь Вирон.

Развернувшись, Чистик пропустил Шелка в дом и затворил за собою дверь.

– Он-то хвалится, что и сейчас лучший, но молодые не принимают от него вызовов. Говорят, неохота выставлять его на смех, но… не знаю, не знаю, – хмыкнув, добавил он. – Представь, проиграть этакому старому козлу! Позор на весь город.

Кивнув, Шелк решил потерпеть с выяснением, что означает «рубилово», еще пару минут, уселся на вторую ступеньку снизу и снял с лодыжки повязку доктора Журавля. Повязка совсем остыла – остыла настолько, что ему показалось, будто ворс ее замшевой оболочки покрылся изморозью, пускай в полумраке прихожей ее и не разглядеть.

– А с такими штуковинами ты знаком? – спросил он, хлестнув повязкой об пол.

Чистик нагнулся, сощурился:

– Вроде нет. Что это у тебя?

– Воистину чудотворная повязка для лодыжки, – ответил Шелк, хлестнув ею об пол еще раз. – Сама обвивает сломанную кость, будто змея. Доктор Журавль одолжил. Ее необходимо пинать или еще что-нибудь вроде, пока не нагреется.

– Можно взглянуть? Стоя-то я с ней лучше управлюсь.

Шелк подал ему повязку.

– Слышал я о таких… как-то раз даже видел, только в руках не держал. Тридцать карточек – шутка ли!

Хлестнув повязкой по стене, Чистик присел на корточки, чтоб помочь Шелку пристроить ее на место. От третьего удара повязка разогрелась так, точно вот-вот задымится.

Крутая лестница оказалась узкой, под стать всему дому. Покрывавший ее ковер обветшал, местами истерся настолько, что скользил под подошвой, но с дружеской помощью Чистика, подстегиваемый любопытством, стиснув зубы, по возможности помогая поврежденной ноге одолженной Кровью тростью с головой львицы, Шелк поднялся наверх без задержек, почти как на двух здоровых ногах.

Дверь, выходившая на площадку, привела их обоих в просторный зал без какой-либо мебели, занимавший второй этаж целиком. Пол устилали потертые парусиновые половики, а на стенах красовались мечи и сабли всех мыслимых форм (подобных многим из них Шелк в жизни не видывал, а может, просто не замечал) и длинные бамбуковые рапиры с плетенными из лозы гардами.

– Да ты – калека! Хромой! – воскликнул Меченос и, приплясывая, атакуя, парируя, двинулся им навстречу.

– Я повредил лодыжку, – объяснил ему Шелк. – Думаю, спустя пару недель заживет.

Меченос сунул ему в руки рапиру.

– Но начать упражнения должен сию же минуту! Сегодня! Сейчас! Как держать ее, знаешь? Э-э, да ты – левша? Хорошо! Превосходно! Со временем я обучу тебя биться и правой. Да, в правой у тебя трость. Можешь ею парировать, но не колоть и не рубить. Позволь, я тоже возьму трость. Будем на равных. Согласен? Не возражаешь? Так, где у меня… а, вот!

Умопомрачительным прыжком отскочив к стене, старик сдернул с крючьев еще пару рапир и желтую, не толще прутика, трость из того же полированного бамбука, что и клинки рапир.

– Сударь, я не могу биться против тебя с поврежденной лодыжкой, – возразил Шелк. – Мало этого, Капитул относится к подобным занятиям крайне неодобрительно… да и вообще, я ведь тебе вовсе, вовсе не ровня, не говоря уж о том, что мне нечем заплатить тебе за науку.

– Ага! Но Чистик тебе друг? Чистик, а ты что скажешь? Ты же не просто так, на убой, его сюда вел?

Чистик отрицательно покачал головой.

– Он друг мне, а я друг ему, – ответил Шелк и в тот же миг осознал, что это ни больше ни меньше как чистая правда. – И именно поэтому не позволю ему платить за меня.

Меченос понизил голос до шепота:

– Стало быть, не желаешь драться, хроменький-убогий, ножка перевязана… а если на тебя нападут, а? Придется драться, придется. И Чистику тоже придется, раз он твой друг, не так ли? Придется драться, тебя защищать. Ты, стало быть, не желаешь, чтоб он платил за тебя. А как по-твоему, самому ему за тебя платить очень хочется?

С этими словами он бросил Чистику одну из рапир.

– Что, Чистик, в карманах-то пустовато? Добрый воряга, да только вечно на мели, так о тебе говорят? Разве тебе… разве вам обоим не хочется сберечь Чистику прорву денег? Да! О да! Знаю, хочется, и еще как!

Чистик отстегнул от пояса полусаблю и прислонил ее к стенке.

– Если побьем его, он с меня ничего не возьмет, – пояснил он.

– Именно! – воскликнул Меченос, отпрыгивая назад. – Прошу прощения, патера, позволь только брюки снять…

В тот же миг брюки старика соскользнули на пол, и Шелк увидел, что одна из его ног – тоненький, точно веретено, протез из черного полимера с хромированной сталью. Стоило старику прикоснуться к нему, протез тоже упал и откатился в сторону.

– Ну, как тебе мой секрет? – продолжал Меченос, качнувшись на единственной природной ноге, узловатой, в паутине синих прожилок. – Пять! Пять таких отыскать потребовалось! И я их!..

Рискованно балансируя рапирой и тросточкой, он прыгнул к Шелку с Чистиком.

– И я их нашел!

Рапира старика свистнула, рассекая воздух, и Шелк еле успел парировать размашистый рубящий удар в голову.

– Запчастей, говорите, навалом? Как же, поди раздобудь!

Еще один размашистый удар…

– Ну! Не робей!

Чистик рванулся вперед, однако старик неуловимым для глаза движением отвел удар. Треск бамбукового клинка, соприкоснувшегося с теменем Чистика, прозвучал куда громче, звонче вчерашнего выстрела в «Петухе», и Чистик растянулся на парусиновом половике во весь рост.

– Давай! Защищайся, патера!

Какое-то время, едва достаточное для самой краткой молитвы, но растянувшееся до доброй половины ночи, Шелк только этим и занимался, лихорадочно отражая удар за ударом – справа налево, наотмашь, в голову, в шею, в локти, в плечи, в живот… На раздумья град ударов не оставлял ни секунды: какие раздумья, тут бы успеть, успеть! Вскоре он, едва ли не против желания, начал улавливать некую закономерность, ритм, управлявший натиском Меченоса, и обнаружил, что, несмотря на лодыжку, движется заметно быстрее, поворотливее старого фехтовального мастера на одной ноге.

– Хорошо! Хорошо! Атакуй! Хорошо!

Уйдя в защиту, Меченос принялся отражать убийственные удары Шелка, нацеленные в голову и плечи.

– Колоть, колоть не забывай! Гляди!

Молниеносный выпад! Тонкая трость заменила старику недостающую ногу, а кончик его рапиры мелькнул между ног Шелка, затем под левой рукой. В отчаянии Шелк тоже нанес укол, однако острие, отведенное клинком Меченоса, ушло в сторону. Тогда Шелк направил новый, рубящий удар в голову, а едва старик подался назад, рванулся за ним.

– Где ты учился, отрок?

Чистик, осклабившись, потирая макушку, поднялся с пола. Чувствуя себя преданным, Шелк яростно колол, парировал, рубил, отражал ответные атаки старика, не оставлявшие времени ни на разговоры, ни на раздумья – ни на что, кроме боя. Трость с головой львицы он обронил, однако уже не нуждался в ней: боль в лодыжке словно бы сделалась чьей-то чужой, далекой-далекой, присущей не собственному – практически незнакомому телу.

– Хорошо! О, превосходно!

Звонкое «клак-клак-клак» бамбуковых рапир казалось боем барабана самой Сфинги, зовущего людей на войну, дробью кротал, задающих тон танца – танца, каждое па коего необходимо исполнить как можно быстрее.

– Берусь, Чистик! Берусь его поучить! Парень мне по сердцу!

Прыгая, едва не падая, в последний миг опираясь на тонкую тросточку, старик отражал все атаки Шелка легко, беззаботно, с огнем безумной радости в глазах.

В них-то, в эти глаза, Шелк, обезумевший в той же мере, только от злости, и направил очередной укол. Увы, бамбуковый клинок отлетел далеко в сторону, а хлесткий удар тоненькой трости по запястью начисто парализовал кисть. Рапира Шелка упала на парусиновый половик, острие клинка Меченоса уперлось в грудину.

– Ты мертв, патера!

Шелк в изумлении уставился на него, машинально потер запястье и, наконец, сплюнул старику под ноги.

– Ты сжульничал! Мне тростью бить запретил, а сам…

– Да! О да! – Старик подбросил тросточку в воздух и ловко отбил на лету. – Но разве я не сожалею? Разве сердце мое не рвется на части, переполненное стыдом? О, еще как, еще как! Я весь в слезах! Где ты предпочитаешь быть погребенным?

– В бою, патера, правил нет, – негромко сказал Чистик. – Никаких. Один жив, другой мертв, вот и все. Остальное не в счет.

Шелк набрал в грудь воздуха, но тут же опомнился, сглотнул и ответил:

– Понимаю. Поразмыслил бы над одним сегодняшним случаем всерьез – что следовало сделать сразу же, – понял бы много раньше. Разумеется, ты во всем прав, сударь. Вы оба абсолютно правы.

– Где ты учился? – осведомился Меченос. – У кого из мастеров?

– Ни у кого, – чистосердечно признался Шелк. – В детстве мы с товарищами порой рубились мечами из дранки, но настоящей рапиры я не держал в руках никогда.

Меченос, склонив голову на сторону, приподнял кустистую бровь:

– Вот даже так, а? Или, может, ты до сих пор злишься на мою уловку?

Допрыгав до трости Крови, он подхватил ее с пола (причем едва не упал) и бросил Шелку.

– Хочешь дать сдачи? Поквитаться со мной за желание сберечь твою жизнь? Лупи, не стесняйся!

– Разумеется, не хочу, Меченос. Напротив, благодарю тебя от всего сердца, – ответил Шелк, потирая покрытый коростой кровоподтек, оставленный на ребрах кинжалом Мускуса. – Твой урок мне весьма пригодится. Когда я могу прийти снова?

Старик погрузился в раздумья.

– Хорошее знакомство, патера. Стоящее, – заверил Шелка Чистик. – Он ведь любым оружием владеет мастерски, не только клинком. Мальчишка из харчевни за иголками для тебя к нему бегал, понимаешь?

– Утро, день, вечер? – спросил Меченос. – Вечера подойдут? Хорошо! Тогда, скажем, в иераксицу, а?

Шелк согласно кивнул.

– Хорошо, мастер Меченос. В иераксицу, после затени.

Чистик подал старику протез ноги и придержал его за локоть, пока он прилаживал к культе приемную гильзу.

– Видишь? – заметил Меченос, постучав по протезу рапирой. – Видишь, что я заслужил право так поступить? Что меня, было дело, тоже взяли обманом? Видишь, чем заплатил я за доверчивость, когда был так же молод, так же силен, как ты?

Покинув дом, Шелк с Чистиком вновь оказались на знойной, безмолвной улице.

– Сейчас, патера, подыщем тебе паланкин, – сказал Чистик. – Носильщикам заплачу – и пойду. Пора мне.

Шелк улыбнулся:

– Ну если уж я при такой-то лодыжке смог биться с этим чудесным старым безумцем, то домой и подавно дойду. Ступай, Чистик, и да сопутствует тебе благоволение Паса, а за меня не волнуйся. Благодарить тебя за все, сделанное для меня сегодня, даже не пробую: проговори я хоть до утра – и то не смогу… но расквитаюсь с тобой непременно. При первом же случае.

Чистик, осклабившись, хлопнул его по плечу:

– Не торопись, патера. Дело терпит.

– Так, вот эта улочка – Струнная, я ее знаю – должна вывести прямо на Солнечную, а там еще пара шагов на восток, и я у себя в мантейоне. Уверен, у тебя своих дел хватает, а посему – доброй ночи!

Пока Чистик не скрылся из виду, Шелк всеми силами старался идти ровно, но после позволил себе захромать, опираясь на трость Крови. За время поединка с мастером Меченосом он взмок от пота и радовался, что ночной ветер оказался не слишком пронизывающим.

Близится конец осени… Неужто город только вчера смочило дождем? Да, так и есть, вчера. Зима уже на носу, хотя подтверждает сие один лишь вчерашний ливень. По словам многих крестьян, собранный урожай столь скуден, что едва окупил труды: убийственный летний зной с каждым годом держится дольше и дольше, а в нынешнем году жара стояла просто ужасная… и ужасу этому, кстати заметить, не видно конца до сих пор.

А вот и Солнечная! Как ни была она широка, Шелк едва не проморгал нужный поворот. Завтра похороны – последний (возможно, он же и первый) мантейон Дриадели. Вспомнив, что рассказывал о ней Чистик, Шелк пожалел, что не был с нею знаком, хотя бы как Гиацинт. Удалось ли майтере обналичить чек Орхидеи? Надо бы выяснить. Возможно, она оставила записку… ну а насчет подметания мантейона ей напоминать ни к чему. Интересно, найдется ли еще на рынке рута по разумной цене? Нет, не так: найдется ли у торговцев рута вообще, за любые деньги? Скорее всего, да.

И…

Да, вот и обитель авгура, и мантейон позади, вот только дверь с Солнечной им же самим заперта на засов.

Прохромав наискось через Солнечную к садовой калитке, Шелк отпер и отворил ее, а после аккуратно запер за собой на замок. Но стоило ему сделать с полдюжины шагов по узкой тропинке, ведущей к обители, где не спал, не ел, не обитал никто, кроме него, из-за распахнутого окна донеслись голоса. Один из них, резкий, хриплый, то возвышался едва ли не до крика, то утихал, оборачиваясь неразборчивым бормотанием; другой же, через слово поминавший имена Паса с Эхидной, Иеракса, и Мольпы, и всех прочих богов, казался странно знакомым.

Остановившись у крыльца, Шелк прислушался и устало опустился на старую, истертую каменную ступеньку. Второй голос… да, второй голос, вне всяких сомнений, принадлежал ему самому.

– …чьей волей из почвы вырастают хлеба, – вещал этот второй голос. – Вы, мелюзга, все сие видели много раз, иначе сочли бы чудом из чудес!

Действительно, то была его проповедь, произнесенная с амбиона не далее как в прошлую мольпицу, или, скорее, пародия на нее. Хотя, возможно, со стороны он вправду и выглядел, и говорил не менее глупо… и до сих пор, несомненно, отнюдь не блещет умом.

– Посему, когда зрим мы деревья, пляшущие на ветру, нам надлежит вспоминать о ней, и не только о ней, но такоже о ее матери, ибо без ее матери не бывать бы у нас ни самой ее, ни деревьев, ни даже плясок!

Все верно, так он и говорил. Болтовня эта – его собственные слова, без изъятий и искажений. Очевидно, Иносущий не только говорил с ним, но неким образом разделил его надвое: на патеру Шелка, живущего здесь, сию минуту разглагольствующего в стенах душной, затхлой селларии, и на него самого, не слишком удачливого вора, врага и орудие Крови, друга Чистика, носящего за поясом брюк азот, одолженный шлюхой, а в кармане – ее золоченый игрушечный иглострел…

И всей душой жаждущего, ждущего новой встречи с ней.

– Шелк… хор-роший! – объявил резкий голос.

Возможно, только о каком Шелке речь? О том или об этом, о нем? О Шелке с азотом Гиацинт в руке, неосознанно выхваченном из-под рубашки? О Шелке, боящемся, ненавидящем Мускуса, снедаемом жаждой прикончить его?

Да, но сейчас-то кого бояться? Тот, другой Шелк не причинит зла даже мыши – недаром же раз за разом откладывает приобретение змеи для охоты на крыс, живо воображая себе их страдания! Хотя столкновение с тем Шелком, которым совсем недавно был он сам, столь памятным и с виду, и по голосу… пожалуй, это и вправду страшно. Неужто он в самом деле превратился в кого-то другого?

Нащупав в кармане увесистый сверток, вложенный Чистиком в его ладонь, Шелк рывком разорвал бумагу. С полдюжины игл, оброненные, рассыпались под ногами, а прочие хлынули в отворенный магазин, будто вода. Стоило отпустить ручку защелки, крышка вернулась на место. Теперь иглострел готов к бою. На всякий случай. Если потребуется.

Патера Шелк и Шелк «ночной стороны»… Внезапно Шелк осознал, что второй откровенно презирает первого, но в то же время изрядно ему завидует.

Между тем его собственный голос за окном обители не умолкал, разносился по саду эхом:

– Во имя всех бессмертных богов, даровавших нам все, что имеем…

Да, только как же странны порой их дары! Вот он спас свой мантейон или, по крайней мере, отсрочил его погибель, но сейчас, вслушиваясь в речь местного авгура, чувствовал, что на самом-то деле спасать мантейон вовсе не стоило, пусть он и послан его спасти…

Помрачнев лицом, он поднялся, сунул азот за пояс, опустил в карман иглострел и сверток с остатком игл и отряхнул зад от пыли.