Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Казалось, перед затуманенным, блуждающим взором Шелка проплывает весь круговорот от края до края: высокогорья, равнины, джунгли, иссохшие степи, саванна и пампа… Игрушка сотни досужих ветров, швыряемый токами воздуха из стороны в сторону, но совершенно спокойный, он летел над всем этим с такой скоростью, на такой высоте, что голова шла кругом. Грозовая туча легонько толкнула в плечо; далеко-далеко, шестью дюжинами лиг ниже, промелькнул, точно черная стрекоза с полупрозрачными ажурными крыльями, одинокий летун…

Но вот черная стрекоза исчезла в еще более черной туче, в завесе далеких голосов, в густой волне запаха мертвечины.

Поперхнувшись собственной рвотой, Шелк закашлялся, сплюнул; ужас, взвившийся ввысь с вращающейся внизу земли, вцепился в него, точно сокол в добычу, вонзил ледяные когти в самые важные, самые уязвимые места. Стоило моргнуть, весь круговорот в мгновение ока перевернулся вверх дном, словно подхваченная ветром корзина или бочонок на гребне штормовой волны. Небесные земли, мирно плывшие своим путем, поднялись на дыбы; неровная, неподатливая твердь, служившая ему ложем, ухнула вниз. Закружившаяся сильнее прежнего, голова загудела, заныла, плечо и обе ноги опалило, точно огнем.

Подхлестнутый болью, Шелк приподнял голову, сел.

Губы его оказались мокры от слюны пополам с блевотиной, а перепачканные черные ризы, казалось, провоняли ею насквозь. Неуклюже утерев онемевшими пальцами рот, Шелк вытер ладонь о подол и вновь сплюнул. В левое плечо больно впился серый каменный угол мерлона. Птица, с которой он бился, тот самый «белоглавый», о котором предупреждала Мукор, исчезла, как не бывало.

«А может, – подумалось Шелку, – эта ужасная птица мне просто почудилась?»

Поднявшись, он пошатнулся и рухнул на колени. Веки сомкнулись сами собой. Да, все это ему просто приснилось. О боги, каких только кошмаров не породит измученный, истерзанный разум… ужасная птица; слепящие взоры рогатых зверей; несчастная, худая как щепка безумица; черная веревка из конского волоса, слепо взвивающаяся к новым и новым высотам; безмолвный лес; дюжий грабитель с парой наемных ослов; мертвое тело, распростертое под покачивающимся лампионом, свисающим с потолка… однако теперь он проснулся, наконец-то проснулся. Ночь миновала, он стоит на коленях возле собственного ложа в обители авгура на Солнечной улице, снаружи вот-вот забрезжит ростень, наступит сфингица, а значит, ему уже пора возносить утреннюю молитву Воительнице Сфинге.

– О божественная повелительница разящих клинков и войск, собирающихся под знамена… мечей и…

Тут он, терзаемый новым приступом рвоты, рухнул ничком, едва успев опереться ладонями о теплую ребристую черепицу.

Во второй раз Шелк, наученный горьким опытом, попробовал встать, лишь убедившись, что, поднявшись на ноги, не упадет. Еще до того, как ноги хоть немного окрепли, пока он, дрожа всем телом, лежал у зубцов, утренняя заря, померкнув, угасла. Ночь… снова ночь… ночь фэалицы, и несть ей конца. Дождя бы… дождь омоет лицо и одежду, очистит мысли… Подумав об этом, Шелк принялся молить о дожде – по большей части Паса с Фэа, но и Сциллу, конечно, тоже, ни на минуту не забывая, сколь много людей (причем куда лучше его) взывали к богам по много более важным поводам. Сколь долго они молились, сколько принесли посильных (а посему крайне скудных) жертв, омывая образы Всевеликого Паса средь гибнущих садов, средь иссохших полей кукурузы, и что же? Не вымолили ни капли.

Ни капли дождя, ни даже раската грома…

Откуда-то издали донеслись взволнованные голоса, через слово поминающие Иеракса. Видимо, кто-то умер – возможно, человек, а может, зверь.

– Иеракс… Иеракс, – повторял Перышко в палестре неделей или двумя раньше, силясь припомнить какой-либо факт, связанный со знакомым именем Бога Смерти. – Иеракс – он как раз средний.

– Средний из сыновей Паса с Эхидной, Перышко, или из всех их детей?

– Из всего их семейства, патера. У них же всего двое мальчишек, – отвечал Перышко, также один из двух сыновей в семье. – Иеракс и Тартар.

Умолкнув, Перышко замер, со страхом ожидая поправки, но он, патера Шелк, улыбнулся, кивнул в знак одобрения.

– Тартар – самый старший, а Иеракс – самый младший, – осмелев, продолжал Перышко.

Мерный кубит майтеры звонко щелкнул о кафедру.

– Просто «старший и младший», Перышко: ты же сам сказал, что их всего двое.

– Иеракс… Иеракс! – воскликнул кто-то далеко внизу, по ту сторону зубцов.

Шелк поднялся. Голова болезненно ныла, онемевшие ноги слушались плоховато, но приступы тошноты вроде бы сошли на нет. Дымоходы (теперь совершенно одинаковые на вид) и манящая к себе крышка чердачного люка казались немыслимо, невообразимо далекими. Пошатываясь, с трудом одолевая головокружение, Шелк обхватил обеими руками ближайший мерлон и взглянул за зубцы, мимоходом, словно речь шла совсем не о нем, отметив, что его правое предплечье кровоточит, обильно орошая кровью серый камень.

На террасе, в сорока с лишним кубитах ниже, стояли неровным кружком, глядя на что-то у самых ног, трое мужчин и две женщины. Около полуминуты (причем полуминуты весьма затяжной) Шелк не мог разглядеть, что привлекло их внимание. Наконец еще одна, третья женщина отпихнула одного из них в сторону, тоже взглянула под ноги и отвернулась, словно охваченная отвращением. Все шестеро о чем-то заговорили и совещались до тех пор, пока к ним не подошел латный стражник с фонарем.

Поверх каменных плит лежала мертвой та самая птица, белоглавый, о котором предупреждала Мукор. Наполовину раскинувший в стороны неровно подрезанные крылья, противоестественно изогнувший назад длинную белую шею, он показался Шелку куда меньше, чем во время схватки. Выходит, он все же прикончил белоглавого… либо тот сам разбился насмерть, упав с высоты.

Один из собравшихся вокруг мертвой птицы поднял взгляд кверху, увидел Шелка, указал в его сторону пальцем и выкрикнул что-то (что, Шелк не разобрал). Слегка замешкавшись и, может быть, испортив сим всю задумку, он помахал стоявшим внизу рукой, как будто тоже принадлежал к штату слуг, и поспешил ретироваться назад, к коньку крыши.

Люк вел в полутьму довольно просторного чердака, который Шелк уже видел, в затянутую паучьими тенетами пещеру, изрядно загроможденную изветшавшей мебелью и разбитыми ящиками. Глухой лязг первой из железных ступенек под ногой пробудил к жизни несколько слабеньких светочей, но, стоило только ступить на вторую, один из них моргнул и погас. Да, тут есть где спрятаться… вот только, если тот человек с террасы поднимет переполох, чердак начнут обыскивать в первую очередь. Одолев винтовую лестницу, Шелк окончательно отверг эту идею, с некоторым сожалением поспешил прямо к следующей – широкой дощатой лестнице, сбежал вниз и оказался на верхнем этаже главного здания виллы.

Узкая дверь, занавешенная гобеленом, вывела его в широкий, роскошно обставленный коридор, прямо к огороженному резными перилами лестничному проему. Откуда-то снизу доносилась неспешная, учтивая светская беседа. Неподалеку от лестничной площадки, в затейливом золоченом кресле алого бархата, сидел толстяк в строгом вечернем костюме. Скрещенные локти толстяка покоились на палисандровом столике, а поверх локтей покоилась его голова. Стоило Шелку приблизиться, негромко похрапывавший толстяк вздрогнул, вскинулся, в недоумении оглядел черные ризы Шелка и вновь опустил голову на скрещенные локти.

Устланная ворсистым ковром, эта лестница оказалась широкой, пологой, а вела в величавый, роскошный зал для приема гостей. Посреди зала стояли, поглощенные оживленной беседой, пятеро, одетые примерно так же, как спящий за столиком. Несколько держали в руках высокие бокалы. Встревоженным не выглядел ни один. Несколько дальше, за ними, зал для приема гостей завершался широкими, распахнутыми настежь двустворчатыми дверями: казалось, приемный зал Крови освещает наподобие абажура сама теплая, мягкая осень. Следовало полагать, это и есть парадный вход особняка, украшенный снаружи портиком, который Шелк изучал со стены, и действительно, стоило внимательнее оглядеть зал (отнюдь не перегибаясь через перила, не повторяя ошибки, совершенной на крыше, где он столь неразумно свесился вниз с зубцов, чтоб разглядеть безжизненное тело белоглавого, но с противоположной стороны коридора, прижавшись спиной к изваянию обнаженной второстепенной богини в два человеческих роста высотой), Шелк различил за дверьми, в темноте, призрачные очертания колонн.

Едва он устремил взгляд наружу, перед глазами сам собой возник знакомый образ увенчанного священным огнем алтаря, сердца его мантейона. За алтарем последовала обитель авгура, палестра, тенистая беседка, где Шелку случалось время от времени чересчур заболтаться с майтерой Мрамор. Что это? Уж не подсказка ли, не призыв ли спуститься вниз, как ни в чем не бывало пройти через зал, с улыбкой кивая всякому, кто б ни взглянул на него? Придет ли кому-то из этих людей в голову задержать его или позвать стражу? Похоже, вряд ли.

Горячая кровь из раны в правом плече заливала пальцы, пятнала роскошный, немалой цены хозяйский ковер. Покачав головой, Шелк быстро миновал лестницу и опустился в парное первому алое кресло с другой ее стороны. Пока рана в плече кровоточит, его легко сумеют разыскать по кровавым следам – от винтовой лестницы, ведущей на крышу, к лестнице на чердак и далее, вдоль этого самого коридора.

Распахнув ризы, он надорвал зубами подол рубашки и оторвал от него полосу ткани.

Хотя… А нельзя ли обратить этот кровавый след к собственной выгоде?

С этой мыслью Шелк поднялся на ноги, быстрым шагом, с силой сжимая и разжимая кулак, дабы усилить кровотечение, прошелся вдоль коридора, коротким лестничным пролетом спустился в южное крыло и здесь ненадолго остановился, чтоб перевязать рану и затянуть ткань узлом при помощи зубов, совсем как Кошак, тот самый силач из таверны «Петух». Убедившись, что повязка не съедет, он вернулся обратно, прошел мимо кресла, в котором сидел, мимо лестничной площадки, мимо спящего за столиком, мимо узкой, занавешенной гобеленом двери на чердак. Дальше, за парными образами двух низших божеств, Ганимедии с Катамитом, начиналась череда широких, далеко отстоявших одна от другой дверей, разделенных зеркалами в узорчатых рамах и амфорами с чрезмерно пышными букетами оранжерейных роз.

Едва Шелк приблизился к входу в северное крыло, из арки в конце коридора вышел офицер в мундире городской стражи. Заметив, что ближайшая из дверей приотворена, Шелк шагнул через порог и осторожно затворил ее за собой.

Дверь привела его в пятиугольную гостиную без окон, украшенную великолепными хрисоэлефантинами. Прижавшись спиной к двери, Шелк замер, в который уж раз за ночь напряг слух. Ни из коридора, ни из глубин комнаты не доносилось ни звука. Выждав еще немного, Шелк ступил на ворсистый ковер, пересек комнату и отворил одну из инкрустированных слоновой костью дверей.

За дверью оказался будуар – куда просторнее, куда более странной формы, чем гостиная. Платяные шкафы, пара кресел, довольно безвкусный, аляповатый образ Киприды с дымящейся, наполняющей комнату приторным ароматом ладана кадильницей у ног и белый туалетный столик со стеклом вместо зеркала. Казалось, едва он вошел, перламутровое мерцание стекла сделалось ярче, а стоило ему затворить дверь, в стекле заплясали, закружились вихрем разноцветные пятна.

Шелк без раздумий рухнул на колени.

– Сударь?

Подняв взгляд, Шелк обнаружил в стекле всего-навсего серое лицо смотрителя и начертал в воздухе символ сложения.

– Разве мне не явился один из богов? Я видел…

– Нет, сударь, я вовсе не бог, а лишь смотритель сего терминала. Чем могу служить, сударь? Не угодно ли тебе критически оценить цифровые улучшения собственного образа?

Обескураженный, Шелк поднялся на ноги.

– Нет, я… нет, не угодно. Благодарю, – пробормотал он, силясь припомнить, как Чистик обращался к смотрителю своего стекла. – Мне хотелось бы побеседовать кое с кем из друзей, если это не слишком затруднит тебя, сын мой.

(Не так, определенно не так!)

Парящее за стеклом лицо почтительно качнулось книзу.

– Будь добр, назови имя друга, и я попробую соединить вас.

– Чистик.

– А где же живет сей Чистик?

– В Орилье. Известно тебе, где это?

– Известно, сударь, а как же. Однако там проживает… пятьдесят четыре персоны по имени Чистик. Не мог бы ты прибавить к имени название улицы?

– Нет… увы, понятия не имею.

Устало поникнув головой, Шелк вытащил из-под туалетного столика небольшой, слегка засаленный табурет и сел.

– Весьма сожалею, что вверг тебя в такие хлопоты. Но если ты…

– С одним из Чистиков, живущих в Орилье, несколько раз беседовал мой хозяин, – перебил его смотритель стекла. – Несомненно, этот-то Чистик тебе и нужен. Попробую разыскать его.

– Нет, вряд ли, – возразил Шелк. – Нужный мне Чистик живет в бывшей лавке, а если так, значит, дом его находится на торговой улице, со множеством лавок по соседству и тому подобного. Или, по крайней мере, на улице, где некогда имелось множество лавок. Да, и еще она вымощена булыжником, – прибавил он, вспомнив грохот тележных колес, доносившийся из-за окон. – Поможет ли все это в поисках?

– Да, сударь. Это и есть Чистик, с которым порой беседует мой хозяин. Что ж, поглядим, дома ли он сейчас…

Лицо смотрителя померкло, сменившись изображением скомканных одеял поверх кровати Чистика и ночного горшка под кроватью. Однако вскоре картинка словно бы вспухла, причудливо округлилась, и Шелк увидел в стекле тяжелый деревянный стул, с которого отпускал Чистику грехи, а после, в то время как Чистик исповедовал его самого, стоял перед ним на коленях. Странное дело, но, обнаружив памятный стул на месте, он отчего-то воспрянул духом.

– Боюсь, Чистик не может ответить, сударь. Оставить ли сообщение для него моему подобию?

– Д-да, – потирая щеку, пробормотал Шелк. – Будь добр, попроси его передать Чистику, что я весьма, весьма благодарен ему за помощь и, если со мной ничего не случится, с превеликим удовольствием расскажу майтере Мяте, как славно он мне удружил. Передай также, что он пока рассказал лишь об одном из благодеяний, которые мне надлежит совершить во искупление грехов, хотя назначенная им епитимья подразумевает два либо три… то есть минимум два. Попроси его сообщить, в чем состоят остальные, и… э-э…

Тут Шелку (увы, слишком поздно) вспомнилось, что Чистик просил не упоминать его имени тому красавчику, мальчишке, подошедшему к стеклу Крови.

– Скажи-ка, сын мой. Ты поминал о своем хозяине. Кто он таков?

– Кровь, сударь. Тот самый, у кого ты в гостях.

– Так-так, понимаю. А где я сейчас? Не в его ли, случайно, личных покоях?

– Нет, сударь. Ты в покоях моей хозяйки.

– Расскажешь ли ты Крови, что я просил передать… э-э… человеку, живущему в Орилье?

Смотритель без тени улыбки кивнул:

– Разумеется, сударь, если он того пожелает.

– Понимаю, понимаю, – с замершим сердцем, предвкушая провал, пробормотал Шелк. – Тогда вдобавок сообщи, пожалуйста, Чистику, откуда я пытался поговорить с ним, и передай: пусть будет осторожен.

– Всенепременно, сударь. Это все?

Шелк спрятал лицо в ладони.

– Да. Благодарю тебя. Хотя нет, постой, – спохватился он, вскинув голову. – Мне нужно укрытие. Надежное укрытие и оружие.

– Осмелюсь сообщить, сударь, – заметил смотритель, – прежде всего тебе настоятельно требуется как следует перевязать рану. При всем моем уважении, сударь, ты пачкаешь наш ковер.

Взглянув на правую руку, Шелк обнаружил, что это сущая правда. Успевшая пропитать полосу черной ткани, считаные минуты назад оторванной от рубашки, насквозь, кровь алыми ручейками струилась к локтю.

– Как нетрудно заметить, сударь, в этой комнате, кроме двери, которой ты вошел сюда, имеются еще две. Та, что от тебя слева, ведет в бальнеум. Насколько мне известно, хозяйка хранит медицинские принадлежности именно там. Что же до…

Вскочив на ноги с такой поспешностью, что опрокинул табурет, Шелк бросился в левую дверь и продолжения не расслышал.

Бальнеум оказался куда просторнее, чем он ожидал, с нефритовой ванной, способной свободно вместить изваяние обнаженной богини, украшавшее верхнюю площадку лестницы, и отдельным ватерклозетом. В солидных размеров шкафчике обнаружилось ошеломляющее множество аптекарских склянок, олла с густой, лилового цвета мазью, в которой Шелк без труда узнал популярное обеззараживающее средство, рулон марли и марлевые салфетки всевозможной величины. Срезав при помощи нашедшихся здесь же небольших ножничек пропитанную кровью ткань, он смазал лиловым снадобьем рваную рану, оставленную клювом белоглавого на плече, и со второй попытки сумел надежно перевязать ее. С прискорбием оценив урон, нанесенный рубашке, он обнаружил, что птичьи когти изрядно расцарапали грудь и живот. С каким же облегчением он промыл и смазал мазью длинные царапины, сумев пустить в ход не одну – обе руки!

Отертая о ризы блевотина засохла на черной ткани неаппетитными желтоватыми мазками. Сняв ризы, Шелк тщательно отстирал их в лавабо, выжал, разгладил, насколько сумел, высушил меж двух больших полотенец, оделся и внимательно осмотрел себя в зеркале. Что ж, если свет не слишком ярок, а смотрящий не слишком придирчив, пожалуй, сойдет…

Вернувшись в будуар, он присыпал испятнанный кровью ковер порошком наподобие пудры, обнаруженным на туалетном столике.

– Весьма интересно, сударь, – заметил смотритель, наблюдавший за ним как ни в чем не бывало.

– Благодарю, – откликнулся Шелк, защелкнув пудреницу и вернув ее на прежнее место.

– Неужели пудра обладает очищающими свойствами? Я о сем даже не подозревал.

Шелк отрицательно покачал головой:

– Если и да, мне о таковых неизвестно. Это только затем, чтоб кляксы не бросались в глаза и не встревожили тех, кто может сюда войти.

– Весьма умно, сударь.

– Сумел бы придумать что-либо лучшее, не стал бы мусорить, – пожав плечами, пояснил Шелк. – Помнишь, когда я вошел, ты сказал, что ты вовсе не бог? Разумеется, я это знал. У нас в… в палестре, где я учился, тоже имелось стекло.

– Не угодно ли тебе, сударь, поговорить с кем-то еще?

– Пока нет. Речь не об этом. В те времена я однажды удостоился позволения воспользоваться нашим стеклом, и меня… впрочем, не одного меня, всех нас – помнится, некоторые обсуждали это как-то под вечер… весьма поразило, насколько стекло схоже со Священным Окном. Схоже во всем, кроме, конечно, величины: размер у всех Священных Окон один, восемь на восемь кубитов. Ты с ними хоть сколько-нибудь знаком?

– Нет, сударь.

Шелк поднял с пола опрокинутый табурет и вновь подсел к столику.

– Еще разница в том, что при Священных Окнах нет смотрителей.

– Какая жалость, сударь.

– Действительно, – согласился Шелк, потирая двумя пальцами щеку. – Однако в Священных Окнах порой появляются бессмертные боги.

– Вот как?!

– Именно так, сын мой. Правда, я в жизни не видел ни одного, а обычные – то есть не облеченные саном авгура либо сибиллы – люди не могут видеть богов вообще. Голоса их слышат нередко, однако видят лишь коловращение красок.

Лицо смотрителя побагровело, словно кирпич.

– Вроде этого, сударь?

– Нет, нет, совсем непохоже. Я о другом. Насколько мне известно, люди, способные видеть богов, также видят вначале коловращение красок. Вихрь цветных пятен. С него-то и начинается теофания. Затем появляется бог, а после, когда бог исчезает из виду, в Окне на короткое время вновь возникает вихрь цветных пятен. Все это досконально, подробно описано Ручейником Правоверным почти два века тому назад. На протяжении долгого жития он стал свидетелем теофаний Эхидны, Тартара, Сциллы и, наконец, самого Всевеликого Паса, а сопутствовавшую богоявлениям игру красок назвал Священной Радугой.

– Поразительно, сударь, однако, боюсь, ко мне сие никак не относится. Позволь, сударь, я покажу, что делаю сам? Вернее сказать, что сам я проделываю очень и очень часто. Вот, полюбуйся.

Паривший посреди стекла лик смотрителя исчез, уступив место весьма симпатичному на вид человеку в черном. Рубашку его украшало множество прорех, под разорванной тканью белели марлевые повязки, однако Шелк узнал в этом человеке себя лишь после того, как шевельнулся, а человек в стекле точно повторил его движение.

– Это же… Неужели? – выдохнул он, подавшись к стеклу всем телом. – Нет, но…

– Благодарю, сударь, – с поклоном ответил его образ. – Всего лишь первая попытка… хотя, на мой взгляд, довольно успешная. В следующий раз должно выйти лучше.

– Будь добр, убери это. Поверь, я и без того сверх меры впал в грех тщеславия.

– Как пожелаешь, сударь, – покорно согласился его образ. – Я вовсе не имел в виду ничего непочтительного. Просто стремился продемонстрировать, каким образом чаще всего служу хозяйке. Не желаешь вместо себя самого взглянуть на нее? Показать одно из прежних ее подобий – дело вовсе не сложное.

Шелк покачал головой.

– Из прежних… а точнее, утраченных? Не стоит. Будь добр, вернись к обычному виду.

– Как пожелаешь, сударь.

Лицо Шелка в стекле утратило синеву глаз и смуглость щек, напрочь лишилось шеи с плечами, черты его сделались грубее, площе.

– Так вот, возвращаясь к разговору о божествах… несомненно, я рассказал немало того, что ты и так уже знаешь?

– Нет, сударь. О божествах, сударь, я не знаю практически ничего. На сей предмет посоветуйся лучше с кем-либо из авгуров.

– Тогда, сын мой, давай поговорим о смотрителях. Уж о них-то ты, несомненно, знаешь куда больше, чем всякий другой. В конце концов, ты сам – смотритель.

– Служба мне в радость, сударь.

– Значит, нам обоим весьма и весьма повезло. Когда я был у… в доме одного знакомого мне человека, обладателя такого же точно стекла, он вызвал смотрителя, хлопнув в ладоши. Это обычный способ?

– Да, сударь. Хлопок в ладоши либо легкий стук по стеклу, однако все мы, позволю себе признаться, безусловно, предпочитаем первое.

– Понятно, – пробормотал Шелк, кивнув собственным мыслям. – А другие способы есть?

– Правду сказать, мы появляемся при любом громком звуке, сударь, дабы проверить, все ли в порядке. К примеру, обнаружив в доме пожар, я немедля уведомлю о несчастье хозяина либо его мажордома, а также предупрежу об опасности гостей.

– А время от времени, – подхватил Шелк, – ты, надо думать, заглядываешь в эту комнату даже без вызова и безо всякого громкого звука, не так ли?

– Нет, сударь.

– То есть просто затем, чтоб проверить, все ли спокойно, ты здесь не появляешься?

– Нет, сударь. Уверен, хозяйка сочла бы подобное непозволительно грубым вторжением в ее личную жизнь.

– Войдя в эту комнату, – продолжал Шелк, – я, сколько мне помнится, не наделал никакого шума, достойного называться громким. В ладоши вовсе не хлопал, по стеклу не стучал, однако же ты появился. Коловращение красок… а затем в стекле возникло твое лицо. И вскоре после ты сообщил мне, что не имеешь с богами ничего общего.

– Ты затворил дверь, сударь.

– Крайне осторожно, – возразил Шелк, – так как совсем не хотел потревожить твою хозяйку.

– Весьма деликатно с твоей стороны, сударь.

– И тем не менее звук, изданный затворяемой дверью, вызвал тебя? Сдается мне, в таком случае ты должен откликаться практически на любой звук, пусть даже самый тихий.

– Я вправду не могу объяснить, что меня вызвало, сударь.

– И это, сын мой, наводит на определенные мысли.

Лицо смотрителя качнулось книзу, обозначая кивок.

– Согласен, сударь: вполне возможно, так оно и есть. В таком случае, позволь, я придам твоим мыслям новое направление. Мой тебе совет: не углубляйся в этот вопрос далее, сударь. Твоя настойчивость пропадет втуне. Прежде чем удалиться в бальнеум, ты, сударь, интересовался оружием и надежным укрытием. Последним вполне может стать один из наших платяных шкафов.

– Благодарю тебя.

Однако, заглянув в ближайший, Шелк обнаружил, что шкаф до отказа набит пальто и платьями.

– Что же до оружия, сударь, – продолжил смотритель, – нечто полезное ты сможешь найти в моем нижнем левом ящике, под стопкой чулок.

– Надеюсь, второй совет окажется полезнее первого, – буркнул Шелк, затворяя дверцу шкафа.

– Покорнейше прошу простить меня, сударь. Очевидно, в недавнее время хозяйка совершила немало покупок, о коих я не был извещен.

Однако Шелк уже не слушал его извинений: из коридора донеслись гневные, взволнованные голоса. Приоткрыв дверь в гостиную, он крепко стиснул в ладони стеклянную дверную ручку, замер, прислушался. Казалось, стук его сердца слышен далеко за пределами будуара… но вот голоса стихли где-то вдали.

– Ты собираешься уходить, сударь?

– По-моему, ты говорил что-то о левом ящике.

– Да, сударь. Нижний из ящиков по левую руку от тебя. Однако я ни в чем не ручаюсь, сударь. Хозяйка держит… или, вернее сказать, не так давно держала там небольшой иглострел. Вполне возможно, она…

Шелк, не дослушав его, выдернул ящик наружу, запустил руку под сотню, не меньше, пар дамских чулок и нащупал под ними не один, а целых два металлических предмета.

– Хозяйка прискорбно часто забывает о предохранителе, сударь. Советую прежде всего, соблюдая надлежащую осторожность, проверить, в нужном ли он положении.

– Я даже не знаю, что это, – проворчал Шелк, с опаской извлекая из-под груды чулок первую находку.

Действительно, находка оказалась иглострелом, совсем маленьким, целиком укладывавшимся на ладонь, украшенным тонкой гравировкой и позолотой. На костяных, величиной с большой палец, щечках рукояти поблескивали гиацинты из золотой проволоки, а у основания целика с казенной части ствола замерла над золотым прудом в ожидании рыбы миниатюрная цапля. На миг Шелк тоже замер, позабыл все тревоги, пораженный безукоризненным мастерством неведомого художника, не скупясь вложившего в иглострел собственный дар. Да, такой красотой не мог бы похвастать ни один из самых дорогих, почитаемых предметов в его мантейоне!

– Случайный выстрел может разбить мое стекло, сударь.

Шелк машинально кивнул.

– Видывал я иглострелы… только сегодня вечером – целых два, и каждый мог бы проглотить этот целиком.

– Однако с устройством предохранителя ты, сударь, по собственным же словам, незнаком. По обе стороны иглострела, который ты держишь в руках, имеются небольшие подвижные выпуклости. Будучи сдвинуты вверх, они предотвращают случайные выстрелы.

– А, эти, – сообразил Шелк.

Каждую из крохотных шишечек по бокам украшал гиацинт, такой же, как на щечках рукояти, но столь маленький, что его миниатюрные, безукоризненные соцветия казались вовсе уж микроскопическими. Стоило Шелку сдвинуть шишечку книзу, вторая сдвинулась вместе с нею сама собой.

– Теперь он может стрелять?

– Полагаю, да, сударь. Прошу, не направляй его в сторону стекла. Новых стекол, сударь, ныне взять неоткуда: искусство их изготовления осталось в прошлом, на…

– Однако соблазн очень и очень велик.

– В случае уничтожения данного стекла я лишусь возможности передать твое сообщение Чистику, сударь.

– Да, но в таком случае это и не потребуется. Вот этот гладкий стержень внутри кольца, надо думать, спусковой крючок?

– Полагаю, ты совершенно прав, сударь.

Шелк направил ствол иглострела в сторону платяного шкафа и нажал на спуск.

Негромкий резкий хлопок вроде щелчка детского кнутика, и…

– По-моему, с платяным шкафом ничего страшного не случилось, – заметил Шелк.

– Платяной шкаф хозяйки неживой, сударь.

– Представь себе, сын мой, я так и подумал.

Нагнувшись, Шелк оглядел дверцу шкафа внимательнее. В одной из полированных филенок обнаружилась дырочка немногим шире толщины волоса. Тогда Шелк вновь распахнул дверцу. На многих, хотя и не на всех, платьях, висевших рядком вровень с дырочкой, красовались прорехи, словно платья проткнуты тупым клинком чуть уже указательного пальца.

– Знаешь, сын мой, из этой штуки следовало бы расстрелять тебя, хотя бы ради Чистика, – сообщил он смотрителю. – Ты ведь, по сути, всего лишь машина вроде счетного табло в нашем игровом дворике.

– Да, сударь, я машина, но машина отнюдь не простая.

Кивнув собственным мыслям, Шелк сдвинул предохранитель вверх и опустил крохотный иглострел в карман.

Второй предмет, спрятанный под чулками, походил формой на букву Т. Цилиндрическую, неожиданно шероховатую на ощупь, его ножку не украшало ничего, кроме единственного гладкого выступа под перекладиной, а концы полированной перекладины легонько, плавно изгибались кверху. И ножка, и перекладина буквы Т казались противоестественно холодными (такое же впечатление нередко производят взятые в руки рептилии). Не без труда вытащив находку из-под чулок, Шелк осмотрел ее с искренним любопытством.

– Не уместно ли мне удалиться, сударь? – осведомился смотритель.

Шелк отрицательно покачал головой.

– Что это?

– Не знаю, сударь.

Глаза Шелка угрожающе, недоверчиво сузились.

– Скажи, сын мой, способен ли ты в крайнем случае, в особых обстоятельствах, лгать? Говорить заведомую неправду? Я довольно близко знаком с одной хемой, и она, согласно собственным же признаниям, на сие способна вполне.

– Нет, сударь.

– И положения все это ни на йоту не проясняет, – вздохнул Шелк, вновь усевшись на табурет.

– Полагаю, нет, сударь.

– Но что это за штука, я, кажется, догадываюсь, – продолжал Шелк, подняв повыше Т-образный предмет. Продемонстрированная смотрителю, его находка блеснула, словно полированное серебро. – И буду крайне признателен за подтверждение догадки вкупе с немногословным объяснением, как ею пользоваться.

– Боюсь, сударь, тут я тебе ничем помочь не смогу, однако твое мнение выслушаю с удовольствием.

– По-моему, это азот. Сам я их, разумеется, никогда прежде не видел, но в детстве часто разговаривал о них с другими мальчишками. Как-то летом все мы понаделали себе деревянных мечей и порою, в игре, воображали, будто вооружены азотами.

– Очаровательно, сударь.

– Ничего подобного, – проворчал Шелк, не сводя глаз со сверкающего самоцвета, венчавшего рукоять азота. – Что очаровательного в ораве кровожадных, точно тигрята, мальчишек? Как бы там ни было, азотом должно управлять существо, называемое демоном… впрочем, если тебе неизвестно, что такое азот, об этом ты, надо полагать, тоже не знаешь.

Парящее за стеклом лицо смотрителя качнулось из стороны в сторону, явив взгляду полное отсутствие головы позади.

– Не знаю, сударь, – подтвердил он. – Однако, если тебе, сударь, угодно укрыться, стоит ли с этим медлить? Мажордом хозяина во главе части домашней стражи уже обыскивает покои нашего этажа.

– Откуда ты это знаешь? – насторожился Шелк.

– Я вижу их, сударь. У меня имеются стекла и в некоторых других комнатах.

– С какой стороны они начали? С северного конца коридора?