Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Наковальня, подняв на него взгляд, улыбнулся от уха до уха:

– О-о, Росси! Да ты, я вижу, влюблен!

Сделав пару широких шагов назад, патера Шелк воззрился на запертую дверь с тем же отвращением, какое испытывал к себе самому и к собственной беспомощности. В конце концов, она ведь как-то да открывается! Ведь талос ее каким-то манером открыл! Открытая дверь вывела бы его к лестнице, ведущей наверх, в подпол венчающего утес святилища, а уж оттуда вполне возможно (быть может, даже нетрудно), открыв рот высеченного в полу образа Сциллы, выбраться наружу и вернуться в Лимну.

«Комиссары, – рассуждал Шелк, – и… о ком еще поминала та женщина? Да и судьи и им подобные явно приходят сюда на совещания с Аюнтамьенто».

Незадолго до того, как он зарубил азотом, лишил жизни…

(Взглянуть правде в глаза оказалось весьма нелегко, сколько б он, ничуть не греша против истины, ни твердил себе, что отнял чужую жизнь лишь ради спасения собственной.)

Незадолго до того, как пасть от его руки, талос обмолвился, что, будучи выгнан со службы Мускусом, вернулся сюда, к Потто, а под Потто, вне всяких сомнений, подразумевал советника Потто.

Таким образом, человек, вошедший в святилище и там исчезнувший, – наверняка комиссар, судья или еще кто-нибудь того же пошиба. И никакой тайны в его исчезновении нет: вошел, был замечен (предположительно, тем же талосом), возможно, показал некую тессеру, рот Сциллы у его ног открылся, и после спуска по лестнице пришедшего препроводили в некое место, очевидно расположенное где-то неподалеку, поскольку спустя полчаса талос вернулся на пост.

Все это выглядело предельно логично и самым очевидным образом демонстрировало: канцелярии Аюнтамьенто находятся где-то рядом. Мысль эта легла на плечи Шелка нелегким бременем. Как может он, гражданин и авгур, утаить от законных властей все, что сумел узнать о деятельности Журавля, пусть даже ради спасения мантейона?

С тяжелым сердцем он вновь повернулся к двери, запросто отворившейся перед талосом, но нипочем не желавшей отворяться перед ним. Ни замка, ни ручки, ни какого-либо еще управляющего механизма; сходящиеся лепестками к центру пластины пригнаны одна к другой так плотно, что плавные изгибы стыков почти не видны… Сколько Шелк ни орал диковинной двери «откройся», сколько ни перепробовал прочих подходящих к случаю слов – все без толку.

Охрипший, обескураженный, он принялся рубить и колоть дверь мерцающей дизъюнкцией клинка азота, пока лепестки не покрылись сеткой оплавленных рубцов, столь частой, что даже некто наподобие талоса, знающий их секрет, пожалуй, не смог бы заставить их разомкнуться. Всему этому сопутствовал оглушительный грохот; осыпавшихся со стен и потолка камней хватило бы, чтоб прикончить Шелка десять раз кряду; рукоять азота в скором времени разогрелась настолько, что обожгла ладонь… однако ж в пластинах запертой двери не появилось ни одного, пусть даже крохотного отверстия.

«Что ж, делать нечего», – подумал Шелк.

Как ни устал он, как ни проголодался, как ни расшибся, иного выбора не оставалось: придется идти вдоль туннеля в слабой надежде отыскать другой путь на поверхность. Раздосадованный, готовый в гневе восстать против Иносущего, а заодно и всех прочих богов, Шелк опустился на голый каменный пол и снял с лодыжки повязку, одолженную Журавлем.

«Журавль, – не без злости вспомнил он, – рекомендовал бить ею только о гладкие, ровные поверхности – к примеру, о генуфлекторий или о ковер…»

Несомненно, главная цель рекомендации Журавля состояла в предохранении мягкой, похожей на замшу поверхности повязки от лишнего износа. Если так, грубый каменный пол тут не годился, а Журавлю Шелк, как ни взгляни, оставался кое-что должен – не в последнюю очередь оттого, что задумал вытянуть из Журавля затребованную Кровью сумму, хотя Журавль уже не раз обошелся с ним по-дружески.

Вздохнув, Шелк сбросил ризы, сложил их вдвое, расстелил на полу и начал хлестать повязкой по сложенной ткани, пока повязка не разогрелась сильнее рукояти азота. Обмотав ею ногу, Шелк с трудом поднялся на ноги, оделся (в подземной прохладе, на непрекращающемся сквозняке, теплые ризы приятно грели не только тело, но и душу) и решительно двинулся в путь – в том направлении, которое вернее всего вело к Лимне.

Отправившись навстречу неизвестности, он начал считать шаги – дабы хоть приблизительно понимать, далеко ли ушел от входа. Счет поначалу вел молча, шевеля губами, а на каждой сотне разгибая очередной палец сжатой в кулак ладони, но вскоре обнаружил, что считает вслух. Негромкие отзвуки собственного голоса вкупе с сомнениями, разжал ли он кулак целиком единожды, отмерив пятьсот шагов, или дважды, насчитав целую тысячу, действовали успокаивающе.

Мало-помалу казавшийся всюду совершенно одинаковым туннель кое в чем да менялся, и вскоре перемены сделались столь любопытными, что Шелк, спеша изучить их, позабыл о счете. Местами природный песчаник уступал место крылокамню, разделенному швами через каждые двадцать три шага, подобно мерному кубиту. Кое-где ползучие светочи, откликающиеся на звук, окончательно вышли из строя, и тогда приходилось идти вперед в темноте. В такие моменты Шелк, пусть даже понимая, насколько глупы подобные страхи, никак не мог полностью избавиться от опасений свалиться в яму либо наткнуться на еще одного талоса (если не что-нибудь куда более устрашающее), поджидающего впереди. Дважды ему попадались на глаза двери из пластин-лепестков, точно такие же, как та, что преградила путь в комнату под святилищем Сциллы, и тоже накрепко запертые, а один раз коридор разделился на два, и он наугад свернул влево, после чего трижды миновал темные, довольно зловещие зевы боковых коридоров, ответвлявшихся вбок от выбранного.

Все это время ему неизменно казалось, что туннель ведет вниз, слегка под уклон, воздух становится прохладнее, а сырость на стенах обильнее.

На ходу он, перебирая четки, молился, а затем принялся увязывать расстояние, пройденное за три полных круга, с подсчетом шагов и наконец пришел к заключению, что шагов отмахал десять тысяч триста семьдесят – эквивалент пяти полных кругов на четках с нечетным десятком. В общей сложности, с первоначальными пятью сотнями (а может, и тысячей), получалось…

Лодыжка вновь начала изрядно побаливать. Освежив повязку, как в прошлый раз, Шелк вновь похромал вдоль туннеля. Теснота и мрак с каждым неверным шагом угнетали все сильней и сильней.

Нередко его охватывало мучительное, практически неодолимое желание повернуть назад. Казалось, позволь он азоту остыть, возьмись за дверь вновь, дверь наверняка не устояла бы, поддалась без труда, и он уж давно вернулся бы в Лимну. Чистик рекомендовал там несколько заведений… как же они назывались? И как назывались те, что попадались на глаза в поисках Хузгадо?

Впрочем, нет, местные харчевни рекомендовал не Чистик, а кучер голомероса. Одно назвал очень приличным, но дорогим, и называлось оно «Ржавый фонарь». В кармане лежит ни много ни мало семь карточек: пять осталось от прощания с Дриаделью, а еще две – от тех трех, что пожертвовал ему Кровь на исходе фэалицы. «Фартовый ужин» с Чистиком обошелся последнему в восемнадцать долек. Тогда это казалось несуразно огромной суммой, но в сравнении с семью карточками – сущий пустяк. Роскошная трапеза в одной из лучших гостиниц Лимны, удобная постель, обильный завтрак поутру… всего-то карточка, и еще сдача останется! И как же глупо не повернуть назад, не вернуться туда, откуда до всех этих благ жизни рукой подать!

В памяти сами собой, одно за другим всплыли с полдюжины слов, вполне годящихся для отпирания двери, однако оставшихся неопробованными: выпусти, разъединись, расступись, раздвинься, исчезни, отверзнись, в конце концов…

Однако гораздо хуже оказалось смутное, безосновательное ощущение, будто он уже повернул назад и идет не на север, к Лимне, а снова шагает на юг, и в любую минуту, за любым изгибом, за любым поворотом увидит убитого талоса.

Талоса, павшего от его рук… но напоследок словно бы отправившего его в могилу. Талос мертв, а сам Шелк погребен глубоко под землей. Еще немного, и он встретится с Дриаделью, со старым патерой Щукой и с собственной матерью в соответствующих стадиях разложения, уляжется рядом с ними на полу коридора (за выбором места дело не станет: ведь разницы-то – никакой), и они расскажут ему о многом, обо всем, что надлежит знать сущему среди мертвых, совсем как патера Щука в день первого появления на Солнечной рассказывал об окрестных лавках, о жителях квартала, о необходимости покупать рубашки и репу у немногих торговцев, хоть с какой-нибудь регулярностью посещающих жертвоприношения, об известных лгунах и мошенниках, коих следует остерегаться…

Раз откуда-то издали донеслось хихиканье, безумный смех без единой нотки веселья, добродушия, да и вообще хоть чего-либо человеческого – смех демона, пожирающего в непроглядной тьме собственную плоть.

Казалось, так, усталый, мучимый страхами, шел он вперед добрую половину дня, если не больше, и вот под ногами захлюпало. Судя по мутным отражениям неярких светочей, ползавших по потолку, считать пустяковыми масштабы потопа не стоило: вода заливала пол коридора, на сколько хватало глаз. В нерешительности остановившись у кромки чистого, неподвижного водоема, Шелк вынужден был признать, что еще через лигу-другую туннель, которым он шел столь долгое время, вполне может оказаться затопленным доверху.

Опустившись на колени, глотнув воды, он обнаружил, что здорово измучен жаждой. Против попытки встать правая лодыжка запротестовала так горячо, что Шелк вместо этого сел, не в силах более скрывать от себя самого, насколько устал. Похоже, надо бы отдохнуть часок прямо здесь… Наверху, вне всяких сомнений, уже темно, а патера Росомаха (которому наверняка не терпится взяться за шпионаж всерьез), надо думать, давно уж гадает, куда он мог пропасть. Майтера Мрамор, видимо, тоже в недоумении, а вот Чистик с Синелью, скорее всего, отправились в город, оставив для него весточку на остановке голомеросов…

Разувшись, Шелк с невероятным, неожиданным наслаждением растер ступни и – наконец-то! – улегся отдыхать. Грубый, шероховатый, не суливший ни малейших удобств, пол коридора отчего-то показался ему удобней любой постели. Очевидно, он поступил весьма мудро, воспользовавшись сей возможностью вздремнуть на заднем сиденье пневмоглиссера Крови. Благодаря бодрости, приданной кратким отдыхом, он уж точно не упустит ни единого преимущества, ни единой выгоды, обусловленной их причудливыми отношениями!

– Чересчур быстро гнать не могу! – предупредил пилот. – В ту сторону – ни-ни!

Однако вскоре, в то время как скоростной глиссер несется навстречу жидким, текучим далям, мать подойдет поцеловать его перед сном, а ему так нравится встречать ее бодрствующим, отчетливо отвечать: «И тебе доброй ночи, мама», – перед тем, как она уйдет!

Ну нет, до ее появления он не уснет. Не уснет…

Изрядно хмельная, Синель, пошатываясь, вывалилась из дверей «На всех парусах», заметила Чистика и замахала ему рукой:

– Эй ты! Ты, малый! Я тебя вроде знаю?

Стоило Чистику улыбнуться и помахать ей в ответ, Синель пересекла улицу и подхватила его под локоть.

– Ты же у Орхидеи бывал. Точно бывал. Много раз, и по имени я тебя помню. Наверняка. Как оно там… счас, счас само вспомнится. Слышь-ка, ты, часом, на меня не в претензии, а?

Подыгрывать в подобных случаях Чистик выучился с малолетства.

– Не-е, что ты, какие претензии? Фартово сработала. Бокальчик тебе поставить? – предложил он, ткнув большим пальцем за спину, в сторону «На всех парусах». – Бьюсь об заклад, вон там найдется уютный, тихий уголок!

– О, малый, правда? – Повиснув на его руке, Синель двинулась следом, прижалась бедром к его бедру. – Как тебя звать? Меня – Синелью. Я ж и тебя знать должна вроде бы, только, вишь, голова… совсем не соображает… а мы ведь на озере, да?

Оглядевшись, Синель звучно высморкалась при помощи пальцев.

– Воды уйма… я в конце одной из этих вот улиц видела… только, знаешь, друг, мне ж надо до ужина к Орхидее вернуться, а там и в большой зал пора. Не свезет – она, чего доброго, велит Окуню меня за порог вышибить.

Чистик искоса взглянул ей в глаза.

– Вот слово-лилия, Дойки? – спросил он, переступая порог «На всех парусах». – Ты ничего не помнишь?

Синель, уныло кивнув, плюхнулась за ближайший столик. Огненные кудряшки ее тряслись мелкой дрожью.

– Ага… и колотит ишь как… совсем развезло. У тебя нюхнуть нет?

Чистик отрицательно покачал головой.

– Всего понюшка, и целая ночь задаром, а?

– Да дал бы, если б была, но нету же, – ответил Чистик.

К их столику, сдвинув брови, подошла буфетчица.

– Веди-ка ее еще куда-нибудь.

– «Красный ярлык» и воды, – распорядилась Синель. – И не смешивать.

Буфетчица выразительно покачала головой:

– Я и так налила тебе больше, чем следовало.

– А я все деньги тебе отдала!

Чистик выложил на стол карточку.

– Открой-ка мне счет, дорогуша. Зовут меня Чистиком.

Хмурая гримаса исчезла с лица буфетчицы, словно по волшебству.

– Слушаюсь, сударь.

– Мне принеси пива. Лучшего. Ей – ничего.

Синель протестующе подняла брови.

– Я тебе где обещал бокальчик? На улице, так? А сейчас мы на улице? Нет.

Махнув рукой, Чистик отослал буфетчицу.

– Вот как тебя звать! – торжествующе воскликнула Синель. – Чистик! Говорила же, вспомню!

Чистик склонился к ней:

– Патера где?

Синель утерла запястьем нос.

– Патера Шелк. Ты уехала сюда с ним. Куда его подевала?

– А-а, да… да. Помню такого. Он заходил к Орхидее, когда… когда… Чистик, мне нюхнуть надо. Страсть как надо. Деньги у тебя есть. Ну, пожалуйста, а?

– Потерпишь минутку, может, и угощу. Мне еще пиво не принесли. А пока слушай меня внимательно. Ты здесь сидела какое-то время. Лакала «Красный ярлык». Верно?

Синель кивнула:

– Мне стало так…

Чистик до боли стиснул ее ладонь.

– Брось на жалость давить. До этого ты где была?

Синель тихонько икнула:

– Я все расскажу, всю правду. Только толку в ней никакого. Бред один. Если расскажу, понюшку мне раздобудешь?

Чистик сощурился:

– Говори живей. Послушаю, тогда и посмотрим.

Буфетчица поставила перед ним запотевший бокал темного пива.

– Лучшее. Самое холодное. Еще что-нибудь, сударь?

Чистик в нетерпении мотнул головой.

– Поднялась я, лохмать его, жуть как поздно, – заговорила Синель, – потому что с вечера гостей было валом, понимаешь? Просто на редкость. Только ты, Ухорез, не пришел. Вот видишь, теперь я тебя точно вспомнила. Жаль, тебя вчера не было…

– Знаю, – зарычал Чистик, вновь больно стиснув ее ладонь. – Сам знаю, что вчера туда не заходил. Дело говори!

– А еще надо было одеться, потому как нынче же похороны. Орхидея велела всем быть. Вдобавок я и тому долговязому авгуру обещала прийти… – Запнувшись, Синель снова икнула. – Как его звать, Ухорез?

– Шелк, – напомнил Чистик.

– Ага, верно. Шелк. Достала я из сундука лучшее черное платье – вот это, видишь? Оделась, в порядок себя привела. Из наших уйма вместе идти собирались, только меня не дождались, ушли уже. Пришлось их одной догонять. Можно мне чуточку, Ухорез? Всего глоточек, а? Пожалуйста.

– Ладно уж.

Чистик придвинул к ней через стол запотевший бокал, и Синель, отхлебнув пива, утерла губы запястьем.

– Вообще-то одно с другим лучше бы не мешать, а?

– Я осторожно…

Хмыкнув, Чистик забрал у нее бокал.

– Так. Ты отправилась на похороны Дриадели. Дальше что?

– Да, точно. Только прежде нюхнула как следует. Все, что оставалось, – раз, и нету. А как бы сейчас пригодилось…

Чистик глотнул пива.

– Ну, значит, пришла я в тот мантейон, а Орхидея с остальными уже там. Уже начали, но я нашла себе место, села, а потом… а потом…

– Что потом? – поторопил ее Чистик.

– Поднимаюсь, гляжу – все уже разошлись. А я только в Окно смотрела, понимаешь? Смотрю, а там просто Окно, и вокруг ни души, кроме парочки тех старых дамочек, а больше никого… никого… ничего…

Всхлипнув, Синель неудержимо расплакалась; широкие, плоские скулы ее заблестели от горячих слез. Чистик, пошарив в кармане, сунул ей не слишком чистый носовой платок.

– Спасибо, – пробормотала Синель, утирая глаза. – Я так перепугалась… и до сих пор боюсь. Ты небось думаешь, будто тебя боюсь, но знаешь, как здорово, когда рядом хоть кто-то есть… когда выговориться можно… хотя откуда тебе знать?

Чистик озадаченно почесал в затылке.

– Так вот, вышла я наружу, понимаешь? Гляжу, вокруг вовсе не город, не Солнечная улица и не одна из других, а те края, куда я маленькой бегала за жерухой, и нет со мной никого. Нашла то заведение, с зонтиками, а под зонтиками – столики, выпила то ли три, то ли четыре порции, и тут прилетает эта громадная черная птица, прыгает вокруг, тараторит что-то, почти как человек. Я в нее стопочкой швырнула, и меня выставили.

Чистик поднялся на ноги.

– Ты в птицу стопкой попала? Э-э, лохмать твою, нет, конечно. Идем. Показывай, где тут это заведение с зонтиками.

Путь к киновии преграждал крутой склон, поросший кустарником. Карабкаясь вниз, Шелк расцарапал лицо и ладони, изорвал одежду о шипы и острые обломки ветвей и, наконец, переступил порог. Майтера Мята, изрядно хворая, лежала в постели, и Шелк ненадолго обрадовался этому, совсем позабыв, что из мужчин в киновию вправе войти только авгур и лишь затем, чтоб даровать одной из ее обитательниц прощение богов. Снова и снова бормотал он их имена в уверенности, что и на сей раз о ком-то да позабыл, пока в киновию следом за ним не явился невысокий, пухлый аколуф (вроде бы соученик, однако по схоле Шелк его не запомнил) с известием: всем им-де нужно нанести визит Прелату, живущему на той же улице и также всерьез расхворавшемуся. Майтера Мята немедля поднялась с постели и объявила, что тоже пойдет к Прелату, однако под ее розовым пеньюаром не оказалось совсем никакой одежды – лишь металл тела, глянцевито поблескивавший сквозь тонкую ткань. Кроме того, пеньюар насквозь пропитался приторным ароматом масла из синей стеклянной лампадки, и Шелк велел сибилле одеться как подобает, прежде чем куда-либо идти.

На этом они с невысоким, пухлым аколуфом покинули киновию. Снаружи лил дождь – обильный холодный ливень, под которым Шелк тут же промерз до костей. На улице ждал паланкин с шестеркой носильщиков, и оба они заспорили, гадая, кому он может принадлежать, хотя Шелк был уверен, что хозяйка его – майтера Мрамор. Носильщики оказались сплошь стариками, один – слепцом; ветхий, выцветший, весь в прорехах, полог промок под дождем насквозь. Постыдившись требовать от стариков нести их, Шелк с аколуфом двинулись вдоль улицы к огромной белой постройке без стен, под крышей из тонких белых пластин, поставленных на ребро в ладони одна от другой, великое множество белой мебели внутри едва оставляло место, чтобы войти. Выбрав себе по креслу, Шелк с аколуфом уселись ждать.

Вышедший к ним Прелат оказался Мукор, безумной дочерью Крови. Сидя с ней под дождем, неудержимо дрожа, они начали обсуждать дела схолы: Мукор завела разговор о некоем затруднении, коего не могла разрешить сама, а обвиняла в нем Шелка…

Промерзший, окоченевший, Шелк сел, скрестил руки, сунув озябшие пальцы под мышки.

– Впереди будет суше, – заверила его Мукор. – Встретимся там, где спят био.

Прозрачная, словно вода, она сидела поверх водной глади, скрестив под собою ноги. Шелк раскрыл было рот, чтоб попросить ее вывести его из подземелий, однако при первых же звуках его голоса Мукор исчезла вместе с остатками сна, оставив на воде лишь отблески ряби, зеленоватой, словно болотная слизь. Если неподвижная чистая вода и отступила, пока он спал, перемены Шелк не заметил. Сняв чулки, он связал шнурками ботинки, повесил их на шею, повязку запихал в карман риз, полы риз затянул узлом вокруг пояса, а штанины брюк закатал до отказа вверх, уверяя себя самого, что ходьба вмиг поможет согреться, что, войдя в воду и продолжив путь, он непременно взбодрится.

Вода, как он и опасался, оказалась жутко холодной, но неглубокой. Казалось бы, сам холод леденящей кожу влаги должен поумерить боль в сломанной лодыжке, но всякий раз, стоило наступить на поврежденную ногу, кость отзывалась болью, будто пронзенная тонкой стальной иглой.

Негромкий плеск на каждом шагу пробуждал к жизни новые и новые светочи, освещавшие коридор далеко впереди, но, увы, весь он, куда ни достигал свет, был затоплен. Повредит ли вода повязке, Шелк точно не знал, но на самом деле не слишком-то в это верил: люди, которым хватило смекалки смастерить такое устройство, наверняка сумели защитить его от случайного намокания. Однако повязка принадлежала не ему, а Журавлю, и Шелк, пусть даже готовясь ради спасения мантейона обобрать Журавля до нитки, не желал рисковать исправностью его повязки только затем, чтоб уберечься от пустяковой боли.

Пройдя какое-то расстояние, он вдруг сообразил, что вполне может немного согреться, освежив повязку и снова спрятав ее в карман, и для пробы несколько раз хлестнул ею по стене коридора. Результат оказался в высшей степени удовлетворительным.

Слегка воспрянувший духом, Шелк с тоской вспомнил одолженную Кровью трость, украшенную головой львицы: оставшись при нем, она неплохо помогла бы разгрузить поврежденную лодыжку. Полдня (ну, может, чуточку больше) тому назад он был готов выбросить ее в озеро, объявив сей акт презрения жертвоприношением Сцилле, но Орев испугался его порыва и оказался прав: богиня, дав трости бой, одержала победу (над нею, а следовательно, и над сестрой, Сфингой), стоило только внести трость под купол ее святилища.

Очередной шаг распугал стаю фосфорически мерцающих водяных червей, в страхе бросившихся врассыпную, сверкнув под водой бледными серебристо-желтыми искорками. Вода здесь сделалась глубже, серые крылокаменные стены потемнели от сырости.

С другой стороны, павший от его рук талос также заявил, что служит Сцилле, но сия похвальба, весьма вероятно, означала всего лишь службу Вирону, священному граду Сциллы, каковому, кстати заметить, служил и сам Шелк, надеявшийся положить конец махинациям Журавля. По здравом же рассуждении, талос, несомненно, состоял на службе у Аюнтамьенто. В конце концов, святилище воздвиг не кто иной, как советник Лемур, а следовательно, в помещении под ним комиссаров и судей почти наверняка принимали советники… при том, что время от времени они непременно наведывались и в Хузгадо (не в местный – в настоящий, виронский). Не так давно Шелк сам видел портрет советника Лори, обращающегося к толпе горожан с балкона виронского Хузгадо…

Вдобавок и талос сказал, что ему пришлось вернуться к Потто!

Остановившись, Шелк поджал поврежденную ногу и, с некоторым трудом удерживая равновесие на здоровой, снова хлестнул повязкой о стену коридора.

Однако ж, если талос служил Аюнтамьенто (и, таким образом, с некоторой, вполне позволительной натяжкой, Сцилле), что он делал на вилле Крови? По словам Мукор, талос не только стерег территорию виллы за плату, но и мог быть подкуплен!

На этот раз Шелк обернул разогревшейся повязкой грудь под рубашкой и обнаружил, что повязка не сдавливает ребер настолько, чтоб затруднить дыхание, но тут…

Поначалу ему показалось, что вспышки боли в лодыжке каким-то неведомым образом отдаются в ушах. Однако вскоре рев набрал силу, а далеко-далеко впереди в темноте коридора забрезжила искорка света. Рассудив, что бежать, даже будь он способен бежать, некуда, а спрятаться негде, Шелк как можно плотнее прижался спиной к стене и стиснул в ладони азот Гиацинт.

Светлая точка обернулась слепящим огнем. Машина мчалась прямо к Шелку, склонив вниз голову, словно разъяренный пес. С ревом пронесшись мимо, она с ног до головы обдала Шелка ледяными брызгами и исчезла в той стороне, откуда он пришел.

Шелк с громким плеском поспешил вперед. Вода поднималась все выше и выше. По счастью, в тот самый миг, как из-за спины снова донесся рев и лязг металла, на глаза ему попался боковой коридор, довольно круто уходящий вверх.

Еще сотня широких, на редкость болезненных шагов, и вода осталась позади, однако Шелк осмелился сесть, перевязать ногу, надеть чулки и обуться не раньше, чем оставленный им коридор полностью скрылся из виду. Услышав за спиной шум – очевидно, рев той же самой машины, вновь мчащейся тем же коридором, он в страхе замер, прислушался, не сомневаясь, что машина непременно свернет за ним следом… однако машина промчалась мимо, и вскоре шум стих вдалеке.

Похоже, удача повернулась к нему лицом – или, скорее, кто-то из милосердных богов (быть может, Сцилла, простившая и трость сестры, принесенную в ее святилище, и предложение принести ей жертву, забросив трость в озеро?) решил явить ему благосклонность. Ведущий кверху, коридор не может тянуться чересчур далеко: под таким углом он наверняка вскоре достигнет поверхности, причем, вне всяких сомнений, где-либо неподалеку от Лимны, если не в самой деревушке. Мало этого, пролегает он выше уровня воды и, скорее всего, ниже уже не опустится…

Сунув азот за брючной пояс, Шелк раскатал засученные штанины и развязал полы риз.

Шагов он более не считал, но, пройдя еще немного, учуял явственный, щекочущий ноздри запах дровяного дыма. Нет, разумеется, к жертвоприношению, к благоуханию горящего кедра пополам с едкой вонью паленой шерсти, жира и мяса, этот запах не имел – не мог иметь – никакого касательства, однако…

Шелк вновь потянул носом воздух. Да, сходство просто-таки сверхъестественное. Настолько, что… неужели здесь, в этих древних туннелях, вправду вершатся обряды жертвоприношения?

Подойдя ближе к очередному светочу, он разглядел в неярком зеленоватом сиянии следы на полу коридора. Отпечатки подошв человека, обутого так же, как он, оставленные в тонком слое невесомых, сметенных в сторону легким касанием руки отложений…

Откуда они могли взяться? Не ходит ли он по кругу?

Шелк покачал головой. Коридор этот с самого начала круто поднимался вверх, а приглядевшись к следам и сравнив их с собственными, он сразу же понял, что отпечатки ног оставлены кем-то другим: и шаг много короче, и никакой хромоты, и ботинки заметно меньше, и каблуки не так сильно стоптаны с наружного края, как у него.

Светоч, под которым он изучал следы, оказался последним: дальше, за пределами освещенного круга, в коридоре царила непроглядная тьма. Чем бы осветить путь? Задумавшись, Шелк обыскал все карманы по очереди, но ничего подходящего не нашел. При нем имелся только азот Гиацинт, ее же иглострел, семь карточек с россыпью долек, которые он так и не удосужился сосчитать, четки, старый верный пенал (с несколькими перьями, крохотной скляницей чернил и двумя сложенными листами бумаги внутри), очки, связка ключей, а также подарок матери, наперсный гаммадион на серебряной шейной цепочке.

В носу засвербело так, что Шелк, не сдержавшись, чихнул.

Вонь дыма усиливалась, ноги начали на каждом шагу вязнуть в каком-то мягком, сухом порошке, и, мало этого, впереди, в каких-то нескольких шагах, показался тускло-красный огонек – точь-в-точь как те, что прискорбно редко встречали его поутру в топке кухонной плиты. Уголь… вне всяких сомнений, тлеющий уголь! Подойдя ближе, Шелк опустился на колени, немедля погрузившиеся в нечто мягкое, неразличимое в темноте, легонько подул и понял, что ничуть не ошибся. Свернув в жгут бумажный лист из пенала, он поднес кончик к разгоревшемуся угольку, и…

Пепел! Пепел повсюду…

Осветив коридор, Шелк обнаружил, что стоит на нижнем склоне громадной серой осыпи, с одной стороны перегородившей проход целиком, а с другой – поднимавшейся так высоко, что ему пришлось нагнуться, дабы не разбить макушку о каменный свод.

Спеша миновать узкий проем (как сделал его предшественник, оставивший в пепле следы), пока чахлый желтый огонек на кончике бумажного жгута не угас, Шелк устремился вперед. Путь оказался нелегким: здесь ноги вязли в пепле почти по колено, а от тончайшей пыли, взвившейся в воздух из-под подошв, отчаянно запершило в горле.

Шелк вновь чихнул, и на сей раз спереди, будто в ответ на его чих, донесся странный басовитый скрежет – куда громче, ниже, чем скрип сломанного механизма громадных часов, но в чем-то очень, очень ему сродни.

Между тем бумажный жгут догорел почти до самых пальцев. Перехватив бумагу поудобнее, Шелк раздул огонек и тут же бросил жгут под ноги: отсветы пламени отразились в двух парах глаз.

Прикрикнув на неведомых тварей, словно на крыс в обители, Шелк выхватил из-за пояса азот и махнул смертоносным клинком в направлении глаз. Наградой ему послужил пронзительный, страдальческий визг. Визгу немедля вторил грохот пулевого ружья и негромкий шорох лавины пепла, засыпавшего Шелка по пояс.

Ружье вновь подало голос. Гулкому грохоту выстрела сопутствовал отчаянный, почти человеческий крик. В мощном, слепящем луче, пронзившем насквозь клубы пепла, Шелк успел разглядеть существо – наполовину пса, наполовину демона, – промчавшееся мимо, подняв в воздух новые тучи пыли.

– Помогите! На помощь! – едва отдышавшись, закричал он.

Спустя пару минут к нему подошли двое солдат – могучих хемов, превосходивших его ростом на целых две головы. Приблизившись вплотную, солдаты бесцеремонно выдернули Шелка из кучи пепла.

– Ты арестован, – объявил первый, осветив лицо Шелка.

Луч света испускал не фонарь, и не свеча, и не любое другое из знакомых переносных осветительных приспособлений, и Шелк, от любопытства забывший о страхе, уставился на диковинное устройство во все глаза.

– Кто такой? – резко спросил второй.

– Патера Шелк из мантейона на Солнечной улице…

Безуспешно пытаясь отряхнуть одежду от пепла, Шелк вновь неудержимо чихнул.

– Как ты сюда попал, патера? Через спускной желоб? Руки держи на виду. Обе.

Шелк так и сделал, раскрыв ладони, дабы показать наглядно, что руки его пусты.

– Здесь запретная зона. Зона военного назначения. Что ты здесь делаешь, патера?

– Я… заплутал. Надеялся сообщить кому-нибудь из Аюнтамьенто о шпионе, засланном в Вирон из некоего чужого города, но заблудился в этих коридорах, а затем… – Не находя слов, Шелк ненадолго умолк. – А затем… все это.

– Тебя вызывали? – осведомился первый солдат.

– Оружие есть? – подхватил второй.

– Нет, меня никто не вызывал. Да, в кармане брюк у меня иглострел… совсем маленький, – глуповато улыбнувшись, уточнил Шелк.

– Ты собирался стрелять из него по нам?

В вопросе первого солдата чувствовалось удивление, граничащее с насмешкой.

– Нет. Я опасался шпиона, о котором упомянул. По-моему, у него могут иметься сообщники.

– Вынь иглострел, патера, – велел первый солдат. – Любопытно взглянуть.

Шелк нехотя предъявил обоим иглострел.